Андрей Анатольевич Посняков 
Орда (Тетралогия)

Орда – 

«Орда (Тетралогия)»: Издат. дом «Ленинград»; Санкт-Петербург; 2013
ISBN 978-5-516-00169-7
Аннотация

Влиятельный советский генерал, фронтовик Иван Дубов, умерев в 1972 году, обретает новую жизнь в далёком прошлом. Теперь он видит монгольские степи глазами паренька из захудалого кочевого рода найманов. Много сил пришлось потратить Баурджину-Дубову, чтобы из нищего изгоя превратиться в уважаемого степного князя — нойона, получив этот титул от самого Чингисхана. Переселенец из двадцатого века поначалу даже хотел его убить, считая прямым виновником монголо-татарского ига. Однако действительность оказалась ничуть не похожей на то, о чём он читал в советских учебниках. Не дремлют враги и завистники, наглое мздоимство чиновников переросло все мыслимые пределы, оживились шпионы и соглядатаи, зреет заговор знати. Что делать? Остаться верным хану или поступить так, как велит совесть? А может быть, есть ещё один вариант?

Орда (Тетралогия) 

Месяц Седых трав 

Глава 1 
Оргон-Чуулсу 
Май—июль 1939 г. Халкин-Гол 

Ещё немного, ещё чуть-чуть,
Последний бой, он трудный самый.
М. Ножкин. Последний бой

Ну, вот они. Ага, идут, черти узкоглазые. Самураи, мхх…
Дубов поудобнее примостил винтовку, скосив глаза на старшину Старогуба, кивнул на пулемёт. Может, мол, с него долбануть?
Старшина скорбно поджал губы — рано, не остыл ещё кожух, а охладить нечем — вода во флягах кончилась. Дубов и сам это знал, просто так кивнул — больно уж захотелось врезать хорошей такой очередью по желтолицым япошкам…
А те напирали, помаленьку обходя замаскированное средь замшелых камней пулемётное гнездо. Хорошо расположились братишки-монголы, удобно. Да только не помогло — вон, лежат, бедолаги… Одна граната. И как успел самурай подобраться?! Ведь видел же на сопке наших, знал, знал, что не уйти. Смертник… Видать, сильно достал японцев монгольский пулемётный расчёт.
А японцы шли… уже даже почти не маскируясь, нагло так… Черти!
Старшина осторожно дотронулся до плеча Дубова — вот теперь пора! Иван, как учили, совместил целик с мушкой… А близко, близко уже подошли, гады! Видно даже, как злобно блестят глаза, и жёлтые матерчатые звёздочки на красных петлицах, на воротнике хэбэшки, тоже хорошо видать. Две звёздочки — итто-хе — рядовой первого класса. Опытный… Видать, немало наших поубивал…
Мысленно — очень быстро — соединив невидимой линией целик, мушку и перекрестье ремней на груди японского солдата, Дубов, стараясь, чтобы воображаемая линия не разорвалась, осторожно потянул спусковой крючок…
Винтовка дёрнулась, выстрел прозвучал неожиданно — важное условие необходимой меткости. Японец резко остановился, словно бы наткнувшись на внезапно возникшую преграду, выронил на каменистую землю винтовку и, нелепо взмахнув руками, завалился на спину.
Есть!
Иван тут же принялся выцеливать второго. Рядом стрелял старшина Старогуб, позади, с сопки, тоже послышались выстрелы. Наши…
Небольшую, не успевшую уйти к своим группу японцев быстро взяли в клещи. Самураи огрызались, но ясно уже было — обречены. Теперь главное — успеть отойти обратно за реку. Как бы японцы не разбомбили переправу…
Вжик!
Дубов едва успел втянуть голову — машинально, словно каким-то невозможным чудом заметив летящую в него пулю. Обошлось! Однако, пристрелялись, сволочи.
Иван быстро откатился за пулемёт, пристроил винтовку. И снова — хладнокровно: целик — мушка — гнусная самурайская рожа! Плавно потянуть спусковой крючок… Выстрел… Есть! Ещё один!
Позади, на сопке, вдруг послышался клич:
— Ур-а-ааа!!!
Наши поднимались в атаку…
Значит, все, улыбнулся Иван. Значит, скоро конец. Хороший бой был. Жаль только монголов… А денёк, денёк-то какой! Солнышко и синее-пресинее небо. И как же хорошо он начинался, спокойно так, мирно…

Да уж, утро двадцать восьмого мая 1939 года выдалось солнечным, ясным. Воздух был прозрачен и чист, а небо — синее и высокое, чем-то напоминавшее родное, русское небо в жаркий июльский полдень.
Красноармеец Иван Дубов, рядовой 3-й роты 149 стрелкового полка, выбрался из землянки — даже, скорей, просто ямы — и тоскливо посмотрел в сторону уныло стоявшей неподалёку полевой кухни. Нет, не дымилась, так ведь и не привезли вчера дрова. Ну, может, сегодня…
— Что, парень, не спится? — К Ивану подошёл сержант Бибиков, пулемётчик, бывалый боец. Улыбнулся, вытащил из кармана кисет с махоркою, протянул Дубову. — Будешь?
— Спасибо, товарищ сержант.
Присели здесь же, у чахлого кустика…
Сидели молча. Курили. Думали.
Сержант Бибиков был здоровенный парняга с вечно угрюмым, словно высеченным из камня лицом, впрочем частенько озарявшимся задорной улыбкой — и в такие минуты Бибиков становился сам на себя не похожим. Иван, конечно, тоже слабаком не был, потому и просился в пулемётчики, пока во второй номер — слабаков вторыми номерами не ставят, ну-ка, потаскай на горбу тяжёлую станину на марше! — но всё ж выглядел не так, как Бибиков, а, так сказать, поизящнее. Потоньше был, да и годками помладше — недавно исполнилось девятнадцать. Призвали в пехоту-матушку да отправили помогать братской Монголии отражать атаки японских милитаристов. Тот же Бибиков как впервые увидел Дубова, так аж присел от смеха: ну, сказал, ты, Ваньша, — чистый монгол. И ведь угадал, едрена корень! Монгол — такую кличку Ивану Дубову дали с детства. Нет, он вообще-то был блондин, с этаким уклоном в некую рыжину, да и скулы не слишком выпирали, но вот глаза… Не то чтобы узкие, скорее — миндалевидные, вытянутые к вискам, и такого непонятного серовато-жёлто-зелёного цвета. Монгольские — как говорили все. Из-за этого прозвища-то Иван, пока ещё был мелким, набил себе немало шишек, без раздумий бросаясь в драку с заведомо более сильными парнями. Получал, конечно, но не сдавался, кидался на обидчика, пока мог, пока не сбивали с ног — и так постепенно завоевал уважение у всех ребят маленького городка, в котором проживал с матерью Ниной Петровной и старшей сестрой Лизаветой. Отца не было — погиб в Гражданскую, на Перекопе, когда в рядах конармии Будённого гнал беляков в Крыму. Отцом Иван очень гордился, при случае доставал доставшуюся по наследству будёновку и всем ребятам рассказывал, какой лихой кавалерист был геройски погибший отец. И сам мечтал стать кавалеристом… да вот судьба в лице военного комиссара области распорядилась иначе, и призывник Иван Дубов был зачислен в пехоту. Служил достойно, и там, на Родине, и здесь, в братской Монголии.

— Гиблые места, — выпустив дым, посетовал Бибиков. — Дров даже — и тех нет, за семьсот вёрст привозить приходится… Не говоря уже о чём другом.
Да уж, критиковать командование было за что: связи нет, снабжение — чёрт-те как, жили в ямах, даже карт нормальных — и тех не хватало. Бывали случаи, что присланные из Союза части теряли ориентацию и по несколько дней блуждали в степи. Комдива Фекленко, конечно, в открытую не ругали, но…
Иван на всякий случай ушёл от скользкой темы:
— Как думаете, товарищ сержант, нападут самураи?
Бибиков усмехнулся, протёр рукавом сержантские треугольники на малиново-красных петлицах:
— Конечно, нападут, товарищ боец, тут и думать нечего! Иначе б с чего мы здесь?
Оба помолчали, любуясь тем, как на востоке, за рядами зеленовато-бурых сопок, поднималось жёлтое знойное солнце.
Дубов прислушался:
— Кажется, гудит что-то!
— В голове у тебя гудит, — усмехнулся сержант. И тут же насторожился. — Хотя… И в самом деле — гудит.
Он посмотрел в небо. Иван тоже поднял глаза — да, с запада приближались стремительные серебристые точки… быстро превратившиеся в самолёты!
— Бомбардировщики, — уважительно произнёс Бибиков. — Эсбэшки.
— А вон и истребители, — Иван поддакнул. — «Чайки».
Сержант присмотрелся:
— Не, не «Чайки». «Ишачки» — И-15. У «Чайки» крылья другие, да и колеса убираются.
— Не колеса, товарищ сержант, — шасси, — осторожно поправил Дубов. — Да, это точно не «Чайки»…
— Самураев бомбить полетели… — Бибиков потянулся.
— Бомбить? Бомбить?!
Ивана вдруг словно ожгло, и он поспешил поделиться своими предположениями со старшим по званию, более опытным человеком.
— Да не могут они просто так, ни с того ни с сего, японцев бомбить полететь! — волнуясь, быстро заговорил Дубов. — Нас же на каждой политинформации о провокациях предупреждают… А раз сейчас летят, значит… значит…
Тут и Бибиков дёрнулся, даже самокрутку выронил:
— Хочешь сказать — самураи в атаку попёрли?!
Иван сглотнул слюну:
— Думаю, так, товарищ сержант…
— Что же наши-то…
— Так связь-то, сами знаете какая… Хотя, может, после подъёма что скажут…
И тут же трубачи проиграли подъем, и все пустое пространство меж сопками начало заполняться народом. На ходу одёргивая гимнастёрки, красноармейцы выпрыгивали из ям и немногочисленных — в основном, конечно, для офицеров — палаток.
— Первый взво-о-д… Стройся!
— Второй — становись!
— Третий…
Не прошло и пары минут, как выстроилась вся рота. На зарядку, как и всегда. Впрочем, кажется, нет… Иван углядел у командирской палатки запылённую «эмку» командира полка. Ничего себе, какое начальство пожаловало! И — с утра. Значит, и в самом деле что-то затеялось.
— Товарищи бойцы! — после положенных по уставу приветствий обратился к красноармейцам комполка Иван Михайлович Ремезов — плотный, не старый ещё мужчина в ладно сидевшей на нём гимнастёрке с прямоугольниками в красных петлицах. — Только что сообщили по рации — японцы начали наступление и сейчас пытаются форсировать реку Халхин-Гол. Выступаем на помощь, товарищи бойцы…
Ну и дальше. Про то, что враг будет непременно разбит и самураи получат достойный отпор.
Надо отдать должное, говорил комполка недолго и, сообщив о японском наступлении, приказал готовиться к походу. От расположения полка, стоявшего неподалёку от монгольского городка Тамсаг-Булак, до Халкин-Гола было километров сто, а то и все сто двадцать. Учитывая почти полное отсутствие дорог — часов пять-шесть ходу. Это если на грузовике, а не пёхом.
Подумав, командование решило осуществить переброску полка по частям — кому повезёт, на «полуторках», а остальные — пешком. Те, кто на грузовиках, естественно, должны будут вступить в бой первыми… Наконец-то!
Поправив на плече винтовку, Дубов подбежал к руководившему погрузкой старшине Старогубу — усатому крепышу-украинцу, кажется, из Запорожья.
— Разрешите, товарищ старшина?
— Где твой взвод?
— Вот… уже все готовы…
— Сержант! Загружайтесь!
Перевалившись через низкий борт, Иван в числе других уселся на жёсткую скамью. Чихнув, заурчал мотор. Поехали. Позади, в туче жёлтой пыли, маячили очертания других машин. Пахло бензином, перегретым ружейным маслом и потом, на зубах противно скрипел мелкий песок. По обеим сторонам дороги — если это можно было назвать дорогой — тянулись песчаные барханы и невысокие унылые сопки. В серой пыли светилось жёлтое жаркое солнце.
Ехали долго, временами останавливаясь, чтобы дать отдых машинам и людям. Примерно часа через четыре впереди уже стали хорошо слышны гулкие разрывы бомб и снарядов, а ещё через часа полтора за сопками показалась река. Не широкая и не особенно узкая — метров сто, с понтонным мостом — переправой, к удивлению многих — целой, видать, плоховато бомбили японцы. Тут и там виднелись воронки, дымясь, горела трава. Звучали одиночные выстрелы. Похоже, уже успели отогнать самураев.
— Ремезовцы? — выскочил из окопа невысокого роста лейтенант с чёрными петлицами. — Пехота? Ну, наконец-то! А то у нас тут одни танки, да ещё сапёры… Вот, кстати, им сейчас и поможете! Давайте-ка через мост — да на тот берег, что-то долго не возвращаются наши.
Почему они поехали через мост, не дожидаясь приказа своего командира, — Дубов и много лет спустя не мог бы сказать. Наверное, уж слишком силен был порыв, да и где находилось командование — здесь ли, у Халкин-Гола, или осталось в Тамсаг-Булаке, — никто тогда не знал. Неразбериха, потеря ориентации, плохое качество связи. Через шесть дней приедет Жуков — и тогда установится жёсткий, даже жестокий порядок, а вот сейчас…
— Едем! — Старшина Старогуб махнул танкисту рукой. — Ты бы нам дал человечка, показывать…
— Да что там показывать — после моста налево, и шуруйте себе! Главное, дождитесь, чтоб самолётов не было.
Мост покачивался, но всё же проехали удачно — лишь у того берега вылетел, откуда ни возьмись, «японец», да и тот, завидев наши истребители, быстро рванул прочь. Правда, одну очередь всё ж таки дать успел, сволочь. Как раз по второй машине. Не взорвались, нет, но двух человек потеряли…
Иван чувствовал, как в душе нарастает азарт. Вокруг чадило и пахло пороховой гарью. Возле самой воды, понуро опустив короткий ствол пушки, догорал подбитый японский танк. У левой гусеницы, вытаращив узкие глаза, лежал убитый японский танкист, сжимая мёртвой рукой короткий самурайский меч — вакидзаси.
Дубов, поглядев, скривился — тоже ещё, меченосцы херовы!
Проехав вдоль реки километра два, полуторка остановилась — как предупреждал танкист, дальше следовало идти пешком и со всей осторожностью. То тут, то там постреливали — в том числе прямо за ближайшей сопкой. Туда и пошли, по команде старшины растянувшись короткой цепью.
Воронки, серовато-зелёная трава, тусклое, в чёрному дыму, небо. В небе слышен гул самолётов. А вот здесь, рядом, за сопкой — пулемётная очередь.
— Вон они, — обернувшись, тихо сказал старшина. — Там, за камнями.
Он показал рукою на нагромождение серых булыжников на крутом склоне сопки.
— Зайдём сверху и закидаем гранатами.
Так и сделали — миг: и старшина с Дубовым и ещё одним пареньком-красноармейцем уже были на вершине холма. Осторожно проползли по склону, вытащили гранаты…
— Кидать по моей команде, — шёпотом приказал Старогуб.
И тут вновь застучал пулемёт — резко и неожиданно близко.
— Ничего, ничего… — старшина ухмыльнулся, ухватившись за гранатную чеку. — Достреляетесь сейчас, господа самураи…
— Стойте, товарищ старшина! — неожиданно возразил Дубов. — Это ж наш пулемёт, «Максим»! Японские трещотки как работают? Как швейные машинки — тра-та-та… А «Максим» — утробно так, тяжко — тах-тах-тах — словно пестом белье на реке бьют.
— А ведь и правильно! — Старогуб согласно кивнул. — Отставить гранаты! Ну, а коли ты такой умный, давай проверь — кто там?
Иван осторожно — как учили — подполз к самому краю обрыва, крикнул:
— Эй, вы кто там?
И поспешно вжался в землю, в любой момент ожидая очереди.
Нет, очереди не последовало.
— Мы-то свои, а вот вы кто? — с акцентом спросили из-за камней.
— Пехота мы! — обрадованно выкрикнул Дубов. — Сто сорок девятый стрелковый полк! А вы?
— Кавалерия.
— Ну что там? — Старшина Старогуб подполз ближе.
— Свои, монголы.
— Товарищи, вы наших сапёров не видели?
— Там они. Стреляют — слышите? Мы их прикрываем. Хорошо, что вы подошли. Давайте к нам.
Все трое пехотинцев проворно спустились вниз, к камням. Снова застучал пулемёт, поливая очередью видневшихся на склоне соседней сопки японцев. Ух, и много же их там было! Прямо кишмя кишели!
Второй номер расчёта — невысокий молодой монгол — оторвался от пулемётных лент, оглянулся и махнул рукой:
— Вон там они, сапёры, в лощинке! Воды не найдётся, товарищи? А то кожух уже вот-вот закипит.
Иван без слов отцепил от пояса флягу.
Осторожно — чтоб не обжечься паром — залили воду в кожух ствола. И вовремя — японцы как раз рванули к лощине. Сухо затрещали выстрелы.
Дубов, как и все, сдёрнул с плеча винтовку, прицелился, ловя на мушку приземистую фигуру самурая… Кажется, офицер… Ну да — вон как мечом машет, видать, подгоняет своих…
На миг задержав дыханье, Иван плавно потянул спусковой крючок…
Ба-бах!
Своего выстрела он почему-то не услышал, наверное, от волнения. Лишь увидел, как, резко споткнувшись, упал в траву подстреленный самурай. Первый человек, убитый на этой войне Дубовым. Впрочем, человеком сейчас японец не воспринимался — враг, а скорее — просто мишень. Все они вражины — ишь, черти косоглазые, позарились на чужую землю! Вот и получайте…
Иван с ухмылкой передёрнул затвор…

Японцев тогда отогнали, с потерями, но отогнали. А потом в командование вступил Жуков, с ходу бросив на обнаглевших самураев танковые части безо всего прикрытия отставшей пехоты. И снова японцы вынуждены были отступить! Но не унимались, пёрли вновь и вновь, словно стадо упрямых баранов. Самураи треклятые!
Пришлось закопаться в землю возле самой реки. И Дубов уже был пулемётчиком…

Пара юрких истребителей, внезапно вынырнув из-за облаков, обдала окоп свинцовым дождём — очередью тяжёлых пулемётов.
— Японцы! — пронеслось по траншеям, и вместо того чтобы прятаться, бойцы высовывали головы, до боли в глазах всматриваясь в синеватую дымку за рекой Халкин-Гол. Неужто японцы снова решились пойти в атаку? А похоже, что так!
Японские истребители, зеленовато-жёлтые, с красными кругами на крыльях и не убирающимися в полете шасси, лихо развернулись и пошли на второй круг. Клонившееся к закату жёлтое солнце отражалось в их крутящихся пропеллерах нестерпимым блеском. И снова очередь, и тяжёлые пули взрыли землю перед самым носом Ивана.
— Пригнись! — пронеслась по траншеям команда, наверное, несколько запоздалая.
Где-то слева загрохотала зенитка, оставляя в бледно-синем небе грязно-белые облачка разрывов. Истребители, словно шершни под коровьим хвостом, ещё раз огрызнувшись, поспешно подались прочь. Нет, не зенитки они испугались…
— Наши! — услыхав знакомый гул, выкрикнул старшина. — «Ишачки»! Ну, сейчас они им покажут.
Иван оглянулся и с радостью увидел, как из-за горизонта, на небольшой высоте — почти прижавшись к сопкам, — вылетело краснозвёздное звено И 15… Нет! Не И-15 и не «Чайки» — те были этажерки-бипланы, а эти — юркие зализанные монопланы, И-16, по скорости и вооружению намного превосходившие японские И-97, не говоря уже о «девяносто шестых».
— Ну, задайте гадам, — со смехом кричал Старогуб. — Покажите, где раки зимуют.
Японцы поспешно улепётывали. Нет, один огрызнулся. Развернулся — лихо, ничего не скажешь, — зашёл нашим в хвост. Выстрелил… Кажется, мимо… И, наткнувшись на ответный удар, задымил, накренился на левое крыло и, всё больше заваливаясь и завывая, врезался в сопку Баин-Цаган.
Взрыв был красив, даже, можно сказать, элегантен — ярко-жёлтый, с красноватым пламенем и густым чёрным дымом.
— Ур-ра-а! — пронеслось в окопах, а краснозвёздные «ишачки», приветственно помахав крыльями, унеслись дальше.
Иван повернулся к соседу, Бибикову:
— Паш, ты как думаешь, пойдут в атаку япошки?
— Обязательно пойдут, — с уверенностью отозвался сержант. — Может, даже сегодняшней ночью. Днём вряд ли сунутся — им же через реку переправляться нужно, а у нас — авиация. Правда, не так уж её и много.
— Да уж, пусть попробуют сунуться…
— Отбой воздушной тревоги, — прокатилось в траншее.
Бойцам — естественно, с осторожностью — было разрешено пополнить запасы воды. Иван наполнил флягу, притащил из реки два котелка — для «Максима», заливать в кожух. Хорошая, конечно, машинка станковый пулемёт, и бьёт отлично — пули кладёт ровно, не абы как — но вот, собака, греется, особенно тут, на жаре. Воды, между прочим, мало, несмотря на то что река — вот она, да и озеро Буир-Нур рядом. А попробуй-ка возьми воду, когда на том берегу — японцы. Вот и сейчас ползали за водицей буквально на брюхе по специально вырытым траншеям, а японские пули противно свистели над головою, частенько находя цель.
Услышав приказ явиться за ужином, Иван схватил миски и нырнул в траншею. За линией обороны, у полевой кухни, уже толпился народ — красноармейцы вперемешку с товарищами по оружию — монгольскими кавалеристами Лодонгийна Дандара. Один из монголов — шустроглазый невысокий парнишка по фамилии, кажется, Дарджигийн — а имени Иван не запомнил, — смешно коверкая слова, рассказывал бойцам какую-то страшную историю про разрушенный буддийский монастырь — дацан — и обитающие там привидения. Иван, конечно, как и положено сознательному бойцу-комсомольцу, в подобную антинаучную чушь не верил нисколечко, но послушать остановился — больно уж интересно было.
— И вот, выехал старик Чаргиндойн в степь, что за Баин-Цаганом, — окружённый красноармейцами, негромко говорил Дарджигийн. — И, не слезая с коня, скакал три дня и три ночи, словно гнался за ним древний бог войны Сульдэ. И на исходе третьего дня, съехав с сопки в какой-то большой и глубокий овраг, увидел на дне его старый дацан — уже разрушенный, но вместе с тем — и целый.
— Как это так, Дарджигийн? — удивлённо переспросил кто-то из красноармейцев, молодой, белобрысый, со вздёрнутым сапожком носом. — Так разрушенный был дацан или целый?
— И то, и другое, — ничуть не смущаясь, загадочно пояснил монгол. — Так казалось. И тут понял старик — вот оно, счастье! Он знал — это тот самый дацан из древних легенд, в подвалах которого есть и золото, и серебро, и драгоценные камни, а также красный ханский пояс и волшебная хрустальная чаша Оргон-Чуулсу — чаша счастья.
— Что за чаша такая?
— И спустился старик в подвал, — проигнорировав вопрос, негромко продолжал Дарджигийн. — И нашёл и золото, и серебро, и драгоценные камни… И увидел, наконец, хрустальную чашу Оргон-Чуулсу… несчастный старик! Забыл, забыл, что сказано в древних преданиях предгорных кочевий!
— А что в них сказано? — нетерпеливо перебил белобрысый.
На него тут же зашикали:
— Не встревай, дай послушать.
А Дарджигийн, улыбаясь, подождал, пока уляжется шум, и продолжал:
— В древних преданьях сказано, что волшебную чашу стережёт юный всадник на белом коне… и кто увидит этого всадника, тот найдёт свою смерть.
— И что, этого всадника кто-то видел?
— Да многие видели, — кивнул рассказчик. — Только они после этого долго не жили.
— Сказки, — белобрысый махнул рукой, — поповщина какая-то. Бесовщина.
Монгол замолк, и в наступившей тишине вдруг чётко прозвучали шаги. Бойцы обернулись… и разом вскочили, вытягиваясь по стойке смирно:
— Здравия желаем, товарищ комиссар!
— Вольно, вольно, — махнул рукой комиссар батальона, капитан Чешников. Всегда подтянутый и аккуратный, он частенько доставал бойцов мелкими придирками, но в целом пользовался уважением за умение выслушать и мастерство рассказчика.
— Что это у вас тут за собрание? — прищурился капитан. — Комсорга, наконец, выбираете? Что ж — давно пора.
Бойцы скорбно переглянулись — прежний комсорг батальона, младший сержант Пестиков, попал третьего дня под пули японского снайпера, а нового пока так и не выбрали, несмотря на приказ комиссара.
— Можно вопрос, товарищ комиссар? — вдруг вскинулся белобрысый.
— Давай, — присаживаясь, охотно кивнул Чешников.
— Когда разобьём японцев здесь, в Монголии, будем ли освобождать от них Китай?
— Обязательно будем, товарищ красноармеец, — комиссар улыбнулся. — Как и положено в силу пролетарского интернационализма. Только вы, пожалуйста, не думайте, что японцев можно шапками закидать. Сами, наверное, уже убедились — японский солдат храбр и неприхотлив, в бою действует умело, грамотно. В общем — соперник достойный. А дать японцам по зубам — наша самая непосредственная задача, верно, товарищ боец? — Чешников неожиданно посмотрел на Ивана.
— Так точно! — не растерялся тот. — Дадим по зубам, товарищ комиссар. Да так, что мало не покажется.
— А что вы насчёт Маньчжурии думаете? — белобрысый никак не унимался.
— Марионеточное японское государство.
— А о новом командующем расскажите! Что он за человек?
— Наш человек, советский, — голос комиссара вдруг стал серьёзным. — Жуков Георгий Константинович, принял командование нашими войсками по приказу товарища Сталина. Молод, но уже имеет высокие награды Родины — орден Ленина и орден Красного Знамени. Не сомневаюсь, с таким командиром мы успешно выполним поставленную задачу. А? Как, товарищи красноармейцы, выполним?
— Выполним, товарищ комиссар!
Ещё немного послушав комиссара, Иван набрал в обе миски пшёнки с вяленым монгольским мясом и нырнул обратно в траншею. Каша была ещё горячей и пахла вкусно. Молодцы повара. Вообще, им тут — как, впрочем, и всем — приходилось не сладко. Кругом степь с жёлтой, выжженной солнцем травой, да голые сопки — в ближайшей округе ни одного деревца. Что и говорить, коли дрова приходилось везти аж чёрт-те откуда! И всё ж командование выкручивалось — кормило бойцов горячей пищей.

А ночью началось!
Сначала за рекой, у японцев, что-то загудело — то ли самолёты, то ли танки, потом, раздирая ночную тьму, вспыхнули прожектора, послышались крики…
— Вон они, вон! Тревога! — пронеслось по траншеям.
Проснувшийся тут же Иван увидал на освещённой яркими прожекторами реке чёрные лодки японцев и кинулся к пулемёту. Послышались выстрелы. С мерзким уханьем задолбила артиллерия! Перешла в наступление группа японских войск под командованием генерала Ясуока. Пролетая над самой головой, с воем рвались снаряды, поднимая фонтаны земляных брызг, кисло запахло порохом и ещё чем-то вязковато-сладким, противным. Говорили, что это — запах крови.
«Максим» строчил, практически не умолкая, Иван — уже первый номер пулемётного расчёта — не оборачиваясь, лишь махал рукой да кричал — ленту, ленту…
Второй номер — молодой чернявый парень откуда-то из-под Мелитополя — добросовестно подавал ленту, и Дубов снова давил на гашетку, выцеливая на фоне светлеющей реки чёрные фигурки японцев. Бормотал:
— Вот вам, сволочи, вот, — добавляя иногда ещё и ругательства.
И слева, и справа тоже раздавались пулемётные очереди. Вот одна умолкла… И тут японский снаряд разорвался прямо у бруствера!
Иван на миг ослеп, заложило уши… Придя в себя, он бросился к напарнику, лежащему у пулемёта ничком. Тряхнул за плечо:
— Паша! Паша!
Ага — шевельнулся.
Ранен.
— Сейчас…
Иван оглянулся — подозвать санитара. Повезло — во-он он, санитар, как раз пробирался по траншее.
И снова к пулемёту. Уже и не нужно было выцеливать — японцы лезли из реки под самым носом. Приноравливаясь, Иван повёл стволом и выпустил длинную очередь. Пули вспороли воду, часть фигур попадала.
— Получайте! Ещё… ещё… Ещё!
Дубов, кажется, уже физически ощущал, как летят из раскалённого ствола пули, и выкосил уже немало врагов… а они все лезли, лезли… Господи, да сколько же их там?!
Снова загудело небо — клином пошли тяжёлые бомбардировщики «Мицубиси» с кроваво-красными кругами на крыльях. От бомбовых разрывов задрожала земля, и Ивану неожиданно стало вдруг страшно, страшно от того, что не видишь смерти, а знаешь, что подбирается она вот так, незаметно, падая из разверзшегося брюха японского бомбера.
Бойцы залегли, пропуская над собой разрывы, часть бомб упала в реку, поражая своих же — отчётливо было видно, как какой-то офицер, взмахнув самурайским мечом, вдруг переломился, упал, выронив оружие в воду.
Между тем светало, и на помощь вылетели наши «ястребки» — И-15-бис и И-153 «Чайки». Бомберы, заворчав, поспешно повернули куда-то к озеру Буир-Нур.
— Ага! — поглядев в небо, радостно воскликнул Дубов. — Улепётываете!
А за рекой уже шумели танки.
Иван вновь приник к пулемёту и стрелял, стрелял, стрелял… А японцы все пёрли, пёрли, лезли, неудержимо, как тараканы. И не уменьшались в количестве — вот что самое главное!
Ну, получайте, сволочи, добрый зарядец свинца!
В какой-то момент Иван осознал вдруг, что жмёт на гашетку зря — кончились патроны, а из кожуха повалил белый пар. Дубов пошарил рукой, пытаясь нащупать новую ленту… А нету!
Японцы вроде бы угомонились, залегли у самой реки, готовясь к решающему броску.
— В атаку! — взлетел вдруг на бруствер окопов какой-то человек в окровавленной гимнастёрке, в котором Иван, повернув голову, узнал батальонного комиссара Чешникова. В правой руке Чешников держал пистолет, а левой махал, обернувшись к траншеям:
— Вперёд! За Родину! В атаку! Ур-ра-а-а!
И сам бросился первым… и разорвавшийся рядом снаряд швырнул его наземь, и не встал уже больше комиссар, не поднялся, но это уже было неважно — бойцы рванули в атаку.
— Ур-ра-а! — прокатилось над бегущей шеренгой.
Бросив бесполезный пулемёт, Иван выскочил тоже, поддаваясь неосознанному порыву быть в этот момент вместе со всеми, нагнулся, подобрал с земли брошенную кем-то (раненым или убитым) трёхлинейку… И увидел впереди, прямо перед собой, трёх японских солдат…
Жёлтые лица, узкие глаза, тонкие, сурово сжатые губы. У каждого — винтовка «Арисака» — старинного типа, как и наша мосинская, но от того не менее убойная. Кстати, для япошек — длинноватая, те ведь в основном низкорослые. Вот прицелились… Ага, на ходу… давайте, давайте…
Вспышки выстрелов. Сухие хлопки. И свист пролетевших над головой пуль. Как же, попадёте…
Дубов хладнокровно присел за камень. Прицелился. Винтовка дёрнулась, изрыгнув из ствола смерть…
Ага, есть!
Передёрнуть затвор. Снова выцелить… Хоть вон того, в очках… Профессор, мля… И чего тебя на войну потянуло? Ну уж, не взыщи…
И снова выстрел. Очкастый японец упал, смешно взмахнув руками…
Теперь перезарядить бы винтовку…
Чёрт! И откуда он взялся? Этот кривоногий чёрт с длинным мечом — катаной. Ишь, как вращает глазёнками, супонец, верещит чего-то… Нет, не успеть перезарядить — этак и башку оттяпает!
Быстро винтовку в обе руки… Подставить под меч! Ага! Ну и долбанул, зараза, аж искры полетели… Ты лезвие вниз… А мы винтовку… Так… Ага, попятился, самурайская рожа! А глаза не просто злые — хитрые! Меч в правой руке, лезвием к ногам… Видать, ждёшь удара слева, штыком…
Ну, жди-жди…
Оп!
Выставив вперёд правую ногу, Иван резко перехватил винтовку и что есть силы ударил японца прикладом в скулу. Прикладом, а не штыком! Штыком уже закончил работу. А не лезь на чужую землю!
Быстро огляделся, укрывшись за ближайшим кустом, перезарядил винтовку, выстрелил — на вражьи вспышки… Потом ещё…

А слева, из-за сопки Песчаной, уже вылетали всесокрушающей лавой кавалеристы Лодонгийна Дандара.
Этой неожиданной атаки хвалёные вояки-японцы не выдержали, отступили, залегли, накапливая силы для очередного броска. В этот момент из-за реки Халкин-Гол снова начала палить артиллерия, со всех сторон повалил чёрный дым, и казалось, что кругом разверзся ад…
Монгольские конники, напоровшись на плотный пулемётный огонь залёгших японцев, повернули назад — увы, уже немногие, а Иван, посмотрев по сторонам, с удивлением обнаружил, что остался один… Где же все-то, чёрт побери? Наверху, в воздухе послышался быстро приближающийся вой… Ага, понятно… Теперь это не тяжёлые двухмоторные «Мицубиси» — самолётики полегче… Пикировщки! Так вот в чём дело! А где же наши истребители, чёрт побери, где же наши?
Японский самолёт, завалившись на левое крыло, уже сорвался в пике и с воем понёсся вниз, набирая скорость. Иван поднял голову, и ему показалось, будто он встретился взглядом с японским пилотом. И тот, пронёсшись над самой головой, с хохотом сбросил бомбы, помчавшиеся к земле чёрными быстро растущими точками.
Спасаясь от осколков, Иван бросился в траву, зажимая ладонями уши. Земля содрогнулась… Отряхнувшись, Дубов поднялся… и увидел сверкающие пропеллеры заходящих на боевой разворот пикировщиков… и какого-то одинокого всадника, во весь опор мчащегося к сопкам. Он-то, наверное, успеет…
Всадник взвил коня на дыбы рядом с Дубовым:
— Скорей! Садись.
Не раздумывая, Иван взобрался на конский круп. Рванув рысью, всадник на скаку оглянулся и ободряюще подмигнул. Дубов узнал Дарджигийна. Позади с грохотом рвались бомбы, и, наверное, было безумием нестись вот так по степи, будучи лёгкой мишенью для любого японского лётчика.
— Там лощина, овраг! — Дарджигийн вытянул руку вперёд. — Успеем.
И понеслись в бешеной скачке.
Они всё-таки успели, но не так, как хотел Дарджигийн. Какой-то шальной японский истребитель с неубирающимися шасси, выскочив вдруг из-за холма, полоснул очередью, поразив коня. И оба всадника, перелетев через голову несчастного скакуна, кубарем скатились в тенистое лоно оврага…
— Ну? — придя в себя, Иван помотал головой и повернулся к своему спутнику. — Чего делать будем? Предлагаю — пробираться к сопке. Там должны быть наши… Э-эй, Дарджигийн!
Монгол, не поворачиваясь, недвижно сидел на корточках… а перед ним… Господи! А перед ним словно бы из земли вставали закруглённые башни… разваленные… нет, целые… нет, опять разваленные… а если прикрыть левый глаз — целые. Дацан! Так, значит…
— Оргон-Чуулсу! — дрожащими губами прошептал Дарджигийн. — Оргон-Чуулсу. Оргон…
А в небе уже мелькнула чёрная тень пикировщика.
Просвистев, прямо в овраге разорвалась бомба…
И наступила тьма…

Глава 2 
Монгол 
Река Халкин-Гол 

Скотоводческая знать захватывала пастбища, скот,
закабаляла рядовых кочевников.
В. Каргалов. Русь и кочевники

Небо было прозрачным и чистым, лишь где-то у самого горизонта маячили небольшие розовато-палевые облака. Довольно урчал мотор, генерал армии Иван Ильич Дубов, сидя за рулём личной «Волги», тёмно-голубой «двадцать первой» красавицы с блестящим оленем на капоте, ехал к себе на дачу. Негромко играло автомобильное радио марки «Урал», французский шансонье Ив Монтан что-то пел про Париж. Иван Ильич с удовольствием подпевал, вернее, мычал в такт. Генерал выглядел вполне довольным, ещё бы — за спиной, на заднем сиденье машины, лежал толстенный альбом в переплёте из коричневой кожи, подаренный ему в Н-ской воинской части, в которой он на днях побывал в качестве инспектора. В часть альбом попал как подарок от товарищей из Монголии, но никому там не понадобился, поскольку оказался на монгольском языке, а его в части, естественно, никто не знал. Иван же Ильич, вспоминая молодость, с интересом полистал страницы с фотографиями и рисунками. Памятник Сухэ-Батору, синие сопки с пасущимися табунами, дикие степные маки, напоминающие знаменитую картину Клода Моне, парадный портрет маршала Чойболсана, снова сопки, и снова степи, а вот тут…
Вот тут кое-что поинтереснее! Редколесье, большой овраг, словно бы разрезающий сопки, а на самом дне оврага — развалины буддийского монастыря — дацана. Урочище Оргон-Чуулсу.
«Урочище Оргон-Чуулсу» — именно так картина и называлась…
Оргон-Чуулсу…
Руководство инспектируемой генералом части, конечно, заметило, что проверяющий заинтересовался альбомом, и с удовольствием поднесло ему «на память» ненужный талмуд. Иван Ильич подарок принял, не скрывая удовольствия… Уж конечно… Если бы кто знал, как много для него означает Монголия и особенно урочище Оргон-Чуулсу!
…Как он тогда выжил, в урочище Оргон-Чуулсу, с японским осколком под сердцем? Умер бы, истёк кровью, оставшись на дне оврага, если бы… Кто ж его тогда вытащил? Дарджигийн или кто-то ещё из кавалеристов Лодонгийна Дандара? Или кто-то из своих, пехотинцев?
В госпитале сказали, что Ивана привезли на лошади какие-то монголы. Потом, наверное, месяца через полтора, а то и через два после всего произошедшего, Дубов случайно встретил белобрысого парнишку-часового — как раз того самого, что тогда был при госпитале. Посидели, покурили, покалякали.
— Монгол, что тебя привёз, молоденький такой был, светловолосый… И с ним девчонка… Красивая такая девчонка, только глаза испуганные.
— Светловолосый монгол? — удивился Дубов.
— Ну да, — парнишка рассмеялся. — На тебя, кстати, чем-то похож. Только одет был странно, не в форму, а… ну как все обычные монголы одеваются. Во — с саблей! Или то меч самурайский был… да, скорее меч, трофейный, отобрал, видать, у какого-нибудь пленного самурая… И девчонка его так же одета. Сказали, в овраге тебя каком-то нашли, кушаком каким-то красным перевязали. Кстати, знаешь, говорят — рядом с оврагом видели двух убитых японцев…
— Эко дело! Их там тысячи были.
— Убитых стрелами!
— Как — стрелами?
— Так. Словно какие-нибудь индейцы сработали. Гуроны, мать ити…
— А что за девка-то?
— Красивая! А вот как зовут, извини, не спросил — не до того было.
Так и не отыскал тогда Дубов своих спасителей, хотя пытался, расспрашивал… На память о событиях в урочище, кроме сидевшего под сердцем осколка, который врачи так и не сумели вытащить, остался странный амулет, который Иван получил при выписке: небольшой серебряный кружок, похожий на монету в пятнадцать копеек, с затёртым изображением стрелы. Дубов поначалу и брать отказывался, не мой, мол, так сказали — с шеи у тебя сняли, в опись занесли, значит — твой. Дают — бери. Кушак ещё был — так кушак мы выкинули, весь ведь в крови — не отстираешь…
И словно бы что-то заставило Ивана надеть амулет на шею… в качестве оберега, что ли. Предрассудок, конечно, но всё ж таки… Осколок-то под сердцем сидел, правда, тьфу-тьфу, за всю войну ни разу не побеспокоил, не болел даже, лишь иногда немного ныл.
Погрузившись в воспоминания, Иван Ильич вёл машину по лесной дорожке — неширокой, но на удивленье хорошей, проезжей, не разбитой ни лесовозами, ни тракторами, ну и дождей в последнее время не было. Мимо проносились сосны и ели. Деревья росли так близко к дороге, что мягкие еловые лапы то и дело касались пижонски выставленного через опущенное стекло локтя генерала. Приятно касались, чёрт, этак щекотали…
Переключившись на третью передачу, Иван Ильич поднялся на крутой холм и покатил меж двумя косогорами вниз, к речке, вернее — к небольшому мостику, судя по накатанной колее — вполне для легковой машины проезжему. Наслаждаясь, прибавил скорость…
И даже не понял — как всё произошло!
С косогора, с кручи, вдруг откуда ни возьмись вылетел на велосипеде мальчишка — и как он там оказался? Зачем поехал вниз — машины не видел, что ли?
Эти все вопросы пронеслись в голове Дубова быстро, сами собой, особо-то генерал сейчас не думал — некогда было. Чтобы не сбить мальчишку, крутанул руль… И, уходя от реки, спланировал в соседний овраг, ударяя машину левым боком.
Визг тормозов. Пыль. И зелёная стена, вставшая на дыбы прямо перед лобовым стеклом!
Бах!
Дубова с силой швырнуло на руль! Нехорошо швырнуло — грудью… Прямо там, где осколок… И всё померкло. Всё…
Безоблачное, пронзительно-синее небо казалось бездонным. Было ранее утро, и жёлтый краешек солнца только что показался из-за дальних сопок, бросая на реку узенькую золотую дорожку. Какой-то мелкий зверёк, кажется суслик, прошмыгнув рядом, застыл, чутко прислушиваясь к утренним звукам. И тут же рванулся в кусты — небо прочертила стремительная тень кречета.
Дубов зажмурился. Уж слишком реальным казалось всё — и синее прозрачное небо, и солнце, и узкая лента реки. А где же машина? Велосипедист? Нет ничего подобного… Что это — сон? Похоже на то… Стоп! А если он… Так вот как, оказывается, выглядит тот свет!
Иван застонал — сильно болело там же, под сердцем… осколок… Да, ударился сильно…
Господи!
Скосив глаза, Дубов увидел торчащую из собственной груди стрелу. Попытался приподняться… и упал, сражённый острейшей болью, и глаза закрылись, словно сами собой, и снова наступила тьма…
Когда пришёл в себя вновь — его несли на руках какие-то люди, грязные, в лисьих шапках и странных одеждах… Монголы! Эти-то откуда взялись? Что ж он, снова в Монголии? Ну да… Вон и знакомые сопки Баин-Цаганского плоскогорья, и река — Халкин-Гол. Интересный сон…
— Что, японцы прорвались? — напрягая все силы, поинтересовался Иван.
— А, Баурджин, — обернувшись, засмеялся один из грязнуль. — Говоришь — значит, жить будешь. Старая шаманка Кэринкэ живо поставит тебя на ноги. Не спрашиваю, что ты делал у реки ночью — верно, подсматривал за купающимся девчонками, — ответь только, кто пустил стрелу? Меркиты?
— Кажется, это были кераиты, — слабо отозвался Иван, вдруг осознавши себя молодым пареньком Баурджином из найманского рода Серебряной Стрелы. И эти монголы — они тоже были найманами, соплеменниками, такими же молодыми парнями…
Да уж, действительно, странный сон. Но весьма интересный. Иван — Баурджин — сейчас не знал точно, сколько ему лет — может, четырнадцать, а может, шестнадцать — кто их считал, эти года, у никому не нужного приживалы? Да-да, он, Баурджин из рода Серебряной Стрелы, ощущал себя никому не нужным сиротой, из милости взятым в богатую скотоводческую семью старого Олонга, на которого и работал не покладая рук, получая в ответ лишь побои да издевательства. И вот эти трое парней, что сейчас несли его — Гаарча, Хуридэн и Кэзгерул Красный Пояс, — они тоже были из бедняков, никем не уважаемые, голодные, злые. Хорошо хоть, не бросили его умирать на берегу реки Халкин-Гол… а урочище? Старый дацан? Он здесь есть?
— Дацан? — Парни резко остановились и в ужасе округлили глаза. — Так ты туда ходил?!
Баурджин слабо улыбнулся:
— Да… Говорят, там много всяких сокровищ…
Это он врал, вовсе не сокровища его интересовали, а волшебная хрустальная чаша, про которую как-то рассказывала старая колдунья Кэринкэ. Говорят, кто попьёт воды из той чаши, тот станет сильным и смелым воином, багатуром степей. Вот как раз этих-то качеств — силы, храбрости, уверенности в себе — остро не хватало Баурджину. За ними и шёл, не побоялся ни ночи, ни злобных демонов Оргон-Чуулсу. И нарвался-таки на отряд кераитов — правду говорили, что их видели на дальних пастбищах. Не иначе, явились воровать скот. Это плохо. Если их много — придётся уходить, откочёвывать, бросив летние пастбища по берегу реки Халкин-Гол.
— Да, скорее всего, придётся откочевать, — вздохнув, согласился Гаарча. — Чувствую, эти гнусные кераиты вряд ли дадут нам покой, слишком уж далеко мы ушли от своих родовых земель, от долин рек Орхон и Онгин. Здешние реки — Керулен и Халка — Халкин-Гол, как и светлое озеро Буир-Нур, — владения монгольского рода Борджигин, а не найманов. Род старого Олонга здесь так, гости, которых пока терпят, но что будет потом — известно одному Богу!
Баурджин — к удивлению Ивана — попытался перекреститься (это монгол-то!), но, едва подняв руку, тут же вскрикнул от боли.
— Лежи, лежи, — ухмыльнулся Гаарча. Тощий и длинный, он напоминал высохший озёрный тростник. — Не дёргайся. Мы б тебе, конечно, вытащили стрелу — да боимся, не донесём, изойдёшь кровью. Уж пусть лучше это сделает Кэринкэ, а мы просто помолимся, верно, ребята?
Остальные — толстощёкий коротышка Хуридэн и пепельноволосый — да-да, именно так — Кэзгерул Красный Пояс — кивнули, и, не останавливаясь, на ходу зашептали молитвы. А с ними и Баурджин…
— Господи, Иисусе Христе…
Вот как, оказывается — эти самые кочевники-найманы, к которым принадлежал Баурджин и его приятели, были христианами… как и часть кераитов и соседних уйгуров! Правда, не все роды, некоторые исповедовали буддизм, а многие — как монголы — были язычниками, то есть вообще не поймёшь во что верили — поклонялись каким-то деревьям, ветру, воде… и небесному богу Тэнгри. И никогда не мылись, считалось, что вода — это потоки Бога, и вовсе ни к чему их загрязнять. Исповедовавшие христианство найманы за глаза обзывали монголов немытыми, однако ссориться с ними не рисковали, уж больно те стали сильны в последнее время, сплотившись под девятихвостым знаменем молодого вождя Темучина… Постойте, постойте… Иван — Баурджин — напрягся: ведь Темучин, это, кажется, не кто иной, как сам Чингисхан! Или — будущий Чингисхан, ведь кто знает, какой сейчас год?
И снова всё тело пронзила дикая боль, Баурджин выгнулся, закричал, закатывая глаза… и мечтая сейчас об одном — лишь бы этот дурацкий сон поскорей кончился!

Дубов очнулся в каком-то низеньком вонючем шатре, потный, голый по пояс… Славно! Стрела уже не торчала из груди, и боль стала не такой острой, постепенно затухая.
— Вовремя тебя принесли, парень, — закашлявшись от едкого дыма, пробормотала страшная беззубая старуха в рубище, но с золотым монисто на шее. Взяв с земляного пола деревянную плошку, она зачерпнула ею дымящегося варева из висевшего над очагом котла и, протянув Баурджину, прошамкала:
— Пей!
Парень послушно выпил, прислушиваясь к своим ощущениям. На вкус варево казалось мерзким до чрезвычайности, а значит, наверняка было полезным.
— Вот и славно, — старуха, ухмыляясь, забрала плошку, — к осенней откочёвке будешь как новенький. Тебе повезло, что проклятые меркиты не напитали стрелу ядом.
— Это были кераиты, — поправил Баурджин. — Не знаю, чего их сюда занесло? Мы ведь вроде не враждовали?
— Верно, хотя украсть наших дев себе в жены… да и нашим пора бы наведаться к ним, присмотреть невест.
— Пора. — Юноша улыбнулся. — Вот и я бы… коли б не был таким бедняком… — Улыбка его тут же потускнела, и возникло вдруг острое сожаление, что, хоть и отыскал старый дацан, не успел проникнуть внутрь и испить из чаши — помешали проклятые кераиты. А как бы было хорошо, коли б выпил! Сразу бы стал смелым, отважным, сильным — истинным багатуром-богатырём. Уж тогда, конечно, поехал бы за невестою, а так…
И тут Дубов снова ощутил некое нехорошее чувство, этакое желание отлежаться, пошланговать, не попадаясь на глаза сильным и старшим, — мечта молодого, только что призванного солдатика-духа. Э, нет, с такими мыслями быстро не выздоровеешь. А выздороветь надо! Выздороветь и во всём хорошенечко разобраться. А то — это ж что же такое делается-то, братцы?! Найманы какие-то, шаманки, стрелы — чёрт знает что! Странный сон, очень странный… И — насквозь реальный, вот что самое главное. Нет, тут явно что-то нечисто… Генерал армии Дубов, будучи человеком партийным, конечно, не верил во всякую антинаучную чушь вроде переселения душ и прочего. Но тут… Что ж такое делается-то, Господи?!
Во! Иван — или всё-таки Баурджин? — мысленно посмеялся сам над собой: Господа вспомнил, смотри-ка! С войны ведь не вспоминал, а тут… А сейчас, похоже, как раз подходящий случай…
— Ты спи пока. — Шаманка, смешно переваливаясь на кривых коротких ногах, подошла к выходу и, откинув полог, покинула юрту.
Ну да, это была самая настоящая юрта, какие Дубов во множестве видел в Монголии в тридцать девятом году. Центральный столб, вытесанный из толстой лесины, деревянные колышки, досочки — немалое богатство по здешним безлесным местам. Всё это обтянуто серым свалявшимся войлоком, засаленным и пахнущим так, что непривычному человеку, скорее всего, стало бы дурно. Но Иван — верней, Баурджин — оказался человеком, к подобной обстановке привычным. Ещё бы — он ведь родился и вырос в точно такой же юрте-гэре… Господи!
Иван застонал, теперь уже не от боли, а оттого, что не в силах был понять до конца — что ж с ним произошло? Что это — сон? Да нет, на сон непохоже — все реально до боли: и вонючая юрта, и чадящий очаг, и эта вот, валяющаяся на земле плошка.
Ладно… Дубов представил, что он вновь на фронте, году уже этак в сорок четвёртом, капитан, командир разведроты… Ну-ка, ну-ка, если рассуждать спокойно, что мы имеем? А имеем ранение, юрту, старуху шаманку и какие-то племена — найманов, кераитов, монголов. Часть найманов — род старика Олонга — христиане, так… А кто здесь он, Дубов, вернее, Баурджин из рода Серебряной Стрелы? Род когда-то был влиятельным и знатным — об этом у паренька сохранились какие-то смутные воспоминания, — но потом захирел, а сейчас, похоже, и вообще никого не осталось, кроме самого Баурджина. Сирота, мальчик на побегушках, короче — батрак. Слабый, нерешительный, боязливый… И — немножко подлый: украсть по мелочи, скрысятничать, заложить приятеля — в порядке вещей. Такой вот характер… Ну-ну… Иван-Баурджин усмехнулся — характер будем менять всенепременно! Ну, это так, к слову. Для начала хорошо бы выяснить, а можно ли вообще как-нибудь отсюда выбраться, вернуться к привычной жизни? Может, всё ж таки удастся проснуться, хоть и не похоже всё это на сон? Вот ещё вариант — урочище, дацан, какая-то чаша — всё это явно имеет прямое отношение к происходящему. Значит, нужно разведать, найти, посмотреть… а там видно будет… Если мыслить категориями диалектического материализма и второго съезда РСДРП, это — программа максимум. Программа минимум — выжить, и не просто выжить, а так, чтобы всем тут тошно стало. Избавиться от гнусных черт характера и рабской зависимости — это в первую очередь! Это можно, нужно даже — подавить, выгнать из себя липкий омерзительный страх, стать сильным, независимым, смелым… Скосив глаза, Иван осмотрел своё — Баурджина — тело: худосочное, почти ещё совсем детское. Видно, как под бледной кожей проступают ребра. Нехорошее тело — непременно нужно его укрепить. Что же касается духа, то он у Баурджина был ещё хуже. Придётся и его поправить — что делать? А начать с малого — просто поскорей выздороветь, подняться на ноги, ибо, конечно же, трудно хоть что-то предпринимать, лежа на кошме в грязной юрте.
Рассудив таким образом, Дубов несколько успокоился и даже уснул, как и советовала шаманка.
И проснулся от прикосновения чьих-то рук… Нет, не старушечьих! Открыв глаза, Баурджин увидел рядом с собою девчонку — худенькую, черноволосую, востроглазую, но, в общем, довольно миленькую и чем-то похожую на японку. Он знал уже — девчонку зовут Хульдэ, и она тоже из приживалок, кумма — наложница старика Олонга и его сыновей. Кажется, эта Хульдэ к нему относилась неплохо, при случае защищала даже.
Баурджин улыбнулся:
— Здравствуй, Хульдэ.
— О! — хлопнула в ладоши девчонка. — Проснулся.
Она наклонилась и потёрлась носом о щёку юноши. Было щекотно, но приятно. Ага — кажется, здешние племена не знают поцелуя! Иван-Баурджин закусил губу — надо будет при случае научить.
— Ты проспал три дня — знаешь? — поинтересовалась девчонка.
— Нет. Неужели три дня?
— Угу. Наши прогнали кераитов — слава Богу, их на этот раз было мало. Какой-то уж совсем малочисленный род. Жорпыгыл хвастал — чуть не убил их вождя. Врёт, наверное.
Жорпыгыл… Имя это вызвало в памяти Баурджина очень неприятные и даже какие-то панические ассоциации. Ладно, разберёмся. Да и кличка всплыла — Жорпыгыл Крыса. Средний сын старика Олонга. Здоровый, гад, злой.
— Я тебе поесть принесла, — обернувшись к очагу, Хульдэ взяла миску с кониной и, поставив её перед больным, уселась напротив. — Кушай.
— Спасибо, — поблагодарил Баурджин.
Мясо неожиданно оказалось вкусным, разваренным, и юноша с большим удовольствием обгрызал мослы, время от времени вытирая жирные пальцы об узкие войлочные штаны…
— Голодный, — закивала девчонка. — Значит, скоро поправишься.
Баурджин улыбнулся:
— Скорей бы!
— Старый Олонг ждёт не дождётся — говорит, работы в стойбище много. Каждая пара рук на счету.
— Поправлюсь, — наевшись, пообещал юноша.
И в самом деле, он поднялся на ноги уже через три дня, а ещё через день начал прогуливаться по кочевью, дожидаясь, когда можно будет сесть на коня. В первую же прогулку кочевье поразило его малолюдством. Кроме старика Олонга, в нём оставались лишь женщины да совсем малые дети, все остальные находились на пастбищах, присматривая за скотом.
Баурджин быстро восстанавливался, набираясь сил. То ли это старухины зелья так действовали, то ли была тому иная причина, бог весть, но постепенно юноша креп, и ноги больше не казались ватными, и рана, затягиваясь, почти не болела. Он уже мог делать мелкую работу — чинить юрту, катать войлок, доить кобылиц, — и теперь оставалось лишь сесть на коня, ибо какой кочевник без лошади? Лошадь имелась — худосочная такая кобылка, каурая и неказистая, зато выносливая, как и все степные лошадки. Лошадёнка Хульдэ, кстати, ничем от неё не отличалась.
Да, лошадь — это было хорошо, ведь урочище Оргон-Чуулсу — дацан! — находилось не так уж и близко, а туда обязательно нужно съездить, что Иван-Баурджин и собирался проделать в самое ближайшее время. Он уже пару раз пытался забраться в седло, но чувствовал — рано. И всё же, всё же наступил наконец такой момент…
Радостный юноша прогарцевал на коне по всему кочевью, проехался и галопом, и приёмистой рысью. Иван с удивлением отмечал, как его ноги, и руки, и всё тело, казалось, сливались с лошадью в одно целое, и было очень приятно чувствовать себя этаким кентавром, нестись на лихом коне неудержимой стрелою — и только ветер в лицо, и горько пахнет полынью, и стелется под копытами пожухлая степная трава. Здорово!
Баурджин-Иван, наслаждаясь, нарочно объехал стойбище несколько раз… пока не наткнулся на здоровенного оболтуса с широким, как лепёшка, лицом — вернее сказать, харей — и глазёнками такими узкими, что, казалось, даже не было видно зрачков. И эта противная наглая харя явно была Баурджину знакома…
— Э, суслик, пх, пх, — завидев юношу, презрительно пропыхтел здоровяк.
Баурджина словно ветром выкинуло из седла, и даже возникло почти непреодолимое желание распластаться брюхом на земле и целовать сапоги нахала. Дубов закусил губу — ну, это уж слишком! Вот уж фиг! Он остался стоять, к явному изумлению толстомордого, лишь произнёс формулу степной вежливости:
— Сайн байна уу, Жорпыгыл? Удойны ли твои кобылицы?
Широкое лицо парняги неожиданно исказилось от ярости, а рука потянулась к висевшей на поясе плети.
— Ах ты, падаль! Обнаглел? Или я тебе уже не хан? А ну — снимай одёжку! — Жорпыгыл завертел плёткой. — Сейчас я тебе проучу!
И вновь, вновь Дубов ощутил явные позывы к мазохизму: захотелось немедленно скинуть войлочную куртку, покорно подставив спину под плеть хозяина… как это обычно и происходило.
— Быстрей, падаль! Долго я буду ждать?
Разъярившись дальше некуда, Жорпыгыл взмахнул плетью, целя Баурджину в лицо… И промахнулся! Вернее, это не он промахнулся, это уклонился Ба… Дубов, а в следующий замах, перехватив рукоять плётки левой рукой, правой заехал наглецу в зубы!
Бац!
Выпустив плеть, Жорпыгыл уселся задом в траву — не столько от силы удара, сколько от изумления — видать, никак не ожидал наткнуться на подобный отпор.
— Ты больше никогда не будешь бить меня, Жорпыгыл Крыса. — Дубов ковал железо, пока горячо, изгоняя из себя все остатки Баурджинова страха, которые казались ему просто въевшимися в мозги и кожу. — Ибо если ты ударишь меня, то я в ответ ударю тебя и буду бить до тех пор, пока не убью! Ты понял, Крыса?
Дубов с силой пнул враз поскучневшего нахала в жирное брюхо.
— Ты угрожаешь мне? — злобно зыркнул тот.
— Угрожаю? Я? — Баурджин громко расхохотался. — Да кто это слышал? Может, вон тот куст? Или эта ковыль? Или та верблюжья колючка?
Конечно, Дубов сознавал, что здоровяку Жорпыгылу вполне по силам задать осмелевшему Баурджину хорошую трёпку, да что там трёпку — даже убить… Но Иван так же чувствовал и другое — что привыкший к полной покорности и безнаказанности ханский сынок не рискнёт сейчас лезть на рожон, уж если не среагировал сразу. Наверняка выждет удобный момент — а таких ещё будет множество, так что борьба ещё только начинается. Даже не борьба — вражда. И враг — весьма силен и влиятелен. Ничего…
— Ничего, — вскакивая в седло, осклабился Жорпыгыл. — Я ещё посчитаюсь с тобой, раб и сын раба, нищий, пригретый моим слишком уж добрым отцом! Вот как ты отплатил нам за все, пёс! Ну, погоди, погоди…
Ударив жеребца плетью, сын старого Олонга рысью понёсся прочь, к дальнему пастбищу.
Все нутро Баурджина трепетало, в мозгах царила сумятица… с которой живо справился Дубов. Нажил себе сильного врага? И хорошо — враги и должны быть сильными, иначе какое же удовольствие с ними бороться? Да и, с другой стороны, разве лучше было подставлять свою шкуру под плеть? Не больно-то надо.
— Здорово ты его напугал, Баурджин! — крикнула откуда-то сзади Хульдэ. — Что, незаметно я подобралась?
— Ага, незаметно, — обернувшись, юноша засмеялся. — Будто я не слышал, как стучали копыта твоей лошади. На всю степь!
— Да прям уж, на всю степь, — девушка отозвалась вроде бы обиженно, но её глаза смеялись. — Поедем прокатимся? Знаю одно местечко, где растут чудесные маки.
— А урочища ты никакого не знаешь? — с готовностью вскочил в седло Баурджин. — Скажем — Оргон-Чуулсу?
— Оргон-Чуулсу? — повернув голову, переспросила Хульдэ. — А что там интересного? Один песок да камни. Ну, ещё верблюжья колючка.
— Как — одни камни? — Юноша удивлённо поднял брови. — А дацан?
— Дацан? Какой дацан? А, — Хульдэ неожиданно рассмеялась. — Ты, верно, наслушался россказней Кэринкэ! Не всему верь, что она скажет.
— Так что же, там никакого дацана нет? — не отставал Баурджин.
Девчонка махнула рукой:
— Конечно, нет. Ну, если хочешь, давай съездим, тут ведь не так далеко.
— Только быстрей — у меня ещё работы хватает.
— Вся наша работа — на пастбищах, — засмеялась Хульдэ. — Ну что? Поскакали?
Выносливые низкорослые лошадки ходко понеслись вдоль самой реки, и молодые всадники смеялись, перекликиваясь друг с другом. Вокруг синели безлесные сопки, и низкорослый кустарник стелился по краям оврагов.
— Ну вот оно, твоё урочище! — Хульдэ придержала лошадь. — И что тут?
Подъехав к оврагу поближе, Баурджин спешился и, оставив лошадь, спустился вниз. Огляделся… Ничего! Пусто! Как и говорила девчонка — один песок да камни. Но ведь было же, было!
Юноша поднял голову:
— А это точно — Оргон-Чуулсу?
— Точно. Я тут все овраги знаю. Да ты сам-то что, не помнишь, что ли?
— Помню…
Вздохнув, Баурджин полез наверх по крутому песчаному склону.

И дальше уже поехал тихо, грустно даже, не шутил, не смеялся. Хульдэ, конечно, заметила произошедшую с её спутником перемену:
— Да что с тобой? Рана болит?
— Нет… Просто взгрустнулось что-то… Слушай, Хульдэ, а ты и в самом деле ничего такого не слышала про Оргон-Чуулсу?
— Да всё то же самое слышала, что и ты, — фыркнула девушка. — Про старый дацан и чашу. Только вранье это все, клянусь Гробом Господним! Никто ведь никогда этого дацана не видел.
— Так ведь не видели бы — не говорили.
— Да врут, точно тебе говорю. — Хульдэ засмеялась. — Дался тебе этот дацан. Видать, хочешь попить из чаши — и стать храбрецом?
Сказав это, девушка неожиданно замолкла.
— Знаешь, что я тебе скажу? — негромко произнесла она некоторое время спустя. — Ты, Баурджин, сегодня вёл себя как самый настоящий храбрец! Даже не ожидала.
— Да ладно тебе, — зарделся парень. — Не ожидала… С такими, как Крыса, так и надобно поступать.
— Теперь Жорпыгыл попытается тебе отомстить. — Хульдэ нахмурила брови. — Знаешь, какой он хитрый?
Баурджин усмехнулся:
— Я тоже не из дураков. Ещё поглядим, кто кого! Ну что, поскачем, поглядим твои маки? Постой-ка, они же ещё не цветут.
— Как это не цветут? — громко засмеялась девушка. — Цветут! В полную силу!
Маки и впрямь уже цвели, да настолько буйно, что казались языками пламени посреди жёлто-зелёной травы. Эти красивые ярко-алые цветы занимали весь северный склон пологой сопки, и этот же склон, пустив коней пастись, облюбовали для отдыха Хульдэ с Баурджином. Улеглись в траву, подложив под головы руки, и долго лежали так, глядя в синее, с небольшими белыми облаками небо. Дул лёгкий ветерок, принося приятную прохладу, горько пахло полынью и прочими степными травами.
— Слушай, — повернувшись к Баурджину, вдруг предложила Хульдэ. — А давай поедем к озеру. Напоим коней, искупаемся…
— Искупаемся? — Баурджин засмеялся. — Ты такая смелая? А вдруг нас увидят монголы или кераиты?
— Кераиты христиане. Или поклонники Просветлённого Учителя — царевича Гаутамы.
— Среди них есть и язычники. Бог Тэнгри не любит, когда оскорбляют воду.
— Да брось ты! Что нам до какого-то Тэнгри? Тем более и не увидит никто — я знаю на берегу одно укромное местечко.
Зеленовато-серые глаза Хульдэ смотрели с мольбой и затаённой усмешкой, зубы были ослепительно белыми, а губы — розовыми, чуть припухлыми, растянутыми в полуулыбке…
— Ну, поедем, а?
Баурджин улыбнулся и махнул рукою:
— Поедем!

Озеро Буир-Нур было большим и прозрачным, а вода в нём оказалось холодной, студёной даже. Баурджин наклонился, потрогал рукой и, услышав на берегу смех, оглянулся — уже скинувшая всю свою одежонку Хульдэ, смеясь, бежала в воду. Остановилась, нагнулась, брызнула:
— Ну, что ты стоишь? Раздевайся!
Смуглое девичье тело на фоне голубых вод озера вдруг показалось юноше таким прекрасным, что он, без раздумий скинув одежду, бросился в хрустальные волны… И тут же едва не выскочил обратно на берег — холодно!
— Что? — веселясь, закричала Хульдэ. — Студёно?
— Да нет, что ты!
— А я так уже замёрзла. Вылезем?
На берегу они зябко передёрнули плечами и, не сговариваясь, побежали в траву… Девичья грудь под ладонями юноши оказалась упругой и твёрдой, тело — горячим, а стан — тонким. Баурджин прижался к девчонке всем телом, гладя шелковистую кожу, Хульдэ тяжело задышала, улыбнулась, прошептала что-то нежное…
А юноше казалось — перевернулся мир. Баурджин, в отличие от Дубова, впервые пробовал женщину…

Они вернулись в кочевье уже ближе к вечеру, когда чёрные тени сопок протянулись к самой реке. У юрты старого Олонга виднелись лошади — надо думать, съехались пастухи с дальних пастбищ.
— Вот здорово! — увидев коней, обрадованно воскликнула Хульдэ. — Все наши здесь. Уж теперь-то будет нескучно.
А вот Баурджин почему-то не обрадовался, да и сердце его нехорошо заныло. Особенно когда, спешившись, он увидал выходящего из юрты Жорпыгыла. Даже не взглянув в сторону юноши, ханский сын надменно прошагал к коновязи. За ним из юрты показались ещё четверо парней — не самых, так скажем, бедных — и мелкий, похожий на шакала, Аракча, подпевала и лизоблюд.
Обернувшись, Жорпыгыл что-то бросил ему сквозь зубы, и Аракча, живо подбежав к Баурджину, поинтересовался, не крал ли тот его лошадь? Оскорбление, между прочим, страшное.
— Что? — обиженно воскликнул юноша. — Ах ты…
Он схватил Аракчу за грудки и сильно тряхнул — сморщенное узкоглазое личико низкорослого обидчика оставалось таким же наглым, словно бы любые угрозы были нипочём этому парню. Ах, ну конечно, нипочём…
— Ты что это мелких забижаешь?
Ну, так оно всегда и делается…
Оглан-Кучук, так звали этого не самого слабого в кочевье Олонга парня. Уж конечно, он был куда сильнее Баурджина, да и выглядел соответствующе — широкоплечий такой, мускулистый — не то что худенький Баурджин.
И тем не менее Дубов снова прогнал страх, причём сделал это уже вполне уверенно, на правах полного хозяина доставшегося ему каким-то чудом подросткового тела.
Драка состоялась тут же, за юртой. Согнувшись и широко расставив руки, Оглан-Кучук, ухмыляясь, шёл на худенького Баурджина, как японский танк на зарывшегося в окопе красноармейца. Неудержимо так приближался Оглан-Кучук, с некоторой даже ленцой, но раскосые глаза его смотрели пристально, цепко. Вот когда Дубов пожалел, что никогда в жизни не занимался боксом! Сейчас бы р-раз — и пишите письма. Уж постарался бы, отправил задиру в нокаут. Да, жаль с боксом не вышло. Приёмы самбо Иван, конечно, изучал — но давно, ещё в тридцатые, ну и в войну, когда командовал разведкой. А вот потом как-то и все…
А Баурджин, оказывается, тоже кое-что знал. Согнулся, пошире расставив ноги. Дождался, когда станут различимы зрачки в глазах соперника, и, не дожидаясь атаки, сделал выпад первым. Просто резко выбросил вперёд правую руку, стараясь уцепить врага за ключицу… уцепил… И сам же оказался в ловушке — Оглан-Кучук был явно сильнее, чем сейчас и воспользовался, ухватив Баурджина за плечи. И потащил влево, затем — резко — вправо. Юноша был начеку — знал такие приёмчики и сопротивлялся изо всех сил. Притворно дёрнулся назад — и тут же рванулся вперёд, пытаясь достать соперника головой. Тот отпрянул, уходя влево, одновременно выставляя вперёд правую ногу… о которую и споткнулся Дубов. А споткнувшись, полетел кувырком в траву…
Все окружавшие борцов кочевники — и откуда они только взялись? — презрительно захохотали, наперебой хваля Оглан-Кучука, который, как и пристало победителю, принимал поздравления с самым непроницаемым видом.
Баурджин поднялся на ноги и медленно пошёл прочь. Он был слишком слабым бойцом и хорошо осознавал это. Как и другое. Баурджин-Дубов улыбнулся: как там говорил товарищ Сталин, объясняя необходимость форсированной индустриализации? «Если мы будем слабыми — нас сомнут». Примерно так. Вот и здесь то же самое — если Баурджин будет слабым, его сомнут, свалят. Значит, нужно стать сильным. И хорошенько освоить борьбу. Впрочем, не только её — но и другие воинские искусства, ведь скоро — осенью — большая охота. Как покажет на ней себя молодой человек — так к нему и будут потом относиться, без различия, из какого он рода, богатого или бедного. И бедный человек — если он багатур — может в жизни добиться многого, случаев предостаточно. Верно и другое правило: если беден, не родовит, да ещё и слизняк — все, можешь поставить крест на своей никчёмной жизни. Так и будешь подавать другим поводья коня. Все правильно. Чтобы вырвать у судьбы удачу, нужно быть сильным — и физически, и морально.

Всю ночь кочевники — разумеется, только те, кто был близок к старому Олонгу или его сыновьям, — пили хмельной кумыс, громко хохотали да пели протяжные степные песни. Несколько раз в юрту звали наложниц, в том числе и Хульдэ, и тогда на какое-то время песни прерывались похабными шутками да женским визгом. В общем, веселились до утра. А вот Баурджину, ночевавшему прямо на земле под чёрным ночным небом, было грустно. Особенно когда пронеслась мимо Хульдэ, вовсе не выглядевшая озабоченной или несчастливой.
Кто-то гуляет с друзьями, а кто-то грустит в одиночестве — что ж, такова жизнь, и её нужно уметь подстраивать под себя. Кстати — Дубов спросил Баурджина-себя, — а почему у него нет друзей? Где те, кто тогда нёс его, раненного кераитской стрелою, от дальних урочищ? Где они? Тощий, как тростник, Гаарча, толстощёкий Хуридэн, пепельноволосый, чем-то напоминающий типичного советского интеллигента Кэзгерул Красный Пояс? Есть ещё неплохие парни — здоровяки Юмал и Кооршак, мелкий болтун Гамильдэ-Ичен… Да, они все бедны — а бедный и неудачливый может быть только прислужником на чужом пиру счастья! Но почему они бедны? Впрочем, это не от них зависит… Нет, не так надобно ставить вопрос — почему они не вместе? Почему не держатся друг за друга, не помогают во всём? Да, пусть пока неудачники, пусть слабаки, но «если в партию сгрудились малые…» Как там дальше у Маяковского? «Сдайся враг, замри и ляг!» — вот как! Вот так и нужно действовать!
Утром, когда дорогие гости уехали, пьяно покачиваясь в сёдлах, Баурджин, улучив момент, спросил у Хульдэ про ребят — про Гаарчу, Хуридэна, Кэзгерула Красный Пояс. Где их черти носят?
— На самых дальних и плохих пастбищах, где же ещё-то? — презрительно скривилась девушка. — Они родились не под счастливой звездой — потому и бедны, и неудачливы.
— А я? — вскинул глаза Баурджин. — Я ведь тоже беден.
— Да. — Хульдэ спокойно взглянула ему прямо в глаза. — Ты был — как они. До недавних пор.
— Надо же, — подивился юноша. — А что изменилось?
Хульдэ отвела глаза:
— Многое… Не знаю, как и сказать… не могу… Но я чувствую! Ты уже не тот, что был раньше.
— Вот как? — Баурджин неожиданно улыбнулся. — Лучше или хуже?
— Другой… И этот другой мне нравится! В отличие от того, прежнего…
Хульдэ обняла парня, крепко прижимаясь всем телом.
— Пойдём… — тихо позвал Баурджин. — Поедем к макам.
— Зачем куда-то ехать? Просто зайдём за коновязь… Стойбище-то пустое… Да. Чуть не забыла — завтра хозяин отправит тебя на дальние пастбища. Ведь ты уже совсем выздоровел.
— На дальние пастбища?
— Но это завтра… А сейчас иди сюда… иди же…
Проворно сбросив одежду, Баурджин и Хульдэ завалились в траву…

Глава 3 
Три барана 
Лето 1195 г. Восточная Монголия 

Дул ветер, пригибая к земле траву, по небу ползли тёмные облака, громыхнул отдалённый гром. «Помоги мне, Господи!» — прошептал Тогорил.
И. Калашников. Жестокий век

Тысяча сто девяносто пятый год! Двенадцатый век, почти тринадцатый! Если, конечно, шаманка Кэринкэ сказала правду. Удивилась, конечно, — уж больно странный вопрос задал Баурджин — какой, мол, сейчас год? Год зайца, какой же ещё? А от рождения Иисуса Христа? Хм… Вот тут шаманка задумалась, она ведь не была христианкой, как старый Олонг и большинство из его людей. Старый хан мог бы настоять, чтоб колдунья приняла крещение, но опасался, как бы не поубавилось у неё от того колдовства, да и не очень-то хотелось ссориться с древними божествами, лучше уж со всеми жить в мире и согласии. Так и осталась Кэринкэ язычницей, как и ещё несколько пастухов. Остальные же, во главе с ханом, исповедовали христианство, да не простое, а особое — жили по заветам древнего патриарха Нестория, который считал, что Иисус Христос был рождён человеком, а Божество вселилось в него уже позже. И точно так же верили найманы, кераиты, монголы… не все, часть, но не самая малая. С язычниками уживались мирно — вера не пастбища, делить нечего, уж кто как хочет, пускай так и верит, только общие обычаи не нарушает. Скажем, монголы-язычники, поклонники небесного бога Тэнгри и множества других богов, никогда не мылись сами и не мыли посуду — вода считалась потоками богов, и вымыться — значит жестоко оскорбить их. Потому и все остальные — христиане, буддисты, магометане, огнепоклонники — кого тут только не было! — совершали омовения либо в закрытых от постороннего глаза местах, либо ночью…
Так вот, о колдунье… Услыхав странный вопрос Баурджина, шаманка подняла глаза к небу и что-то зашептала… то ли молилась, то ли спрашивал что-то у Тэнгри, то ли считала про себя… Сосчитав, ухмыльнулась:
— Тьма! Сотня! Девять десятков и пять.
Баурджин-Дубов так и сел в траву, обхватив руками голову. И дёрнул же чёрт поинтересоваться! Лучше бы считал, что находится сейчас где-нибудь среди отсталых азиатских племён — была такая мысль. А вот прежнюю, о навязчивом сне, пришлось отбросить — никаким сном тут и не пахло, всё было насквозь реально.
Значит, тысяча сто девяносто пятый…
Баурджин застонал, вытянулся на кошме, едва не сбив рукою войлочную стенку шатра.
— Ты чего? — тут же проснулся Гаарча. — Приснилось что? Или уже пора на пастбище? — Парень высунул голову наружу и посмотрел на звезды. — Не, вроде ещё не пора.
— Спи, спи, Гаарча. — Баурджин похлопал напарника по плечу. — Ещё есть время.
Отару овец и небольшой табун лошадей, обретавшихся на самом дальнем пастбище рода Олонга, по ночам караулили по очереди, разбившись на пары: Кэзгерул Красный Пояс с толстощёким Хуридэном, а Баурджин, соответственно, с Гаарчой. Располагавшееся меж озером Буир-Нур и рекой Керулен пастбище считалось самым дальним, и здесь приходилось всерьёз опасаться кого угодно — тайджиутов, татар, меркитов. Любая шайка могла запросто заявиться под покровом ночи в целях угона скота, и старый Олонг, прекрасно это осознавая, не рисковал, направил на дальнее пастбище лишь самую плохонькую отару и небольшой табун. И в пастухи послал неудачников, а не багатуров — если и убьют кого, так не жалко. Сказать по правде, уж слишком мало багатуров осталось в роду Олонга, да и род-то был захудалый, изгнанный с западных предгорий в этакую даль — к Халке — Халкин-Голу.
Пасти в здешних местах среди парней Олонга считалось последним делом — это значило, что тебя никто в роду не уважает и не ценит и ничего от тебя не ждёт. А Баурджина — вернее, Дубова — это очень даже устраивало: тихое, спокойное место, никто не мешает. Есть время осмотреться, подумать, да — если придёт такая нужда — выспросить кое о чём напарников, а заодно повнимательней к ним присмотреться. Всё ж друзья — не бросили тогда Баурджина, притащили с меркитской стрелой в груди. Спасибо старухе Кэринкэ — выходила. Хоть и страшна с виду, и нелюдима — а добра, красива даже, конечно, красотою не внешней, а внутренней. Баурджин к ней привязался за время лечения, интересно было поговорить, послушать старинные песнопения, сказки.
Баурджин перевернулся на спину, чувствуя рядом сопение Гаарчи. Друзья… и других пока нет. А что он вообще знает про этих забитых парней-неудачников? Вот для начала взять хотя бы Гаарчу. Худой, узкоглазый, скуластый, впрочем, как и все здешние, кроме, пожалуй, Кэзгерула — тот выглядит утончённее, скорее как туркмен или вообще европеец. Да… наверное, матушка была туркменка. Ладно, о Кэзгеруле потом, сейчас о Гаарче… А что про него сказать? Парень как парень. На вид лет четырнадцать-шестнадцать — да они все тут одногодки, — не силен, скорей слаб, правда, лихой наездник, хотя этим здесь никого не удивишь — кочевники, можно сказать, рождались в седле. Диковатый парень и, кажется, молчун. А кто разговорчивый? Хуридэн с Кэзгерулом? Из тех тоже слова лишнего не вытянешь. О! Надо будет попробовать их подпоить чем-нибудь хмельным — кумысом или рисовой брагой. Где её только взять? Осенью — уже скоро — будет большая охота, потом праздник, вот там и… Вообще пьянство среди монголов — так Дубов чохом обзывал все окрестные племена: найманов, тайджиутов, меркитов и прочих, — можно даже сказать, поощрялось и считалось оправданием самых странных поступков. Пьянство — сродни молодецкой удали. Боже, как же похоже на русских! На русских…
Дубов задумался, перебирая в памяти все знания о средневековой истории Руси и сопредельных стран. Знал, как выходило, не так уж и много, да и откуда? Из художественных книг да из фильмов — «Александр Невский», к примеру, или там, «Депутат Балтики»… впрочем, «Депутат Балтики» — это не из средних веков. В военном училище — давно это было! — конечно, изучалась история, но как наука сугубо партийная — «Краткий курс ВКП(б)» под редакцией Иосифа Виссарионовича Сталина.
Сталин… Иван усмехнулся. А ведь военные при нём неплохо жили, и не только военные — и инженеры, и артисты, и писатели, даже какие-нибудь знатные оленеводы. Эх, если б не раскулачивание, не репрессии, не война, не страшный послевоенный голод… Но ведь выстояли, выстояли, победили! И если разобраться: не было бы раскулачивания — не было бы индустриализации, на индустриализацию-то где деньги взять — с крестьян только, с них и брали, с кровью. А не было бы индустриализации, разве бы выиграли войну? Шиш! И так-то много не было. Тяжёлые грузовики, к примеру, американцы по ленд-лизу всю войну поставляли, сами так до конца войны и не научились делать, только потом, после. Да и то, если приглядеться: наш «Урал» — вылитый «Студебеккер», а «Зил» — «Додж».
Баурджин поёжился, натянув на плечи кошму, — ночи стояли холодные. Итак, Русь в конце двенадцатого века. Что там было-то? Княжества были и эта, как её — феодальная раздробленность. Раздробленные феодалы — князья там, да бояре разные — стало быть, меж собой воевали, чем и пользовались все, кому не лень, половцы, и вот эти — монголо-татары. Скоро, скоро двинут они свои полчища на матушку Русь — установят проклятое иго, про которое что-то очень образно сказал Маркс… Или Энгельс. Дескать, иссушало монголо-татарское иго прямо всю душу народа. Вот так примерно. Может быть, бежать отсюда на Русь?! Ага… и что там делать? В этаком-то обличье? Да и как убежишь — транспорта-то никакого нет, самолёты не летают, поезда не ходят, лошадь только. Так один в столь дальний путь не поскачешь — обязательно убьёт кто-нибудь. Пустят этак походя стрелу — и поминай как звали, на том все путешествие и закончится. Нет, здесь, здесь нужно что-то делать: вжиться, поставить себя, как надо, а там… А там поглядим. Кажется, он, Баурджин, плохо стреляет из лука… как-то не научился. Ничего, восполним этот пробел, время ещё есть.
Дубов вдруг ужаснулся своим мыслям — уж больно дико они выглядели. Подумать только: он — боевой пятидесятичетырёхлетний генерал и одновременно нищий мальчишка-монгол, точнее — найман, кочевник. Ну, просто шизофрения какая-то! Ересь! Господи, да может ли быть такое?! Может, не может — но ведь есть! И кочевье, и степь, и кочевники — самая что ни на есть объективная реальность… данная нам в ощущениях. А он, Иван Дубов, как и все советские люди, — материалист, а значит, нечего в который уже раз поминать Господа. Нужно принимать всю данность, как она есть, без всяких там идеалистических рассуждений. В конце концов, в научной фантастике подобные случаи описаны и даже как-то объяснены. Иван Ильич, правда, любителем фантастики не был, предпочитал твёрдое чтиво про иностранных шпионов (муть, конечно, страшная, но ведь интересно!), однако кое-какие книжицы брал-таки полистать у сына.
Значит, все с ним случившееся — никакая не мистика, а неизвестный официальной науке феномен, имеющий вполне материалистическое объяснение — какой-нибудь там временной сдвиг и тому подобное. И если этот сдвиг произошёл, так сказать, в эту сторону, то почему бы ему не иметь и обратную силу?
Дубов потрогал висевший на шее амулет. А ведь похоже, что когда-то его предки вовсе не были простыми кочевниками. Ну да Бог с ними… Опять — Бог! Уже пора разобраться, кто он сам-то такой — генерал армии Иван Ильич Дубов или молодой кочевник Баурджин из рода Серебряной Стрелы? Поразмышляв, Дубов всё ж таки пришёл к успокоительному выводу — он всё-таки Дубов. Но — пользующийся некоторыми знаниями Баурджина. Он помнил два детства — в кочевьях и в маленьком рабочем городке, воспринимал как родной язык кочевников, их обычаи, лихо скакал на коне, хотя раньше, в той жизни, ни разу не пробовал. И всё же, кроме блеклых воспоминаний и некоторых навыков, от Баурджина больше ничего не находилось. Во всём остальном этот найманский парнишка был стопроцентным Дубовым, пятидесятичетырёхлетним генералом Советской Армии. То есть мысли, мозг были Дубовскими, а тело принадлежало Баурджину. Когда-то принадлежало. Как видно, сознание Дубова вселилось в несчастного паренька в тот самый момент, когда его душа отлетела… И если бы не Иван, Баурджин так и остался бы лежать в траве с пробитой меркитской стрелою грудью, и друзья принесли бы в кочевье лишь его хладный труп. Что ж, выходит, так оно и есть. Тело, конечно, было плохим, слабым, но зато молодым, упругим, гибким! Дубов вдруг поймал себя на мысли, что с тех пор, как он оправился от раны, словно крылья выросли за спиной. А может… может, он там, дома, умер?! Хм… Не хотелось бы… Нет, надо всё же попробовать выбраться обратно… при случае. Несомненно, урочище Оргон-Чуулсу как-то со всем этим связано. И дацан — он же сам его видел, собственными глазами. А вот с Хульдэ — ничего подобного не увидал. Пустота — одни колючки, песок да камни. И всё же… Надо бы расспросить про урочище ещё кого-нибудь. Только не Кэринкэ — её уже спрашивал, и безрезультатно. Старуха сразу замкнулась — клещами ничего не вытащишь. Не хотела говорить… значит, и в самом деле что-то там такое было.
Где-то рядом вдруг залаял пёс. Оба — Баурджин и Гаарча — вскинулись, схватились за луки… и, стукнувшись головами, весело засмеялись — собака-то лаяла не злобно, скорей приветливо.
— Эй-гей, парни, вставайте! — закричали снаружи. — Кажется, ваша очередь караулить скот.
Несколько пристыженные — ну надо же, проспали-таки! — молодые люди вылезли из шатра наружу, под сверкающую сеть звёзд, густо усыпавших небо.
— Ну наконец-то проснулись, — с усмешкой проворчал Кэзгерул.
Огромная мохнатая псина, прыгая вокруг, повизгивала и ластилась ко всем троим. Вообще-то это был ещё не взрослый пёс, так, щенок, только крупный.
— У-у-у, Дуурчум, у-у-у, — нагнувшись, Баурджин почесал пса за ушами. — Ну, мы пошли. Хуридэн где?
— Там, на холме. Ждёт.
Место для сторожей было выбрано правильно, грамотно, это в первый же день Дубов-Баурджин отметил опытным командирским глазом. На склоне холма, за камнями, так, что хорошо просматривалась лощина — именно здесь можно было легко проникнуть в небольшую долину, где и располагалось пастбище. Если б ещё пулемёт поставить… «Максим», как тогда, на Баин-Цагане… А здесь оно где, Баин-Цаганское плоскогорье? Да всё там же — чуть ближе к востоку, к реке. Где и урочище.
— А, пришли-таки, — выскочил из-за камней толстощёкий коротышка Хуридэн. В свете полной луны было хорошо видно, как радостно блестят его узкие щёлки-глаза. Уж теперь-то выспится!
Хуридэн быстро ушёл, и Гаарча с Баурджином поудобнее устроились за камнями. Тянуло в сон, ещё и пёс, щенок Дуурчум, улёгшись меж парнями, смачно зевнул.
— Поспим, — Гаарча потянулся и откинулся спиной на камни. — Дуурчум разбудит, коли что.
— А как же скот? Вдруг — лихие люди, волк?
— А Дуурчум на что? Ух, Баурджин, какой ты стал дотошный. Совсем на тебя не похоже! — Гаарча издевательски засмеялся. — Ну, не хочешь, не спи, сторожи хозяйское стадо. Ежели что, разбудишь.
Парень закрыл рот и тут же засопел.
Покосившись на него, Баурджин подумал, что, в общем-то, напарник прав. Чёрт-то с ними, с хозяйскими лошадьми да овцами, чай, не пропадут. Вот только спать что-то не очень хотелось, все лезли в голову разные мысли. Вот, скажем, о Хульдэ. Девчонка была куммой — наложницей и, похоже, не очень-то тяготилась своим положением. Какое-то странное христианство исповедовали найманы — вполне допускавшее многожёнство, наличие наложниц и всяких языческих пережитков. Что поделать — дикие люди, да и времена на дворе — раннее средневековье. Впрочем, может, и не раннее. А какое? В «Кратком курсе» об этом ничего не сказано. Так, кто там на Руси-то сейчас? Александр Невский? Нет, до Невского ещё примерно полвека. Владимир Мономах? Тот, похоже, уже умер. Андрей Боголюбский? Всеволод Большое Гнездо? Чёрт их… Больше никаких русских князей Дубов вспомнить не смог, как ни силился. Кроме легендарного Рюрика, Ярослава Мудрого и Ивана Калиты — но все они были явно не к месту. А у монголов кто? Чингисхан вроде… Ну да, уже как-то упоминавшийся Темучин — он и есть… Интересно…
— Эй, — Баурджин пихнул напарника локтем в бок, — Гаарча, спишь?
— А? Что?! Что случилось? Меркиты?
— Никто, все спокойно. Спросить хочу, ты про Чингисхана что-нибудь слышал?
— Нет… И из-за этого ты меня разбудил?
— А про Темучина?
— Темучин? — Гаарча почесал голову. — Это не тот ли удачливый парень из тайджиутов, что подчиняется старому кераитскому хану Тогрулу?
Баурджин пожал плечами:
— Наверное, тот.
— Нет, — покачал головой напарник. — И про него не слышал. Так, пару слов, которые уже сказал. Все у тебя?
— Все.
— Тогда — спим. — Гаарча вновь откинул голову и захрапел.
Дубов даже позавидовал парню. А ведь когда-то и сам Иван умел вот так отключаться. Только давно это было — ещё на фронте.
Баурджин вдруг поёжился — показалось, услышал гул японских бомбардировщиков. Да нет, не показалось! Юноша прислушался: там, за сопкой, явно что-то гудело… нет, выло!
— Волки! — встрепенувшись, оправился от сна Гаарча. — Хорошо хоть ночь лунная!
— Где-то за сопкой воют, — напряжённо прошептал Баурджин. — Как думаешь, много их?
— Стая… И чего развылись?
— Раз воют — вряд ли сунутся. Тсс… — Баурджин поднял руку. — Давай-ка посчитаем.
Гаарча согласно кивнул, и парни затихли, прислушиваясь к волчьему вою. Оба были опытными в подобных делах и вскоре хорошо различили три голоса-воя. Первый — густой, тяжёлый, злобный; второй — заметно нежнее, с некоторой хрипотцой, а третий — трусливо-визгливый.
— Трое, — успокоенно улыбнулся Гаарча. — Если что — сладим. Стрел-то у нас на целую стаю хватит. Жаль только, что ты плохо стреляешь.
— Ты, можно подумать, хорошо!
— И я не очень. Вот Кэзгерул — другое дело. Давай-ка его разбудим!
Гаарча уже дёрнулся было, но Баурджин схватил его за полу летнего халата — тэрлэка:
— Постой. Пусть пока спит — всё равно волков ещё нет.
— Как появятся — поздно будет. Впрочем, как знаешь. Пойду схожу… приспичило что-то.
Парень поднялся на ноги и исчез в темноте.
— Смотри, чтоб волки не укусили за одно место, — напутствовал Баурджин.
Гаарча вернулся минут через двадцать — ничего не скажешь, долгонько ходил! — уселся спиной к камням, погладил пса и, кажется, снова засопел.
— А почему его так прозвали — Кэзгерул Красный Пояс? — вдруг спросил Баурджин. — Что-то не видал я у него такого.
— Ха, не видал! — очнулся напарник. — Куда смотрел только? Кэзгерул его только по праздникам надевает — красивый такой пояс, красный, с золотым шитьём. Если б его продать, можно купить четвёрку хороших коней! Даже юрту! Но Кэзгерул нипочём на это не согласится — пояс-то ему достался от рано умершей матери, между нами говоря, той ещё… Говорят, пояс приносит удачу, и Кэзгерул, дурачок, в это верит.
Баурджин задумчиво качнул головой:
— Кто его знает, может, он и прав?
Он прислушался:
— Смотри-ка, а волки-то стихли! Видать, спугнул кто-то.
— Или готовятся напасть на отару, — открыл глаза Гаарча. — И то и другое — плохо. Идем-ка поближе к овцам.
— Идём.
Сложенная из камней невысокая ограда — кошт, куда на ночь загоняли овец — находилась в низине, в полусотне шагов от засады. Туда и побежали ребята вместе с собакой — обнаглевшие волки вполне могли перемахнуть через ограду, схватить пару овец, а потом ищи их в ночи, догоняй. За такое дело недолго и отведать хозяйской плётки. Впрочем, пока всё было спокойно, да и Дуурчум никуда не рвался, не лаял.
— Покричу наших, — отдышавшись, предложил Гаарча.
— Нет, — Баурджин тут же прервал его. — Кричать не стоит. Мало ли — это не волки, люди. Зачем чужим знать, что здесь кто-то есть? А за помощью, конечно, сходи.
— Сходи сам. — Гаарча сплюнул. — Что-то ты, Баурджин, раскомандовался в последнее время. А я ведь тебе не слуга!
— Хорошо, — примирительно произнёс юноша. — Схожу сам. Только ты будь настороже, и если что…
— Обо мне не беспокойся, — напарник хвастливо усмехнулся. — Уж будь уверен, и без тебя знаю, что делать.
Ишь, разговорился!
Ничего не ответив, Баурджин зашагал к шатру. Звёздное небо над головою казалось перевёрнутым дырявым котлом, полная, похожая на лицо степной красавицы луна серебрилась над синими сопками, а где-то на востоке уже занималась голубовато-оранжевая заря.
Парни проснулись сразу, молча выскочили наружу, прихватив луки.
— Там, — Баурджин коротко кивнул в сторону ограды, — то ли чужаки, то ли волки.
— Пошли, — так же кратко отозвался Кэзгерул Красный Пояс. — Глянем.

Овцы были целы. Только вот Гаарча что-то никак не находился. Тоже ещё, охранничек — «я, мол, и без тебя знаю, что делать». Ну — и где ты?
— Гаарча! — тихонько позвал Кэзгерул. — Эй, Гаарча!
Ответом была тишина.
— Может, опять приспичило? — прошептал толстощёкий Хуридэн. — Баурджин, ты говорил, он чем-то объелся?
— Да уж, нашей пищей объешься, — Кэзгерул горько усмехнулся. — Что ел, что не ел — а желудок сводит.
— Это точно! Сейчас-то что будем делать? Поищем!
— Думаю так: если Гаарча объявится, он и сам нас найдёт. Искать его сейчас мы всё равно не сможем — темно, поэтому придётся ждать до утра.
— Недолго ждать, — кивнул Баурджин. — Светает.
— И в самом деле. — Кэзгерул поднял глаза и улыбнулся.
И, как только рассвело, приступили к делу. Пересчитали лошадей — все, овец… И вот тут-то и обнаружилась нехватка трёх баранов!
— Нет, это не волки, — внимательно осмотрев загон, прищурился Кэзгерул. — Слишком чисто, и крови нет. Воры! Кераиты или меркиты.
— Или тайджиуты.
— Или тайджиуты, — согласился парень. — Что гадать? Ловить надо! И искать Гаарчу. Что-то мне не верится, что они увели его с собой. Взяли всего тех баранов, значит, воров мало. Нет, не будут они возиться с пленным.
— Эгей! Гаарча!
Но никто не отзывался.
А солнце — жёлто-красное, пылающее нестерпимым жаром — уже поднималось над синими сопками, освещая пологие холмы, узенькие долины, поросшие зелёной травой, и синие вершины не столь уж и далёких гор.
— Горы Хантай, — посмотрев на них, тихо промолвил Кэзгерул. — Северные горы… За ними есть большое — очень большое — озеро, и полно леса. Такого, что даже можно заблудиться. Из-за них когда-то пришла моя мать…
Большие, тёмно-голубые, совсем не монгольские глаза юноши на миг затуманились.
— Вон там… — вдруг дёрнулся Хуридэн. — В овраге… вроде как стонал кто-то…
Не сговариваясь, все трое со всех ног побежали к оврагу. Их, оврагов, тут было множество.
Неприметный склон, довольно пологий, осыпающаяся под ногами почва, чахлые кустики, камни… Ага! Вот и Гаарча! На самом дне оврага — связанный, стонущий…
— Ты как? — Парни разрезали путы.
— Слава великому Тэнгри — жив! — Гаарча, хоть и считал себя христианином, но в других богов тоже искренне верил — а что, хуже от того не будет!
— Кто это был?
— А кто их знает? Вот как-то забыл спросить. Налетели внезапно из темноты, как только ушёл Баурджин. Навалились, связали — не успел и пикнуть.
— Сколько их?
— Четверо… или пятеро… Нет, кажется, четверо. Все здоровенные, с ножами, с луками…
— Ну, ясно, что не без ножей. — Кэзгерул усмехнулся.
— Думаю, надо их отыскать, настигнуть, — азартно предложил Баурджин, а все посмотрели на него с немаленьким удивлением. Особенно Кэзгерул Красный Пояс.
— Ты ли это, Баурджин? — удивлённо переспросил он. — Твои ли слова слышу?
— Да, преследовать. — Баурджин убеждённо кивнул. — Их всего четверо и нас… трое… Одного нужно будет оставить здесь.
— Я останусь, — заявил Гаарчу. — Что-то так спину схватило. Видать, от холода.
— Меньше надо было ворон считать, — безжалостно расхохотался Кэзгерул. — Впрочем, хорошо — сторожи здесь. А мы — едем!
Миг — и парни, взнуздав лошадей, повскакали в седла.
Копыта коней стучали по выжженной солнцем земле, поднимая жёлтую пыль, и горько пахло полынью, и дул прямо в лицо жаркий степной ветер.
Они увидели следы чужих коней, едва съехали со склона сопки в лощину, поросшую бурым колючим кустарником. Остановились, спешились.
— А у них всего три коня, — на корточках рассматривая следы, задумчиво промолвил Кэзгерул. — Негусто для разбойничьей шайки.
— Так они и не разбойники. — Баурджин прищурил глаза. — Просто воры. Ну что сидеть? Едем дальше!
Кэзгерул кивнул, и парни вновь сели на лошадей, правда, теперь ехали уже медленнее, осторожней. Окружающий ландшафт, на взгляд Дубова, выглядел довольно-таки уныло: синие сопки, камни да выжженная солнцем степь. Река и узенькая полоска зелени остались далеко позади, а впереди всё больше пахло пустыней — и стал жарче ветер, и песок уже поскрипывал на губах.
— Гоби! — усмехнулся на ходу до того молчавший Хуридэн. — Туда только на верблюдах ехать.
— Да уж. — Кэзгерул вдруг посмотрел на небо и нахмурился.
Впереди, в той стороне, куда умчались воры и куда по их следам двигались сейчас парни, у самой земли виднелось лёгкое мутновато-желтое облачко, похожее на стелящийся в траве дым. Однако все трое — в том числе и Дубов-Баурджин — хорошо понимали, что это значит. Очень скоро мог начаться песчаный шторм, неистовый смерч, когда никому не покажется мало — ни ворюгам, ни их преследователям.
Кэзгерул вздохнул:
— У нас не так много времени.
— Я бы сказал — до полудня, — тут же уточнил Баурджин. — Успеем! А если и не догоним — так им же хуже, пускай себе гибнут в песках.
Толстощёкий Хуридэн боязливо поёжился:
— А я бы всё же вернулся назад. Надо и коней в овраги загнать, и овец — работы хватит.
Кэзгерул скосил глаза на Баурджина, поинтересовался:
— Что, отпустим его?
И от этих слов его, от вопроса, Баурджин вдруг ощутил неимоверную гордость — ещё бы, впервые с ним, с нищим неудачником, почти что изгоем, хоть кто-то советовался! С ним — а не с тем же крепышом Хуридэном.
— Думаю, всё же стоит его отпустить, — напустив на себя важный вид, веско отозвался Баурджин. — Гаарча уж точно один не справится.
Кэзгерул махнул рукой:
— Езжай, Хуридэн. Да смотрите там, действуйте побыстрее.
Не скрывая радости, парень живо заворотил лошадь и быстро поскакал в обратную сторону, поднимая из-под копыт столб густой жёлто-коричневой пыли. Оставшиеся вдвоём Кэзгерул с Баурджином ещё раз внимательно посмотрели на небо и разом вздохнули. Баурджин улыбнулся:
— Что ж, едем. Может быть, ещё и успеем.
Пустив лошадей мелкой приёмистой рысью, парни приникли к гривам. Лошади неслись, словно выпущенные из тугого лука стрелы, оставляя позади поднятую копытами пыль. А впереди расстилалась каменистая степь, а ещё дальше — жёлтые пески пустыни. И чёрное облако! Которое постепенно — нет, уже очень даже заметно — нарастало. Ребята переглянулись — успеем ли? И оба разом кивнули — успеем.
Вырвавшийся чуть вперёд Кэзгерул Красный Пояс вдруг на скаку обернулся, радостно махнув рукою вперёд. Да Баурджин и сам уже заметил дымящийся столб пыли, поднятый копытами чужих лошадей.
— Вон они! — дождавшись напарника, кивнул Кэзгерул. — Ничего и не четверо — всего трое.
— Думаешь, это воры?
— А кто же? Кому тут ещё быть?
Баурджин замялся:
— Ну, может, охотники.
— Они не поскакали бы в пустыню. Тем более — сейчас, — резонно заметил Кэзгерул. — Видать, опасаются погони.
Дубов вдруг подумал — а что они будут делать вот сейчас, совсем скоро, когда наконец нагонят этих самых воров? Инстинкт кочевника Баурджина подсказывал, что те, кто крадёт скот — не люди, а самые гнусные твари, все всяких сомнений, достойные смерти. А Кэзгерул, говорят, хорошо стреляет…
— Кэзгерул, ты сможешь достать их стрелою?!
— Конечно, — парень сузил глаза, — напрасно ты спрашиваешь.
Баурждин покачал головой:
— Я не о том… А что, если это не воры, а честные люди? Тогда что же — мы убьём невинных? Нехорошо. К тому ж из-за этого может начаться война. Вот что, сделаем-ка так — я поеду дальше один, остановлю их, поговорю, а ты спрячься вон хоть за этой штуковиной, — юноша кивнул на сложенный из круглых камней столб с идолом какого-то неизвестного бога. — Спрячься и жди. Если я два раза махну рукой, вот так… — Баурджин показал, — стреляй, не раздумывая. В меня только смотри не попади.
— Обижаешь!
— Шучу!
Улыбнувшись напарнику, Баурджин бросил лошадь вперёд. Мало того, закричал, махая рукою:
— Эгей, эй! Постойте! Да, постойте же, говорю…
Он видел, как скакавшие впереди всадники — действительно, трое — оглянулись, рванули быстрей… и тут же замедлились, остановились, переглядываясь с наигранным удивлением.
— Мир вам, — подъехав ближе, Баурджин вежливо поздоровался, пристально рассматривая незнакомцев. Трое доходяг — другого слова, пожалуй, было и не подобрать — смуглые до чрезвычайности, почти негры, одеты в какую-то рвань, кони так себе, всего по одному на каждого. Что и говорить, нищета, не позаботились даже о заводных лошадях, да и нет их у этого сброда, скорее всего… Ага, вот и бараны! Связаны, перекинуты через крупы коней у седел. Не убили — видать, намереваются их продать… либо опасаются, что мясо может протухнуть. Ну, ворюги… Попались!
— Не видали тут моих друзей-охотников? — старательно пряча гнев, Баурджин выпалил первое, что пришло в голову. — Мы э-э-э… ищем потерявшуюся лошадь. Кстати, а её не видали? Каурая такая, с белым пятном.
— Не видали мы ни лошадей, ни всадников, — грубо отозвался один из бродяг — с неприятным хищным лицом. — Поезжай своей дорогой, парень.
— А баранов… баранов не продадите? — Баурджин подъехал уже совсем близко, так, что на шерсти барана у седла хищнолицего хорошо стало видно тавро — чёрный треугольник, знак рода Олонга. — Знатные у вас бараны, жирные… Где пасли? — парень уже почти кричал — с такой силой свистел поднявшийся ветер.
— Говоришь, твои друзья где-то в этих местах? — доходяги переглянулись. — Что же они, не боятся песчаной бури?
— Не знаю, — юноша растянул губы в улыбке. — Они могут быть и там, и там…
Подняв руки над головой, он махнул два раза, так, как совсем недавно показывал Кэзгерулу.
Положив руку на торчащий за поясом нож, приготовился… но вместо свиста стрелы услышал лишь усилившийся вой ветра! Баурджин обернулся — и горячий песок хлынул ему прямо в глаза, а сильный порыв ветра едва не сбил с лошадей всадников… Юноша быстро спешился и рванул на бок лошадь — похоже, они всё-таки не успели до бури…
А бродяги, наоборот, хлестнули плетьми коней. Куда ж вы, дурни? А, надеетесь доскакать во-он до той сопки? Похоже, зря надеетесь.
Ветер задул уже с такой силой, что невозможно стало подняться. Улёгшийся рядом с лошадью Баурджин задрал свой тэрлэк, укрывая две головы — свою и коня. Песок, гонимый ураганным ветром горячий песок пустыни, уже летел, закрывая небо плотной коричневой взвесью. Набивался в глаза, в нос, не давая дышать. Юноша покрепче натянул тэрлэк и зажмурился, успокаивающе поглаживая дрожащую лошадь. Ветер налетал порывами, хлестал обжигающе горячим песком, словно охаживал наждачкой — шварк, шварк! Похоже, центр бури всё же проходил стороной, задевая Баурджина лишь краем. Но и этого хватало вполне! Вокруг быстро стало темно, словно самой тёмной ночью, и наполнившееся песком небо вдруг навалилось на землю гигантским барханом, и стало горячо, страшно, особенно когда Баурджин почувствовал, что его занесло совсем. Неуютное такое чувство охватило Дубова — никогда он ещё не ощущал себя настолько отрезанным от всего мира, даже на фронте, под Киевом, когда завалило в воронке, было не так. Всюду песок, со всех сторон, горячий такой, всепроникающий, гнусный… Словно в могилу зарыли без гроба! И вой! Мерзкий вой бури. Ну когда же это все кончится наконец? Такое впечатление, что никогда.
Выл ветер, свистел летящий со скоростью пули песок, и было не повернуться, не рыпнуться, не шевельнуться — ну, точно, в могиле! Баурджин уже и не сознавал даже, кто он — советский генерал или монгольский кочевой паренёк, да и всё равно уже, похоже, было, что так, что эдак… И на грудь вдруг навалилась такая жуткая тяжесть, что стало тяжело дышать, а в глазах замелькали круги — ярко-зелёные, синие, жёлтые…
Дубов уже только потом понял, что, по сути, его спасла лошадь. Неказистый, но верный и выносливый конь. Уж он-то забеспокоился, расшевелился, растолкал песок… впуская струю чистого воздуха и нереально голубую краску небес! Боже, неужели все? Неужели выбрался? Не в силах даже отряхиваться от песка, Баурджин перевернулся на спину, распахнул тэрлэк и задышал полной грудью…
В небе мелькнула вдруг стремительная чёрная тень. Кречет? Орел? Сокол? Дубов присмотрелся и не поверил глазам своим, узнав хорошо знакомый силуэт… японского истребителя! Ну да, он и есть. Маленький такой, юркий. «Девяносто шестой» серии, с расчалками на неубирающихся шасси, устаревший уже к Халкин-Голу, но тем не менее использовавшийся самураями вполне эффективно… Откуда он здесь взялся? Чёрт, кажется, заметил! Небольшой самолёт, жёлто-зелёный, с красными кругами Ямато на крыльях, вдруг начал пикировать, открывая огонь из пулемётов. Дубов инстинктивно вжался в песок… И вдруг осознал, что ничего не слышит. Ни воя двигателя, ни громового треска очередей, ни свиста пуль. Баурджин поднял голову, увидел, как тает в прозрачном воздухе рвущийся к земле истребитель.
Мираж! Чёрт побери, мираж!
Но — для миража нужны основания! Значит, всё же этот самурайский аэроплан где-то существовал?! Где? Или это привет из того далёкого времени, которое здесь ещё будет?
Усевшись на корточки, юноша потряс головой. Чёрт с ним, с миражом, не о нём сейчас думать надо. Ворюги… Впрочем, к чёрту ворюг вместе с украденными баранами. Кэзгерул! Где ж он? Неужели не выбрался?
Поднявшись на ноги, Баурджин, пошатываясь, побрёл к каменному столбу, благо тот был хорошо виден. Именно там и должен обретаться напарник. Поначалу каждый шаг давался юноше с большим трудом — от долгого лежания в песке затекли все суставы, однако чем дальше шёл Баурджин, тем легче ему становилось. Позади вдруг послышалось ржание — это прорывался через пески конь. Юноша улыбнулся — всё же хорошо иметь лошадь.
Ну и песка же нанесло! Судя по заметённому столбу — метра на два — два с половиной, уж никак не меньше. И конечно же, не видать никого — ни Кэзгерула, ни его лошади. Что ж, придётся копать. Как там поётся в песенке археолога? А чёрт его знает, как там у них поётся? Нечего петь, копать надо.
И Баурджин остервенело врылся в песок с упорством и неизвестно откуда взявшейся энергией, сделавшей бы честь и какому-нибудь шагающему экскаватору. Рыл, рыл и рыл. Сдирая в кровь кожу на ладонях, отфыркиваясь от набивавшегося в рот песка и время от времени протирая глаза, красные от песчаной пыли. Ну, где же ты, Кэзгерул Красный Пояс, молодой парень-кочевник с длинными пепельными волосами и глазами цвета густо-голубого предгрозового неба. Так не похожий обликом на привычных монголов. Впрочем, тут много было непохожих — зеленоглазых, светловолосых, рыжих…
Перерыть вручную, даже без завалящей какой-нибудь лопаты, целый бархан — безнадёжное предприятие, настоящий трудовой подвиг, вполне сравнимый, скажем, со строительством Днепрогэса или Магнитки. Но ведь они-то были-таки построены! А значит, и здесь не всё так плохо. Главное, не останавливаться — рыть. Нет, отдышаться всё ж таки нужно. Ну, хоть чуть-чуть… А теперь — снова…
Баурджин рыл до темноты. И никого не нашёл! Слой нанесённого злобным смерчем песка оказался слишком уж толстым. Да и ясно было, со всей отчётливостью ясно, что, даже и откопай он Кэзгерула, вряд ли парень к этому времени будет жив. Давно задохнулся либо раздавлен. Иного, похоже, и быть не могло. Эх, крестик бы какой-нибудь сладить — Кэзгерул ведь христианин, как многие кочевники, хоть и христианство у них, честно говоря, какое-то странное. Что упрекать, каждый верит, как может. Удивительно уже одно то, что здесь, в этих жутких песках на окраине мира, знают и почитают Христа…
Рано! Баурджин с остервенением передёрнул плечами. Рано хоронить напарника. Пока ещё хоть немного светло, пока есть хоть какая-то надежда… а даже если и нету… Рыть! Рыть! Рыть!
И юноша вновь зарылся в песок. Даже не почувствовал, как кто-то, неслышно подойдя сзади, похлопал его по плечу…
— Хорошо копаешь! Что, клад нашёл?
Баурджин оглянулся:
— Кэзгерул!!! Друг! Так ты не здесь прятался?
— Там, — улыбаясь, махнул рукой Кэзгерул. — Вон, между сопками.
— Но следы твои ведут из пустыни…
— Так я и был там. Тебя искал. Честно сказать — надоело рыть.
Парни обнялись и расхохотались. Даже расплакались — и Дубов с удивлением чувствовал, как текут по щекам слезы. Да, что касается эмоций, навыков, отношения к миру и душевных порывов — тут, безусловно, лидировал парнишка-кочевник, ну а когда приходила пора поразмыслить, подумать, порассуждать — в дело вступал умудрённый опытом ум генерала.
Бродяг-скотокрадов искать больше не стали — те давно ускакали либо, что более верно, сгинули, засыпанные горячим песком. Рассудив таким образом, парни махнули на похищенных баранов рукой и, прибавив ходу, поехали к пастбищу. Следовало поторапливаться — вокруг быстро темнело, и чёрные тени сопок накрыли тропинку так плотно, что не ясно было, куда и ехать.
— Успеем, — осмотревшись, заявил Кэзгерул. — Пастбище-то вон, за той сопкой.
Баурджин улыбнулся — он тоже узнал знакомые места. И даже решил пошутить… ну это уж точно — Дубов!
— Слушай-ка, Кэзгерул, дружище! А давай над нашими посмеёмся.
— Посмеёмся? — Напарник поднял брови. — Признаться, Баурджин, ты меня всё больше удивляешь в последнее время.
Юноша самодовольно хмыкнул:
— Не только тебя.
— Ишь, шутник какой выискался. А что ты предлагаешь? — В тёмно-голубых глазах парня заплясали весёлые искорки.
— А прикинемся разбойниками! Ну, теми, скотокрадами… Подъедем, налетим, напугаем. Скажем, баранов давайте, лошадей, а то самих в рабство угоним, продадим уйгурам! Ух, и повеселимся, а?
— Давай, — азартно кивнул Кэзгерул. — Интересно будет на них поглядеть, на обоих. Хотя… Они ведь нас сразу узнают.
— Не узнают, — подмигнув, заверил Баурджин. — Мы ведь замаскируемся. Да и стемнеет скоро.
Порешив так, дали шенкелей лошадям и понеслись к сопке.
Вот она, юность! Вот он, молодой задор! Ещё недавно, казалось, умирали в тисках горячих песков, и думалось, что если доведётся выбраться, то не скоро ещё оправятся от пережитого. А поди ж ты, только в себя пришли, так давай уже шутки шутить.
— Да им и самим понравится, — кричал на скаку Баурджин. — Вот увидишь, потом по всему кочевью рассказывать будут, как мы их разыграли!
— А ты ори, ори больше, — смеясь, предупредил напарник. — Чтоб услышали!
— Ничего, не услышат, далеконько ещё.
Подскакав к самому пастбищу, парни спешились и, пустив лошадей к табуну, спрятались за оградой овечьего кошта. В синем небе, прямо над головой, лампочками загорались звезды, пахло конским навозом и овечьей шерстью. Вечер был тих и прозрачен, даже не верилось, что ещё совсем недавно здесь бушевала песчаная буря. Впрочем, не здесь, ближе к пустыне. Нет, и тут хрустел под ногами песочек. Тоненьким таким слоем.
— Тсс! — обернувшись, зашипел Баурджин. — Вон они!
У самого шатра горел небольшой костёр — видать, сторожа не поленились полазать по сопкам, насобирать хвороста и теперь вовсю наслаждались приятным вечерним отдыхом. Булькая, кипел подвешенный над костром котелок с брошенными в него пахучими травами, от запаха которых у обоих шутников потекли слюни. Кругом стояла такая тишь, такое спокойствие, что прямо-таки тянуло к задушевной беседе. Чем сторожа сейчас и занимались.
— Я тебе так скажу, парень, — продолжая неспешно тянувшуюся беседу, с важностью вещал Гаарча. — Хульдэ, конечно, девица ещё та и на многое согласная… но не со всяким она пойдёт, нет, не со всяким! С тобой вот, к примеру, ни за что не пойдёт, клянусь Тэнгри и Ильёй-пророком!
— Это почему же не пойдёт? — обиженно переспросил Хуридэн.
— Потому что ты беден, вот почему!
— Ты, можно подумать, богат!
— Пока нет… — Гаарча счастливо рассмеялся. — Но, может быть, скоро буду.
— С чего это?
— Кто знает наши дела? Вот ты мне лучше скажи, Хуридэн, нам ведь за невестами скоро… Поедешь?
Хуридэн явно задумался, смешно надув и без того толстые щеки:
— Если возьмут, отчего ж не поехать?
— А если убьют в набеге? Их, девок-то, невест, в чужих племенах стерегут — не всяких подпустят.
— Ну, убьют… так уж убьют… — Парень горестно махнул рукой и подбросил в костёр хвороста.
А Гаарча не отставал, ишь, разговорился:
— Вижу, ты пригорюнился… Может, лучше бы и вообще без невест.
— Вот, правильно! — Хуридэн воспрянул духом. — Вот и я про то же — и чего за ними в набег ездить?
— И я б не поехал, — поддержал товарища Гаарча.
Вот трусы-то оба!
— Чего там, в набеге, делать-то? Если кто саблей владеть умеет или там, из лука метко бьёт, как наш Кэзгерул… Интересно, что-то они долго не идут. Может, заблудились? Сходить поискать?
— Не, не заблудились. Скорей — в песках сгинули. Нечего теперь их и искать — всё равно не найдём.
— Вот тут ты прав, клянусь Тэнгри!
— Ты что-то про набег говорил, — напомнил Хуридэн.
— А, говорил, — Гаарча кивнул и признался: — Неохота мне что-то в набег, приятель!
— И мне, честно сказать, неохота…
— А жениться-то надо — куда денешься? — хитро продолжал Гаарча. И к чему он клонит?
— Да, — Хуридэн снова потянулся к хворосту. — Куда?
— Хуридэн, тебе что, правда нравится Хульдэ?
— Кто тебе сказал?! Врут, врут все… Как мне может нравиться ханская наложница?
— А ведь есть возможность взять её в жены!
В этом месте Баурджин навострил уши.
— В жены? — Хуридэн рассмеялся. — И кто же мне её, интересно, отдаст?
— Старый Олонг… и молодой Жорпыгыл!
— Жорпыгыл?! Ага, отдаст, как же!
И тут в табуне громко заржала лошадь. Хуридэн испуганно вскочил.
— Сядь, что ты кидаешься! — издевательски бросил Гаарча. — Это в табуне ржут.
— А может, разбойники?
— Очень мы с тобой им нужны!
— Баранов-то всё же украли…
— Ну, так и быть, пойду, посмотрю. — Гаарча поднялся на ноги.
— И я с тобой!
— Нет уж — а здесь кто сторожить будет?
— Ну-у… — умоляюще протянул Хуридэн. — Может, всё ж — вместе, а?
— Сиди, говорю! — Гаарча сплюнул. — Да ты не думай, я быстро. Только посмотрю, что там с табуном делается.
— Быстрей возвращайся, — шёпотом напутствовал уходящего Хуридэн и пошевелил угли носком клеёного сапога — гутала.
Дождавшись, когда Гаррча уйдёт, шутники незаметно подобрались к Хуридэну — лица их были замотаны кушаками.
— У-у-у! — глухо заворчал Баурджин. — Повернись-ка сюда, подлый шакал!
— Ай! — обернувшись, Хуридэн испуганно задрожал и упал на колени. — Пощадите!
— Никакой пощады не будет тебе, детёныш змеи и шакала! Сейчас мы разрубим тебя на куски!
— Не надо! Я всё сделаю для вас, всё… Там, вон, отара, табун… я покажу!
— Нет, шакал! Ты нам лучше спой! Очень уж мы любим песни.
— Спеть? Гм-м-м… Что бы такое вам спеть?
— А что знаешь!
— Да я… я немного и знаю, уважаемые… да, боюсь, и не умею петь…
— Ах, ты не хочешь?! — сдерживая смех, вкрадчиво поинтересовался Баурджин. — Тогда готовься к смерти! — Он картинно поднял над головою нож.
— Вспомнил! Вспомнил! — тут же заголосил Хуридэн. — Сейчас… сейчас… вот сейчас спою… Как же там?
Собравшись с духом, перетрусивший сторож гнусавым ломающимся голоском затянул «богино дуу» — «короткую пастушескую песню», собственно — «уговор скота»:

— Ой, была у меня телка-а-а… У-у-у! У!
Белая красивая-а-а… У-у-у! У!
Молока давала много-о-о
И приплод давала-а-а…

Ну и дальше — всё в таком же духе. Типично сельскохозяйственная тематика с некоторым уклоном в нездоровый мистицизм.
Дубов чуть не переплевался, а вот его напарнику песня, похоже, нравилась.
— Ну, ты тут сиди слушай, — прошептал Баурджин приятелю на ухо. — А я пойду к пастбищу прошвырнусь, Гаарчу развлеку. Смотри, до моего прихода не раскрывайся — не смешно будет. Уговор?
— Уговор!
— Ну, жди…
Встав с корточек, Баурджин исчез в темноте и зашагал к отаре, слушая за спиной гнусавые рулады неувядающего певца — Хуридэна:
— Ой, корова моя, корова-а-а… У-у-у! У!
Дубов даже не выдержал, сплюнул:
— Черти тебя раздери! Певец выискался… Георг Отс прямо!

Гаарчу он обнаружил у каменной ограды отары, вернее, тот сам обнаружился, едва услыхав шаги:
— Ты, Кишгар?
Кишгар? Интере-е-сно…
— Ну, я.
— А где остальные?
— А пёс их…
— И вправду… Деньги принёс? Давай! Две уйгурские монеты, как договаривались! Ну, что стоишь, жмёшься? Три-то барана куда как больше стоят!

Глава 4 
Анда 
Лето—осень 1195 г. Восточная Монголия 

У кого много друзей, тот широк, как степь, а без друзей человек узок, как ладонь.
Монгольская поговорка

Гаарча плакал и визжал, как недорезанный поросёнок. Катаясь по земле, слёзно просил прощения, уверял, что все вышло случайно, что никогда больше не…
— Рассказывай, — прервал его крики Баурджин. — Все.
— А чего рассказывать-то? — парень заскулил. — Они меня заставили, эти бродяги…
— Угу, — хмуро кивнул Кэзгерул. — Заставили… Дали уйгурских монет…
— Немножко, немножко. — Гаарча скривился. — Совсем чуть-чуть… Я ведь хотел поделить, поровну, чтоб… чтоб каждому… но вот не успел!
Наклонившись, Кэзгерул схватил предателя за грудки:
— Ты хоть понимаешь, что своей жадностью подвёл нас под плети? Ведь за этих баранов отвечаешь не только ты — мы все!
— Да я… Я заплачу! — снова заверещал Гаарча. — Заплачу, клянусь Христородицей и Великим Тэнгри! Отдам старику Олонгу все, до последней монеты. Надо будет — тэрлэк свой продам…
— Ну? — Кэзгерул повернулся к напарнику. — И что с ним будем делать?
— Только не убивайте! — униженно захныкал Гаарча. — Бог вас не простит за смертоубийство, не простит, нет…
— А ну, заткнись! — Кэзгерул несильно пнул парня сапогом. — Дай подумать.
Гаарча послушно замолк и лишь сопел, размазывая по широкому лицу слезы и сопли.
— А ты, Хуридэн, как думаешь? — Баурджин неожиданно посмотрел назад.
— Я? — стоявший у погасшего костра Хуридэн испуганно вздрогнул. — Я — как все… как хотите…
Баурджин покачал головой:
— Думаю, надо простить этого чёрта. Ну, в самом деле, не убивать же!
— Простить так простить, — согласно кивнул Кэзгерул. — Только с условием — пусть он сам, лично, уладит дело с баранами, пусть сам договаривается со стариком Олонгом. Слышал, Гаарча?
— Я договорюсь! Договорюсь, клянусь Тэнгри.
— Что ж… Мы слышали твоё слово. А теперь вставай, поднимайся — пора выгонять из загона отару.
И впрямь было пора. Уже наступило утро, ясное и свежее. Солнце, выкатившееся на бледно-синее небо, осветило пологие сопки, пастбища, засыпанные песком овраги. Где-то далеко на закате маячили в голубоватой дымке горы, дул северный ветер, принося прохладу и смолистый запах леса. Высоко в небесах, распластав крылья, парил орёл, зорко высматривая добычу. Баурджин приставил ладонь ко лбу, всматриваясь в хищную птицу:
— Крупный… Как бы не унёс овцу. Может, его лучше подстрелить?
— Думаю, не стоит, — покачал головой Кэзгерул. — Не такой уж он и большой. К тому ж — тоже Божье творение, а всякая тварь имеет право на жизнь.
Баурджин постарался не показать удивления, однако для себя отметил необычность речей напарника. Ох, не так уж прост был этот с виду обычный парень! Ишь, как заговорил — прямо Конфуций. Чем больше Баурджин узнавал его, тем больше удивлялся и задавал себе вопрос — каким образом Кэзгерул Красный Пояс оказался среди изгоев и неудачников, вечных недотёп — Гаарчи, Хуридэна… гм… Баурджина. Он ведь тоже не имел никакого веса в роде Олонга.
— Хуридэн, иди помоги Гаарче с овцами, — деловито распорядился Кэзгерул. — А мы с Баурджином займёмся лошадьми.
Баурджин молча кивнул. Как-то так само собой получилось, что молодые пастухи разбились на пары по-новому — Гаарча с Хуридэном, а Баурджин, естественно, с Кэзгерулом. Дубову это нравилось.
Отпустив лошадей пастись, парни уселись в траву, в тени невысокого кустика. Поднимаясь всё выше, солнце начинало палить, жарко, по-летнему беспощадно, и даже прохладный ветер не спасал положения. Вытерев со лба пот, Баурджин распахнул тэрлэк. На груди юноши сверкнул серебряный амулет…
— Да-а, — тихо промолвил Кэзгерул. — Род Серебряной Стрелы когда-то был очень известен среди найманов. И весьма уважаем!
— Жаль только, что об этом позабыл Олонг и его приспешники!
Красный Пояс презрительно ухмыльнулся:
— Род Олонга — самый захудалый найманский род. Все найманы кочуют на закате солнца, а Олонг ещё лет десять назад подался на восход. Почему? Говорит, здесь тучнее пастбища, но я ему не очень-то верю. Наверняка была какая-нибудь ссора с другими родами. Вот и прогнали.
— Ну и прогнали, нам-то что с этого? — вполне резонно, как ему казалось, заметил Баурджин.
Кэзгерул покачал головой:
— Не скажи. Изгоев всякий может обидеть.
— Это уж точно…
Сбросив тэрлэк в траву, Баурджин неожиданно поднял с земли тяжёлый камень и принялся его поднимать, сначала равномерно, а потом — из последних сил.
— Ну! — подбадривал заинтересовавшийся напарник. — Давай! Давай же!
Вытянув руки в последний раз, юноша бросил камень к ногам и улыбнулся:
— Сейчас немного отдохну… И снова!
— Ещё хорошо каждое утро бежать по степи с лошадьми, — сообщил Кэзгерул. — Я, когда есть возможность, бегаю. Хочешь, вместе будем?
— Конечно! И ещё… Давно хотел тебя попросить — ты не мог бы поучить меня стрелять из лука?
— Поучу, — польщённо улыбнулся напарник. — Это не так уж и сложно. Ну-ка, неси лук и стрелы.
Баурджин молнией бросился к шатру.
Несмотря на жару, парни тренировались почти до самого вечера — бегали, боролись, метали стрелы. Причём не просто так — вернулись к шатру с добычей, подстрелив пару сурков, которых тут же и поджарили на небольшом костре. Естественно, поделились мясом с Хуридэном и Гаарчой, а уж те накинулись на еду с таким рвением, словно бы не ели дня три-четыре. Забыли и поблагодарить, ну да чёрт с ними.
Назавтра, с утра… как и на следующий день, и вообще — все дни — Баурджин и Кэзгерул Красный Пояс продолжили свои занятия: с раннего утра около часа бегали за лошадьми, затем прыгали, кидали камни, боролись. Трудно было, иногда казалось, что и совсем невозможно. Ну, какого ж дьявола носиться здесь по такой жарище, глотая солёный пот, а потом ещё метать тяжёлые каменюки, прыгать? И стонать целую ночь от жуткой боли в измученном теле?
Гаарча с Хуридэном, конечно, открыто хохотать не осмеливались, но за глаза смеялись, причём — издевательски. Вот, мол, придурки-то!
Тем не менее уже через месяц Баурджин с удовольствием заметил, как мускулы налились силой, а тело обрело стремительность и лёгкость. Ещё через месяц, уже в начале осени, юноша научился-таки хорошо стрелять из лука. Похуже, конечно, чем Кэзгерул, но ненамного. Вообще-то все кочевники метали стрелы с детства… только это не относилось к неудачникам-недотёпам — их-то как раз никто как следует не учил. Приходилось восполнять пробел, пользуясь удобным моментом. Кто бы знал, что все эти навыки пригодятся парням уже так скоро!

Нельзя сказать, что чужаки появились внезапно. Нет, они ничуть не скрывались, ехали не спеша, спокойно. Четверо уверенных в себе воинов, из них трое — в панцирях из толстой воловьей кожи, а четвёртый, видимо, главный — в сверкающем на солнце доспехе из металлических пластинок, гибком и переливающемся, словно чешуя сказочного дракона. У каждого на боку — сабля, за спиною — тяжёлые луки и короткие копья с крюком, железные шлемы блестят, привешенные к сёдлам. Попоны коней — с золотым узором, синие, словно весеннее небо.
Остановившись, воины с презрением посмотрели на застывших в немом ожидании пастухов.
— Мы заберём у вас пять баранов, — не здороваясь, надменно процедил главный. Хищный такой, со шрамом на левой щеке.
— По какому праву? — вскинулся Кэзгерул.
— По праву сильного!
— Ах, так?
Всадники взялись за сабли. Силы были неравны, явно неравны, и Баурджин дёрнул напарника за рукав, шепнул, чтоб действовал не силой, а хитростью.
— Что ж, берите. — Красный Пояс махнул рукой и обернулся: — Гаарча, покажи им загон.
— Идемте за мной, славные воины!
Двое всадников повернули коней. Двое — в их числе и главный — остались у шатра, цепко наблюдая за пастухами.
— Они убьют нас, в том нет никаких сомнений, — тихо шепнул Кэзгерул. — Иначе по степи быстро распространится слух о грабителях.
— Почему же не убили сразу?
— Зачем? Мы для них — не соперники. Сами принесём им баранов, свяжем. Положим на крупы коней… зачем все делать самим? А вот после можно и расправиться с выполнившими свою работу пастухами. Просто махнуть пару раз саблей или ткнуть копьём.
— Да уж… — опыт кочевой жизни сигналил Баурджину об опасности. Да, сейчас именно так все и произойдёт, как говорил Кэзгерул. Зачем чужакам оставлять в живых свидетелей грабежа, убив которых можно будет забрать все? А то, что они себя ведут столь беспечно и нагло — так это от излишней уверенности. Наши войска в братской Монголии тоже были первое время уверены, что японцев можно шапками закидать. А не вышло! Пришлось воевать по-настоящему. Вот и здесь…
Негромко переговариваясь, вернулись Гаарча с Хуридэном, притащили барана… потом ещё одного. Баурджин и Кэзгерул отправились им помогать. Там и сговорились, бросили пару слов…
Хорошие оказались бараны, жирные, так и просились на мясо!
— Хватит, — наконец распорядился главный.
И махнул рукой…
Сверкнули на солнце сабли….
Только вот рубить уже было некого — пастухи, не дожидаясь развязки, со всех ног бросились в разные стороны: Гаарча с Хуридэном — в овраги, Баурджин и Кэзгерул — к пастбищу.
— Вот шушера! — рассердился предводитель чужих и тут же жёстко приказал: — Догнать и прикончить. Быстро!
Всадники хлестнули коней. Дуурчум вызверился на чужаков с лаем, кинулся… и был насквозь пронзён сразу тремя стрелами. Упав в траву, жалобно заскулил, истекая кровью.
Баурджин побежал вперёд, отвлекая погоню, а Кэзгерул нырнул в тень ограды, затаился, пропуская врагов. А тех было двое, и славно — Гаарче с Хуридэном будет легче скрыться от одного.
Пропела стрела. Баурджин, не оглядываясь, стал метаться по сторонам — сначала влево, потом вправо. Помнил: если слышишь свист стрелы — она не твоя, свою не услышишь. Вопьётся между лопатками — и поминай как звали. Помня это, Баурджин петлял, словно заяц. Однако долго от конного не побегаешь. И всё же юноша вовсе не чувствовал усталости. Специально свернул к глубокому оврагу, метнулся, вроде как из последних сил… и остановился на краю, быстро подобрав с земли камень. Так и держал его за спиной, сзади. Одно тревожило — чужак сейчас запросто мог достать его стрелою. Правда, здесь куда удалей было бы действовать саблей. Махнуть с оттягом, чтоб отделившаяся от тела голова несчастного пастуха, подскакивая, покатилась по кочкам! Милое дело!
И чужак рассудил так же! Ну а как ещё-то? Одно дело — ударить стрелой издалека, не видя глаз жертвы, не ощущая её боли и пьянящего запаха крови; и совсем другое — саблей!
Разгоняя коня, всадник завертел над головой сверкающий на солнце клинок… Вот, сейчас… Сейчас-сейчас… Вжик, и…
От сабли не уйдёшь в сторону — слишком уж коварное оружие, особенно в умелых руках. Бежать бесполезно… кинуться влево или вправо — тоже. Враг, торжествуя, отлично осознавал это.
Терзая пожухлую траву, били копыта. Звеня уздечкою, хрипел конь. Вжик — свистнула сабля…
И в этот момент Баурджин резко рванулся в сторону, одновременно кидая камень в голову чужака. Попал! И, слава Господу, тот оказался без шлема, видать, лень было надевать.
Удар оказался силен и меток. Вскрикнув, вражина выронил саблю и, медленно отклоняясь назад, завалился в овраг вместе с не успевшей остановиться лошадью!
Ну, вот! Баурджин потёр руки. Вот тебе! А не надо быть таким самоуверенным. Однако где же второй?
Юноша быстро огляделся — второго всадника не было. Вернее, была одна лошадь, без всякого всадника… И торжествующий Кэзгерул Красный Пояс! Вон он высунулся из-за ограды, потрясая луком.
— Молодец, парень!
Баурджин побежал к приятелю, помня, что врагов осталось ещё двое и недооценивать их не следовало. Подбежав, лишь спросил:
— Главного или второго?
— Второго, — кивнул Красный Пояс. — Там наши.
Да, конечно, ни Хуридэн, ни уж тем более Гаарча не были уважаемыми людьми, но всё же это товарищи, с которыми прожит не один день, — им следовало помочь в первую очередь. А главный… Что главный? Пусть ждёт. И — конечно — дождётся!

Вражину, преследовавшего Гаарчу с Хуридэном, парни обнаружили на дне одного из оврагов. Спешившегося. Лошадь лениво жевала траву рядом со склоном, а воин, поигрывая саблей, ухмыляясь, посматривал на пастухов. Бежать тем было некуда — уж больно крутыми оказались в этом месте каменистые склоны оврага.
Баурджин с готовностью схватил камень. Однако враг оказался в шлеме. Хороший шлем, надёжный. Железный, выпуклый, с назатыльником из буйволовой кожи. Такой не пробьёшь каменюкой — скользнёт, отскочит. Звон только будет — и все.
— Ну, что стоишь? — натягивая тетиву, усмехнулся Кэзгерул. — Коль уж взялся — заканчивай начатое!
— И впрямь!
Хохотнув, Баурджин с силой метнул камень и, конечно же, попал в шлем. Ну и звону же было! Казалось, на все пастбище!
Пошатнувшись от неожиданности, вражина устоял на ногах, обернулся… и получил тяжёлую стрелу в левый глаз!
— Вот. — Кэзгерул негромко рассмеялся. — Вот что бывает с теми, кто недооценивает опасность. Ишь, сабельками помахать захотелось, кровь почувствовать, страх. Если б они не были столь беспечными, вряд ли мы б сейчас смеялись. Эй, парни! — Он посмотрел вниз. — Вы там долго стоять собираетесь?
— У нас остался ещё один, — оглядываясь, напомнил Баурджин.
И тут вдруг где-то в отдалении послышался протяжный звук рога. Парни напряжённо застыли, Кэзгерул вскинул к груди лук, в любой момент готовый послать в появившегося врага десяток метких разящих стрел. Однако никто не появлялся. Парни простояли так довольно долго и, устав от ожидания, осторожно двинулись к шатру.
А там никого не было! Гаарча бросился на землю к следам и, вскочив на ноги, торжествующе закричал:
— Уехал! Сбежал! Вот гадюка — это ж надо, бросил своих!
— Не спеши с выводами, Гаарча, — задумчиво произнёс Красный Пояс. — Мы ведь все слышали рог. Значит, его кто-то позвал. Враги рядом! Предлагаю выгнать лошадей в степь. Потом, если что, поймаем. Что же касается овец, то тут уж ничего не поделаешь.
— Согласен, — мгновенно оценив ситуацию, кивнул Баурджин. — Бежим к пастбищу! Кстати, у нас теперь прибавилось три лошади.

Оставив Гаарчу с Хуридэном присматривать за табуном в степи, Баурджин и Кэзгерул Красный Пояс поспешно вернулись обратно на пастбище и, оставив коней, подались в сопки. Ох, и трудно же было бежать вверх по склону! Но ничего. Справились — недаром же столько времени тренировались до седьмого пота. Забравшись на вершину, спрятались, затаились за чахлыми кустиками.
Посмотрев вниз, Кэзгерул аж присвистнул:
— Смотри-ка!
Меж сопками по пыльной дороге, извиваясь, словно змея, двигалось войско! Хорошо были различимы девятихвостые штандарты из лошадиных хвостов, синие плетёные щиты, сияющие на солнце доспехи и шлемы.
— Господи Иисусе! — перекрестился Кэзгерул. — Похоже, они идут не к нам — к тайджиутам.
— Да, эта дорога — туда. — Баурджин присмотрелся. — А у них много вьючных лошадей! Видать, возвращаются после лихого набега! А откуда могут идти?
— Там, на юге — татарские племена. Но они сильны, а эти… Кто ж это такие? Неужели — борджигины? Если так, то их вождь Темучин до крайности обнаглел!
Баурджин-Дубов напрягся:
— Темучин? А что ты о нём слышал?
— Да ничего особенного. — Красный Пояс повёл плечом. — Вождь как вождь. Не столь уж и молодой, но нахальный и, самое главное, везучий. Говорят, уже объединил под своим началом много тайджиутских племён.
— Большое войско! И как быстро передвигаются — молодцы, — невольно восхитился Баурджин. — Наверное, у них имеются хорошие проводники.
— А зачем им проводники? — Кэзгерул усмехнулся. — Они же монголы, а Буир-Нур — и так их озеро. А там, за сопками, уже начинаются собственно монгольские земли, тянущиеся до большой реки Керулен и дальше, на север, к тайджиутам.
— Тайджиуты — тоже монгольское племя?
— Да. Хотя, знаешь, желтолицые люди империи Цзинь почему-то называют их татарами. Все чохом! А ведь они никакие не татары, наоборот, татары — их враги и соперники. Ох, чувствую, назревает большая война. Татары ведь непременно явятся мстить! И по пути опустошат наши пастбища. Впрочем, кому какое дело до какого-то отбившегося от своих найманского рода?
— Это верно… — Баурджин не отводил взгляда от блестящей чешуйками-доспехами змеи. — Ой, как быстро идут… Ходко!
— Умеют. Ну что, пошли обратно? Похоже, монголы вряд ли будут останавливаться здесь.
Осторожно попятившись, парни спустились с сопки вниз, к пастбищу и, не сговариваясь, подошли к шатру.
— Пить хочется, — вдруг улыбнулся Кэзгерул. — Сейчас бы кумысу или айрана!
— Или рисового вина! — Баурджин, смеясь, поддержал напарника. — Напились бы пьяными, да пали бы в кусты.
— Ух, и повалялись бы в травище!
— Да уж, в такой поваляешься! К тому ж и холодно — осень всё-таки.
— Да, осень… — Красный Пояс посерьёзнел. — Скоро погоним скот в родное кочевье. А там…
Он почему-то вздохнул. Баурджин тоже не ждал от жизни в кочевье Олонга ничего радостного. Здесь, на дальнем пастбище, они всё же были предоставлены сами себе, а вот там… Там «каждый сильный им господин и даже слабые, если двое». Примерно так вот писал великий пролетарский поэт! И ведь вернее не скажешь!
— Знаешь что, приятель, — чуть смущаясь, негромко произнёс Баурджин. — А давай… Давай станем с тобой побратимами! Ну, если ты, конечно, не против…
— Не против! — Кэзгерул улыбнулся. — Только вот где мы найдём коровий рог и золотую монету для клятвы? Единственное, чего у нас много, так это лошадиной крови…
— Слушай, а давай покопаемся в перемётных сумах! — осенило вдруг Баурджина. — Ну, в тех, на лошадях, что мы взяли.
Красный Пояс громко захохотал, аж до слез.
— Чего ты ржёшь-то?
— Мысль про перемётные сумы, конечно, очень хороша, — замахал руками Кэзгерул. — Только жаль, что она не пришла нам в головы раньше. Гаарча с Хуридэном, думаю, уже давно потрошат сумы, и никаких золотых монет мы там не найдём, даже если они и были.
— Ты прав. — Баурджин огорчённо сплюнул, и почти сразу помрачневшее лицо его озарилось улыбкой. — А знаешь что? Думаю, вместо монеты вполне подойдёт мой амулет, вот!
Юноша снял с шеи маленький серебряный кружочек.
— Знак древнего рода Серебряной Стрелы, — тихо промолвил Красный Пояс. — Он подойдёт, конечно. Тем более ведь не в обрядах тут дело, а в нашем желании, верно?
Найдя в шалаше глиняную плошку, острым ножом вскрыли яремную вену одной из лошадей. Красная дымящаяся кровь хлынула в чашу. Туда же, булькнув, упал амулет. И глухо зазвучали слова клятвы — анды:
— Клянусь перед бескрайним небом…
— Перед Вселенной…
— Перед Тэнгри…
— И Иисусом Христом, человеком, ставшим вдруг Богом…
— Пусть наша кровь смешается, сойдясь в этой чаше…
Острие ножа полоснуло по ладоням парней…
— Пей, Баурджин, брат мой…
— Пей и ты, брат…
Тёплая лошадиная кровь скрепила данную клятву, и вот уже парни, дурачась, принялись бегать вокруг кострища…
До тех пор пока не послышался приближающийся стук копыт. Одинокий всадник, похоже, ни от кого не таился. Тем не менее Кэзгерул потянулся за луком… и с облегчением отложил его, узнав Гаарчу:
— Случилось что?
— Случилось, — спешившись, ухмыльнулся тот. — Прискакал гонец от Олонга. Мы как раз встретили его на тропе. Завтра с утра возвращаемся в род, в родное кочевье! Да, и вот ещё что… Совсем скоро большая охота, готовьтесь!
— Всегда готовы! — по-пионерски отозвался Баурджин.

Глава 5 
Охота 
Ноябрь—декабрь 1195 г. Западная Монголия 

Охота была не просто способом добывания и ярким общественным событием, она была также репетицией военных действий.
Л. де Хартог. Чингисхан: завоеватель мира

Нет, неспроста верховный хан найманов Инанч-Бильгэ вспомнил о полузабытом роде Олонга, как и о многих других родах. Загодя послав вестников, хан предупредил всех вождей, чтобы к зиме направили всех молодых воинов к большому озеру Убса-Нур, что лежало в истоках большой реки Оби, меж горами Хангай и Алтаем. Несладко пришлось молодёжи из рода Олонга — слишком уж далёк и тяжёл был путь, хорошо — реки замёрзли: Керулен, Тула, Селенга. Но всё ж дорога пролегала большей частью по горам, и людям и лошадям приходилось трудно.
Баурджин со своим побратимом Кэзгерулом шли впереди всех, в качестве разведки. Распорядившись так, молодой вождь Жорпыгыл Крыса поступил не по годам мудро. Впрочем, у него хватало советчиков. К большому удивлению Баурджина, после возвращения всех с летних пастбищ Жорпыгыл не стал мстить за прошлое унижение, наверное, забыл тот случай. Может, и не забыл, но счёл за лучшее отложить выяснение отношений, а скорее, ему просто было не до того — в связи с дальним походом дел у ханского сына хватало. Нужно было подготовить лошадей, загрузить перемётные сумы сухим молоком и вяленым мясом, выспросить поподробней дорогу у знающих людей — охотников и торговцев, — да мало ли что ещё!
Гонцы верховного хана предупредили: хорошенько запоминайте путь, он вам ещё пригодится. Переход оказался не так труден, как долог — пришлось тащиться больше двух недель, а что поделаешь — горы! И пропасти, и узкие тропки, и заваленные снегами перевалы. Всё это требовало от путешествующих смелости, выносливости, расчёта.
И всё же не зря старая шаманка Кэринкэ предсказала удачную дорогу. Повезло — почти всё время светило солнце, и лишь один только раз путники угодили в метель, да и то — не в горах, а в долине. Радовались — за все дни не потеряли ещё ни одного человека, не считая пары замерзших рабов, которых было вовсе не жаль. Радовались. Лишь Кэзгерул выглядел хмурым — ещё бы, перед самым отъездом куда-то запропастился его знаменитый красный, шитый золотом пояс. Ну, просто непонятно куда, ведь воровства у найманов не было.
— Ничего, вернёшься — найдёшь, — утешал приятеля Баурджин. — Ничего с твоим поясом не сделается.
— Но куда-то ведь он делся!
— А где ты его держал?
— В сундуке. А стал собираться, заглянул — нету!
— А ты вообще давно в свой сундук заглядывал?
Кэзгерул лишь вздыхал. Ясно — не помнил и когда. И вот теперь так и ехал — злой, смурной, неулыбчивый. Правда, дело своё знал — обязанности разведчика выполнял честно. Как и Баурджин, впрочем.

— Наверное, скоро будет большая война, — придержав коня, Кэзгерул пристально всмотрелся вперёд, где прямо над горной тропою навис на узком карнизе снег.
— Война? — удивлённо переспросил Баурджин. — С чего ты взял?
— Большая охота — всегда подготовка к войне, — пояснил парень. — Ты ведь ещё не участвовал в загонах?
— Нет.
— Тогда сам увидишь. Недолго уже осталось идти. Эх, жаль, нет пояса!
Баурджин поспешно подавил смешок — не хотелось обижать друга, но расстраиваться из-за поясов, это уж слишком! Словно не багатур, а какая-то женщина!
— Понимаешь, — обернувшись, тихо вымолвил Кэзгерул. — По этому поясу меня должны были узнать… там, у найманов.
— Узнать? — Баурджин заинтригованно моргнул. — Кто?!
Красный Пояс расстроенно развёл руками:
— Кабы знать! Просто моя покойная мать говорила об этом перед самой смертью. Мол, вдруг да поедешь когда-нибудь к нашим, на старые родовые пастбища… Надень пояс — и тебя узнают, подойдут… И я так думаю, наверное, что-то поведают. То есть поведали бы… А теперь… как они меня узнают?
— А по твоему прозвищу — Кэзгерул Красный Пояс!
— Понимаешь, кто там будет нас слушать, расспрашивать? Ты хоть представляешь, сколько соберётся народу?
— Нет, — честно признал Баурджин.
— Две тьмы! А то — и три!
— Две тьмы… — Баурджин-Дубов тут же перевёл в более привычные цифры — двадцать тысяч. — Однако!
— Вот, по поясу они меня бы и…
— Слушай, Кэз! — неожиданно перебил приятеля юноша. — А тебе знаешь что нужно было сделать?
— Что?
— Да просто-напросто скопировать пояс… заказать ткачам точно такой же! Или даже два, три!
— Нет у нас таких искусных ткачей.
— У нас нет, так есть у других!
— Ладно. — Кэзгерул махнул рукой. — Чего уж теперь о том говорить? А вообще твоя задумка хорошая!
— Так я же и говорю!
Они подобрались уже к самому карнизу и остановились, придерживая лошадей. Тропинка впереди обледенела, а внизу была не то чтобы пропасть, а длинный крутой спуск, по которому лететь вниз кувырком — приятного мало.
Кэзгерул задумчиво почесал подбородок:
— Пройдут наши?
— Если сделать на тропе вырубки… — Баурджин спешился и наклонился к тропе. — Ну и снег наверху хорошо бы обрушить. Пожалуй, этим мы сможем заняться сейчас.
— Как?! — Кэзгерул взглянул на приятеля так, словно тот внезапно сошёл с ума. — Ты что, предлагаешь забраться наверх?!
— Именно! Залезем вместе на вершину скалы, а потом ты спустишь меня на верёвке к карнизу.
— Слушай, ты случайно не испил-таки хрустальную чашу в колдовском урочище Оргон-Чуулсу?!
— Оргон-Чуулсу? Нет, к сожалению, не испил. Признаться, хотелось бы ещё разок там побывать. Ты, Кэзгерул, что-нибудь о нём знаешь?
— Знал бы, нашёл бы старый дацан. Говорят, там много чего спрятано.
— Слушай, а давай его потом вместе поищем!
— Сначала вернуться надо.
— Вернёмся, куда ж мы денемся?
Под эти реплики парни осторожно забрались на вершину скалы с той её стороны, где было в достаточной степени полого. И тем не менее даже там приходилось вырубать ступеньки. Укрепившись, Кэзгерул обвязал побратима верёвкой и стал медленно спускать к карнизу. Ход дела регулировал сам спускаемый поднятием руки и короткими рублеными фразами:
— Стоп! Тяни! Отпускай!
Так Баурджин и добрался почти до самого края, с силой упёрся в него руками… И тут же почувствовал, как прямо под ним начал съезжать снег. Сначала медленно, а потом — всё быстрее.
— Тяни! — обернувшись, закричал юноша. — Тяни, Кэзгерул, тяни, родной…
Верёвка напряглась, натянулась… и неожиданно лопнула, а скользящий с обрыва снег с шумом увлёк с собой незадачливого альпиниста!
Ух, как хорошо падалось, вернее, скользилось — прямо-таки захватывало дух! Словно в далёком детстве…

Вот моя деревня, вот мой дом родной,
Вот качусь я в санках по горе крутой!

Гора и в самом деле оказалась крутою — Баурджин прямо-таки просвистел вниз по склону, да ещё, как назло, попал на какую-то кочку, подскочил в воздух, перевернулся и угодил головою в сугроб. А сверху ещё нападало снегу!
В себя юноша пришёл быстро, почти сразу. Разгребая руками снег, выбрался из сугроба и с каким-то мазохистским восторгом посмотрел вверх — вот это высотища! Здесь бы для окрестной ребятни катальную горку устроить — то-то была бы потеха!
— Эй! — увидав побратима, радостно закричал наверху Кэзгерул. — Эгей, братец!
Чуть прихрамывая — ушиб всё же колено, — Баурджин не спеша побрёл к тропе… на которой, взяв очередной перевал, уже появились сородичи во главе с Жорпыгылом Крысой.
— Чего это они тут с горок катаются? — ухмыльнулся едущий сразу за ханским сыном Оглан-Кучук, тот самый, с кем так неудачно боролся когда-то Баурджин. — Заняться, что ль, больше нечем?
— Вели людям рубить в снегу ступени, Жорпыгыл, — не обращая внимания на Оглан-Кучука, громко произнёс юноша. — Иначе лошади могут запросто съехать вниз. Как вот я сейчас.
— Дельное предложение, — одобрительно кивнул кто-то из остальных.
Жорпыгыл махнул рукой:
— Доставайте секиры.
Рубка ступеней не заняла много времени, и вскоре весь отряд благополучно миновал перевал. А дальше тропа уходила вниз, спускаясь в долину, к большому озеру Убса-Нур. Там, где и должна была происходить охота.

К озеру добрались быстро — туда вела широкая, хорошо утоптанная копытами многочисленных лошадей дорога. На льду озера уже были установлены юрты — коричневые, синие, одна белая, в которой, как видно, находился сам Инанч-Бильгэ — верховный хан найманов.
Разодетые в красивые тёплые халаты — дээлы — ханские нукеры пригласили к хану одного лишь Жорпыгыла, всем остальным указано было ждать снаружи. Погода выдалась солнечной, с ярко-голубым небом и сверкающим до боли в глазах снегом. На некотором отдалении от белой юрты по всему озеру сновали толпы людей — пеших и всадников — в лучших своих одеждах: покрытых золотистой парчою шубах, дээлах на тёплой вате, хурганах из ягнячьей шерсти. Много было мохнатых шапок — лисьих и собольих, хотя порой попадались и обычные, войлочные.
Важный от сознания собственной значимости Жорпыгыл вышел из юрты вместе с другими молодыми вождями и не спеша, вразвалочку направился к своим, сжимая в руке свёрнутый в трубку пергамент.
— Наш участок — на северном берегу, — взгромоздясь на коня, пояснил он. — Туда сейчас и поедем. Поспешите — нам надо успеть до темноты поставить юрты.
Юрт было всего две — в разобранном виде их тащили на себе вьючные лошади. Одна, побольше и поновее, для вождя и особо к нему приближенных, другая, похуже, — для всех остальных.
На место пришли быстро — небо ещё даже и не начинало темнеть, и можно было не торопясь осмотреться. Места вокруг раскинулись глухие — от самого озера тянулись неизвестно куда покрытые непроходимой тайгою сопки, на одной из которых и был определён участок для рода Олонга. Узнав о том, все принялись угрюмо шептаться — степнякам очень не нравился лес, тем более такой, как здесь — густой, недобрый, мрачный.
Зато дров вокруг имелось в избытке. Навалившись всем скопом, быстро поставили юрты, Жорпыгыл позвал наиболее приближенных к себе на небольшой пир, остальными же распоряжался недалёкий Аракча, маленький, вредный, чем-то похожий на шакала. Встав у поддерживающего юрту столба, он оглядывал входящих и указывал место для сна:
— Налево… налево… направо…
Ой, плохо он себя вёл — начинавший с младшего командного состава (сержантов) Дубов это заметил и тут же намотал на ус. Визжал, топал ногами, наскакивал на всех, оскорблял — даже сильных с виду парняг, и без того не очень-то приветливых.
Направо от входа, в восточной части юрты, скопились все те, кто, по мнению Аракчи, заслуживал лишь презрения, в том числе и Гаарча с Хуридэном, и побратимы. Юрта оказалась дырявой, и сквозь прорехи со свистом задувал ветер. К ночи погода испортилась, и завтра могла разразиться буря. Что, впрочем, отнюдь не помешало Инанч-Бильгэ объявить начало охоты.
— Мы не будем здесь спать, — повернувшись к приятелю, брезгливо прошептал Кэзгерул. — Направо от входа — женское место. Это оскорбление!
— Куда же мы пойдём? Ведь слева все занято.
— В центр, к очагу, — мрачно усмехнувшись, парень потёр кулаки. — Эх, чувствую, закончится все сегодня хорошей дракой!
— Дракой? Почему бы и нет?! — обрадованно подмигнул Баурджин. — Что мы, зря все лето тренировались? Уж не сомневаюсь, разомнём сегодня кости…
Не спрашивая разрешения, приятели уселись на кошму у самого очага.
— Э!!! — тут же окрысился вернувшийся в юрту Аракча. — А ну, кыш! Забыли, падаль, где ваше место?
— Кому это он? — делано изумился Кэзгерул. — Неужели тебе, братец?
— Мне? А не начистить ли ему морду?
— Я бы — начистил!
— Ну, значит, так тому и быть. Эй, как там тебя? Аракча, кажется? Наклонись-ка, что-то шепну!
— Что-о?! Что вы задумали?!
Аракча не успел даже дотянуться до сабли, как получил смачный удар в челюсть, причём сразу с обеих сторон! Ох, как лихо он выкатился наружу! Прямо снежный ком, а не воин. И слышно было, как побежал жаловаться в соседнюю юрту — обидели, мол.
Баурджин ухмыльнулся:
— Вот ябедник! Эй! — Он посмотрел на остальных. — Чего сидите? Давайте-ка к очагу — тоже закатим пир!
— И впрямь, — поддержал Кэзгерул. — Чем мы хуже?
Кочевники — молодые парни — смотрели на побратимов, округлив глаза. Одни с неодобрением, другие — с испугом. Но были и такие, в чьих взглядах читалось явное восхищение. Те-то и уселись у очага.
— Пировать так пировать. Только, думаю, сейчас явится Жорпыгыл.
— Ну, явится и явится. Пригласим на пир и его!
И точно, снаружи послышались шаги и возмущённые крики. Баурджин, улыбнувшись, протянул руки к очагу — погреться.
Они ворвались, вошли с саблями наголо, с копьями. Первым шагал Оглан-Кучук, за ним — с осторожностью — Жорпыгыл, ну а сбоку крутился обиженный Аракча.
— Вон они, вон, — Аракча заканючил жалобно-злобно. — Меня назначили старшим, а они… они… Их надо немедленно убить, убить, переломать обоим хребты…
— Не заколебешься хребты-то ломать, шакалюга? — нагло скривился Баурджин. — Ну, подойди, подойди — ещё разок схлопочешь по морде!
Жорпыгыл зло прищурился — и так-то глазёнок не было видно, а уж теперь — как и смотрел? Как в танковую щель. И вероятно, что-то нехорошее замыслил, засранец!
Предваряя возможный эксцесс, Баурджин вытащил из очага искристую головню и широко улыбнулся:
— Скучновато здесь что-то! Юрту, что ли, поджечь, а, братец? Представляешь, как обрадуется этому огоньку хан Иначн-Бильгэ. Давненько у него не было столь весёлой охоты!
Жорпыгыл изменился в лице. Вот этого ему только и не хватало! Потом по всему племени будут говорить, что сын старого Олонга не может справиться со своими людьми! Они, мол, его не слушались, все перепились, устроили драку и даже чуть не сожгли весь лагерь! Нечего сказать, добрая пойдёт слава!
— Ну, так что ты стоишь, вождь? — Кэзгерул весело ухмыльнулся. — У нас есть кумыс. Садись к очагу, выпьем.
— Я выпью в другом месте, — сдерживая злобу, прошипел Жорпыгыл. Впрочем, он тут же взял себя в руки и даже изобразил что-то вроде улыбки. — Впрочем, не буду вас оскорблять, давайте ваш кумыс. Пируйте. Но не забывайте, что завтра охота.
— Мы не подведём тебя, вождь!
Встав, побратимы приложили руки к сердцам и поклонились. Все приличия, таким образом, были соблюдены, и Жорпыгыл мог теперь спокойно уйти — что и сделал. Аракча, похоже, ещё не до конца осознал, что произошло, и даже попытался забрать свой бюрдюк с кумысом. Ой, зря! Ребята-то ведь настроены были немного попировать, расслабиться.
Бдительный Баурджин тут же хлопнул несостоявшегося старшего юрты по руке:
— Э, ядовитый шакал! А ну, руки прочь от кумыса!
И обернулся, подмигнул:
— Гуляем, парни!
Гуляли, впрочем, недолго — во-первых, кумыса оказалось мало, а во-вторых — всё ж таки не хотелось вот так сразу подводить Жорпыгыла Крысу, хотя, наверное, и стоило бы. Нет, рано. Пока — рано. Да и планы сейчас у Баурджина-Дубова были не те. Просто хотелось повербовать сторонников. И это, похоже, удавалось.
Пастухи с южных пастбищ, здоровенные неразговорчивые парняги Юмал и Кооршак, на которых так неудачно наезжал Аракча, хлебнув кумысу, заметно повеселели и даже попытались затянуть протяжную песню «уртын дуу».
— Тихо, тихо, парни, — едва урезонил их осторожный Кэзгерул. — После охоты обязательно споем с вами.
— Да-да, ребята, споем! — клятвенно обещал Баурджин, приложив руку к сердцу. — Но — только после. А сейчас — зачем? И выпивка уже кончилась, и инструментов никаких нет — ни рояля, ни баяна, гитары задрипанной — и той не имеется! Нищета! И куда только Главполитупр смотрит?
И все замолчали из почтения к неизвестному, но наверняка могущественному богу Главполитупру.

Наутро все выстроились вдоль берега. По левую руку от рода Олонга встал ещё один найманский род, так же — и по правую. Шеренги смыкались, окружив все озеро! Вот уж поистине — тьма народа.
И тут Баурджин наконец увидел верховного хана. Инанч-Бильгэ — пожилой хитрован с узкой бородкой, ничуть не раскосый — верхом на белом коне объезжал своих верных вассалов в сопровождении вооружённых нукеров. Позади правителя ехал до жути странный субъект в длинной чёрной рясе и с большим серебряным крестом на груди — не поймёшь, то ли шаман, то ли священник. К тому же он, кажется, ещё и был изрядно пьян — шатался, едва не падал с лошади. Ну, пьянство среди монгольских племён особым прегрешением не считалось, скорее даже наоборот — было показателем мужества и истинно молодецкой удали. Вот, к примеру, едущий следом за священником-шаманом красивый молодой мужчина с лицом сладострастного сатира совершенно открыто прикладывался к нехилой баклажке, в которой уж явно было не ситро.
Баурджин даже хмыкнул, пихнув локтем побратима:
— Во даёт, алкоголик!
Последнего слова Кэзгерул, конечно, не понял, но общий смысл вполне уловил, правда, не улыбнулся, а лишь задумчиво прошептал:
— Эрхе-Хара… Так вот зачем охота… Так вот почему мы здесь…
— Что ещё за Хара такая?
— Эрхе-Хара — молодой хан кераитов, — терпеливо пояснил побратим. — А значит, дело пахнет большой войной!
— Почему — войной?
— Потому что у кераитов есть и старый хан — Тогрул. Который вовсе не собирается никому уступать власть.
Баурджин понятливо кивнул:
— Ах, вон оно что. Тогда понятно. Слушай, а ты откуда их всех знаешь?!
— Ещё бы, не знать! Ведь Эрхе-Хара и моя покойная мать… Впрочем, потом как-нибудь расскажу — поверь, это не очень интересно, да и некогда сейчас…
И впрямь, не успел Кэзгерул до конца произнести фразу, как уже запели трубы, возвещая начало загонной охоты — любимого развлечения монгольских и не только монгольских племён.

Жорпыгыл лично распределил воинов по участкам, и поскольку выделенная роду Олонга территория оказалось довольно обширной, а людей было мало — оцеплению пришлось сильно растянуться.
— Ты! — Жорпыгыл ткнул пальцем в грудь Баурджину. — Будешь командовать этим десятком. — Он кивнул на молодых парней, в числе которых были и Гаарча с Хуридэном, после чего перевёл взгляд на Кэзгерула. — А ты — тем! Помните — за каждого зверя отвечаете лично!
Мог бы и не говорить! И без того было все ясно — хитрый Жорпыгыл, доверяя командование молодым и неопытным, ставил их в весьма непростые условия. По условиям охоты, которая, если уж говорить прямо, являлась репетицией и подготовкой к войне, ни один зверь, даже самый маленький, не должен был ускользнуть от загонщиков под страхом смерти последних. Ну а если на свободу вырвется не один, не два зверя, а больше, кто виноват? Конечно, десятник — не сумел организовать! Ему и переломить хребтину без всякой жалости — кому нужны неумехи? Такая вот складывалась ситуация, нехорошая, прямо скажем. Ну, что сейчас думать, когда уже нужно действовать!
Баурджин скептически оглядел свой десяток и махнул рукой:
— За мной, парни.
Потом оглянулся на Кэзгерула:
— Удачной охоты, брат!
— Да помогут тебе святые и Христородица! — отозвался тот.
Попрощались. И поскакали, и понеслись, быстро достигнув леса. А там уж волей-неволей пришлось спешиться, взять под уздцы лошадей — больно уж густо росли деревья, да и буреломов, и урочищ хватало. А вот это было хорошо — буреломы!
— Гаарча, ты с Хуридэном — здесь, у лиственницы, — расставлял воинов Баурджин. — Вы двое — дальше, за буреломом, вы — на том холме. Ну а я — везде.
Так вот и решил, довольно неглупо. Ну, ещё бы — Жуков под Халкин-Голом примерно так же расставлял войска, а один корпус держал в резерве. Вот как сейчас Баурджин — себя. Что поделать — танкового корпуса у него не было.
— Что ж, — парень хохотнул, — буду сам вместо танка. А зверье — вместо самураев… ха-ха! Неплохое сравнение!
Жорпыгыл-то считал Баурджина совсем неопытным командиром, да так оно и было — ну где и кем успел покомандовать этот парень? Нигде и никем. Но что касается генерала… Дубов действовал чётко: раз парни попались совсем ещё юнцы, значит, нужно расставить их парами, чтоб друг друга поддерживали да зверья не боялись. Мало ли кто может выскочить на засаду после того, как по лесу пойдут загонщики? Волки, медведи, кабаны… А может — чем чёрт не шутит? — и тигр?! И ни один не должен проскочить без разрешения хана!
— Зверюг убивать только в самом крайнем случае, — послав гонца Кэзгерулу, чтобы делал всё то же самое, ставил задачу Баурджин. — Нам главное их удержать, а значит — что? Правильно, напугать! Видите вон то урочище? Ну, где бурелом и овражек? Вот туда всех и гоните. Нет, сидеть в засаде тихо вовсе не нужно, совсем даже наоборот! Орите, колотите о шлемы копьями, в общем, шумите, как можете. Зверь ведь не дурак — на шум не пойдёт. А возле урочища — чтоб никого из вас не было, пусть любая зверюга чувствует: там безопасно.
Проинструктировав охотников, Баурджин занял позицию на возвышении — не то чтобы лучше видеть своих (попробуй тут хоть что-нибудь разгляди, в чащобе!), а чтобы лучше слышать. Да и привычки красноармейского командира давали себя знать.
Позади, метрах в двухстах, расстилалось озеро. Ветер кое-где уже сдул почти весь снег, и обнажившийся лёд блестел длинными бирюзовыми языками. Впрочем, блестел недолго — выглянувшее было с утра солнце быстро зашло за тучу. День становился пасмурным, тёмно-серым, мрачным.
Баурджин прислушался — где-то далеко в лесу завопили, забили в бубны, заулюлюкали — охота началась! Поскакали по деревьям белки — этих было бы трудновато удержать, но ведь они и не дуры — бежать из леса на озеро, чтобы стать там лёгкой добычей какой-нибудь хищной птицы. А вот лисы, бурундуки, барсуки — этих нужно удерживать. Ага! Вот поднял шум караул слева… вот справа… а вот — самый крайний. А вот зашумели и дальше — это уже отделение Кэзгерула. Отделение… хм… совсем уже армейскими категориями стал рассуждать!
Подумалось вдруг — очень не вовремя — а вот если все получится с урочищем Оргон-Чуулсу, с дацаном, если он, Иван Ильич Дубов, вновь окажется в своём истинном времени, дома… А если — вот именно в таком виде — шестнадцатилетним юношей! И кому он тогда там будет нужен? Уж точно, не сыновьям и внукам. Тем более — без прописки, без документов. Н-да-а-а, забавная получится ситуация…
Где-то совсем рядом за деревьями вдруг послышался волчий вой. Баурджин напрягся, прислушался. Знал, волки — хорошие тактики, и связь между собой в стае у них налажена отлично. Ага… вот снова завыл… один, примерно где-то на границе с участком Кэзгерула. Вой такой надрывистый, чуть щенячий даже… вероятно, молодой докладывает обстановку. Ага! Вожак — вон он мелькнул у лиственницы — завыл в ответ. Строго так, указующе. А потом — с вопросом! И ведь отозвались с разных сторон…
Между тем охотники, исполняя приказ командира, вновь зашумели. Конечно же, вожак должен сейчас увести стаю прочь, к бурелому. Судя по вою, он именно так и делал. Молодец волчина, опытный. Так, а это что там за тень? Выслал разведку — проверить, что тут да как? Очень может быть. Скорее всего, даже не разведку — сам попёр. И будет рассуждать так — бурелом, конечно, укрытие, но не очень-то надёжное, и при изменившихся условиях вполне может стать ловушкой. А может и не стать. Но, конечно же, прямо-таки необходимо разведать — можно ли выйти, просочиться к озеру и потом увести стаю по льду?
Баурджин — уже не умом и опытом генерала, а инстинктом охотника — просто чувствовал вожака стаи! А потому действовал быстро — перекрывая зверю выход к озеру. Чтобы знал — нечего и пытаться!
Волк выскочил прямо на него — сильный, поджарый, наглый, с густой серебристой шерстью и узелками мускулами на мощных лапах. Молодой трёхлеток… совсем не типично для вожака стаи… Хотя что ж, бывает и так. Остановился, повёл широкой мордой и, увидав человека, раздражённо обнажил клыки. Заурчал, злобно сверкая жёлтыми глазами. И Баурджин вдруг осознал — этот не уйдёт, бросится, принеся безопасность стаи в жертву собственному нахальству.
Так и случилось. Волк наклонил голову и, пробежав по снегу вперёд, прыгнул… Юноша отпрянул, выставив вперёд копье, но зверь оказался хитрее — приземлился шагах в трёх от противника. Снова заурчал, клацнул зубами, запрыгал вокруг, стараясь улучить удобный момент для решающего прыжка. Баурджин отгонял его копьём, чувствуя, что зверь решил просто-напросто измотать его… и у него это получалось, юноша давно уже упрел в тяжёлом своём полушубке, скинуть который просто не было времени — не давал волк. Да, силен, силен, вынослив — вон какая широкая мускулистая грудь, лапы. А шерсть прямо лоснится на загривке — нет, этот зверюга вовсе не голодал. Небось пожирал мясо с кровью. Обнаглел, понабрался дури — ишь как прёт, прямо на рожон…
Баурджин тяжело задышал, стараясь, чтоб зверь почувствовал это, увидел. Дело осложнялось тем, что убивать в облаве зверей разрешалось только в самом крайнем случае… сейчас как раз был такой. Уйдёт волк — уйдёт вся стая! Юноша отошёл в сторону, устало оперся на берёзу… безвольно повисла рука, и наконечник копья опустился в снег…
Пулей взметнулась в воздух клыкастая серебристо-серая тень. И зубы клацнули у самого горла юноши… Но уже бесполезно! Острие копья пронзило волчину насквозь! Снег окрасился кровью, наверное, первой на этой охоте. Зверь завыл, забил лапами, теряя в конвульсиях последние остатки жизни.
Баурджин наклонился, вытаскивая копье… и замер, почувствовав на себе чей-то пристальный тяжёлый взгляд. Положив руку на нож, юноша медленно поднял глаза… Выйдя из-за ближних кустов, на него смотрел волк! Широколобый, с мордой в давних белёсых шрамах, с желтовато-седой шерстью и, видно, старый, опытный. Настоящий вожак! Вот именно! Настоящий! А этот… Баурджин скосил глаза вниз… И восхитился хитростью и предусмотрительностью старого вожака. Тот, молодой, наглый и сильный, ведь наверняка был его соперником в борьбе за власть в стае! И вот — таким хитрым способом — матёрый волчина избавился от конкурента, пусть более сильного, зато глупого. Избавился чужими руками. Ну, высший пилотаж, ничего не скажешь!
Юноша восхищённо присвистнул и улыбнулся. А волк… волк тоже, казалось, улыбнулся ему, довольно качнул головой и, развернувшись, исчез за кустами. Баурджин облегчённо перевёл дух и вздрогнул, услыхав за спиной приближающийся топот копыт. Обернулся — прямо к нему, в окружении свиты, скакали хитромудрый хан найманов Инанч-Бильгэ и его гость — смазливый красавчик Эрхе-Хара, возмечтавший стать правителем кераитов.
— Что это? — подъехав ближе, Эрхе-Хара с возмущением ткнул плетью в сторону убитого волка. — Твои люди начали охоту, не дожидаясь твоего разрешения, хан? Похоже, этот наглец достоин смерти!
— Если б я сейчас не убил этого волка, ушла бы вся стая, — невозмутимо отозвался Баурджин. — Что же касается того, жить мне сейчас иль умереть, то это решать моему хану!
Приложив руку к сердцу, юноша глубоко поклонился Инанч-Бильгэ.
Найманскому хану его слова пришлись по душе — и в самом деле, чего это всякие гости лезут в советчики?
— Ты правильно поступил, воин, — Инанч-Бильгэ довольно почмокал губами и перевёл взгляд на своего сановного спутника. — Что же касается волков, Эрхе-Хара, да и вообще — всех других зверей, то их у меня множество. Нам с тобой — точно хватит!
Обернувшись, хан махнул рукой:
— Дайте сигнал к началу охоты!
Пронзительно-гулко затрубил рог. И тут же везде послышались довольные крики. Началась собственно охота, уже не загон — а добыча. И кавалькада, выхватив луки, облизываясь, ждала зверья…
И звериная кровь оросила снег…
Хан разрешил! Стало быть, уже можно…

Чувствуя в душе неистребимый азарт охотника, Баурджин преследовал убегающего оленя. Ох, и красавец же! Настоящая добыча — пусть завидует Жорпыгыл и все его прихлебатели. Только бы не опростоволоситься, не упустить… Юноша дал шенкеля коню. Тропинка была узкой, и тяжёлые лапы елей больно хлестали парня по лицу, осыпая снегом. Погода совсем испортилась — повалил снег, завыл ветер, но Баурджин не замечал ничего. Только оленя! Загнать, поразить стрелою… Вот сейчас, кажется, удобный момент! Юноша рванул из колчана стрелу. Мимо! Эх, хорошо хоть никто не видел. Позор! Ага… А ну-ка… Олень на миг застыл на развилке. И пущенная преследователем стрела поразила его в шею! Ах, вот так добыча, вот так славно!
Спешившись, Баурджин ловко освежевал дичь — сняв шкуру, отрезал голову, аккуратно вырезал печень, сердце. И вдруг рассмеялся, захохотал. Вспомнил — вот точно так же в Завидове егери Брежнева разделывали убитых генеральным секретарём кабанов. А потом все гости пили водку, закусывая дичиной, да пели тягучие украинские песни. Даже Андропов — и тот пел, хотя и кривился, считая охоту совсем пустопорожним делом. А попробуй-ка не явись! Семьдесят второй год, это вам не шестьдесят пятый, когда чуяли свою силу и «Железный Шурик» Шелепин, и Шелест, и тот же Суслов. Не то время!
Брежнев возьми да и подговори Дубова над Сусловым подшутить! Пришьём, мол, лисий хвост «Михал Андреичу» на пальто. Знал Леонид Ильич: генерал Дубов душой молод, весел, азартен — наверняка согласится. Так и вышло. Сказано — сделано. Пока гости пели, пили, закусывали, Брежнев с генералом отлучились — оп, и дело сладили. Ой, как потом хохотали все! Даже сам Суслов. Но зло затаил, затаил — потом выяснил, кто, кроме Леонида Ильича, в шутке участвовал, и как-то при встрече — было в Кремле какое-то совещание по усилению идеологической работы в армии — намекнул: хороший, мол, воротник. Посмеялся даже. А глаза совсем не весёлые были, злые… как вот недавно у Эрхе-Хара.

А снег между тем повалил ещё гуще, ветер завыл, забуранил, заметая все вокруг. Баурджин попытался криком позвать друзей — куда там! Кричи не кричи — не услышат! А выбираться надо — не дожидаться же, покуда утихнет метель, она может и неделями длиться.
Подозвав лошадь, юноша покидал мясо в перемётные сумы и, ухватив уздечку, зашагал… гм-гм… примерно туда, откуда явился. К сожалению, Баурджин был кочевником-степняком, а не лесным охотником-мергеном, и совершенно не ориентировался в чащобе. Вот степь без конца и без края, в крайнем случае, пустыня — совсем другое дело! А тут… Урочища одни какие-то, буреломы, деревья — ни пройти, ни проехать. Проплутав так около часа, Баурджин счёл за лучшее немного отдохнуть, а заодно и попытаться определиться, где он вообще находится? Тут уж пришли на помощь умения и навыки красноармейца Ивана Дубова — нащупав на стволе лиственницы мох, он теперь представлял, где север. Значит, озеро Убса-Нур находилось в противоположной стороне, куда и нужно сейчас пробираться — делов-то! Да-а… если б всё было так просто, никто бы и не блуждал.
Вздохнув, Баурджин погладил по гриве коня… и вдруг услыхал голоса! Где-то рядом, слева… ага — кажется, вон на той полянке, в бревенчатой хижине. Наверное, стоит зайти, поточнее узнать дорогу и, может быть, переждать пургу. Лесные охотники славились своим гостеприимством, не боясь даже откровенных разбойников, ибо что можно было взять у бедняка-мергена?
У коновязи, рядом с хижиной, покачивала хвостами пара осёдланных коней. Не долго думая, Баурджин привязал свою лошадку рядом и, оббив от снега ноги, толкнул дверь.
Изнутри пахнуло теплом горящего очага и запахом мясной похлёбки. В тусклом свете бронзовой лампы виднелись лица двоих сидевших у огня людей. Третий чуть в стороне разливал что-то из кувшина по плошкам.
— Мир вам, — войдя, поздоровался юноша.
— И тебе того же, — вежливо отозвался тот, с кувшином.
А двое у очага даже не пошевелились, так и сидели, как истуканы. Впрочем, один всё же поинтересовался:
— Ты кто такой, парень?
— Охотник, — пожав плечами, отозвался Баурджин. Ну, а что он мог ещё сказать?
— Охотник?! — сидевшие у очага переглянулись с какой-то неожиданной радостью. — Ну, наконец-то! Тебя-то мы и ждём. Вот уж не думали, что ты такой молодой. Эй, Кызгэ, плесни мергену вина!
Кызге с готовностью наполнил ещё одну плошку и протянул гостю:
— Пей, мерген!
Поблагодарив, Баурджин уселся к очагу… и немедленно выпил. Отказываться, что ли? Медовое вино (вернее — брага) оказалось вкусным, хмельным, впрочем, в сон — в отличие от того же айрана — не тянуло, скорей, наоборот, прибавляло бодрости. Выпив, юноша поблагодарил, внимательно осматривая незнакомцев. Один из сидевших у очага, на вид лет тридцати или тридцати пяти, был одет в синий дээл с золочёным поясом, поверх которого небрежно накинул соболью шубу. Второй, в недешёвом хургане из ягнячьих шкур, выглядел чуть постарше… или у него просто было такое лицо. Судя по одёжке, оба — не простые люди, а третий, Кызгэ, вероятно, просто слуга.
— Ну? — тот, что в синем дээле, пристально взглянул на гостя. — Что ты нам скажешь?
Баурджин передёрнул плечами — а что ему говорить-то? Поблагодарить за вино и гостеприимство — так он уже поблагодарил. А незнакомец ведь явно чего-то хочет! Чего? И за кого они его приняли? За какого-то лесного охотника-мергена? И ведь до сих пор не представились!
Незнакомец в синем дээле вдруг улыбнулся, отчего суровое лицо его, вмиг изменившись, стало привлекательным и весёлым. Очень, очень обаятельная была улыбка, что и сказать! Даже глаза смеялись, зеленовато-жёлтые такие, тигриные…
— Выпей-ка ещё, мерген! Вижу, тебе понравилось наше вино.
— Очень понравилось, — охотно кивнул Баурджин. — С удовольствием выпью за ваше здоровье.
Юноша незаметно оглядел чашу — грязную, в саже. Похоже, её никогда не мыли, а значит, незнакомцы не христиане и не буддисты — язычники, поклонники небесного бога Тэнгри.
— Так что там Инанч-Бильгэ? — выпив за компанию с гостем, желтоглазый поставил чашу на кошму. — Эрхе-Хара к нему уже приехал?
— Приехал, — не стал скрывать Баурджин. А чего скрывать-то — ведь это все знают.
— Приехал?! — Желтоглазый с силой ударил себя по ляжкам и повернулся к соседу. — Ну? Что я тебе говорил, Джельмэ?! Догадываешься, зачем он явился?
— Ясно зачем, — Джельмэ наконец выдавил из себя пару слов. О, да он оказался достаточно молодым парнем!
— Эрхе-Хара приехал за воинами. Надо предупредить Тогрула. Или убить Эрхе-Хара!
Желтоглазый неожиданно расхохотался:
— О, нет, мой верный Джельмэ! Убивать Эрхе-Хара мы не будем. И предупреждать Тогрула — тоже.
Джельмэ вопросительно вскинул глаза:
— Как — не будем? Тогрул же…
— А так! Пусть Эрхе-Хара возьмёт у Инанч-Бильгэ воинов и спокойно делает своё дело. Как ты думаешь, к кому Тогрул обратится за помощью, а? Может, тебе подсказать?
Джельмэ рассмеялся:
— О, как ты мудр, повелитель!
Один Баурджин ничего толком не понимал, а впрочем, и не старался вникать в чужие беседы. Вообще, странные какие-то эти незнакомцы — сидят вон, смеются. Весельчаки!
— Пей, мерген. — Желтоглазый весело хлопнул юношу по плечу. — Ты принёс мне сегодня хорошую новость! На вот… — покопавшись за пазухой, он протянул Баурджину маленькую золотую пластинку с изображением кречета. — Носи! И помни, мерген, это не просто золото. Это пропуск в мои владения и охранная пайцза!
— В какие-какие владения?
— Впрочем, я и так не забуду. У тебя очень запоминающееся лицо, мерген. И светлая шевелюра. Необычно для сына степей.
Снаружи вдруг заржали кони.
— О! — Желтоглазый поднял палец. — Слышишь, Джельмэ? Явились! Охраннички, забодай их бык. Ну, пойдём, пора. Кызгэ, загаси очаг.
Желтоглазый повелитель и немногословный Джельмэ вышли из хижины, а следом за ними и Баурджин.
Юноша поспешно прикрыл ладонью глаза — в очистившемся от снеговых туч небе ярко сияло солнце. А вокруг, на поляне, гарцевал целый отряд монголов… или тайджиутов, или кого там ещё? Наверное, десятка три — все при саблях, с копьями, не говоря уже о луках.
— Так я, пожалуй, пойду? — отвязав лошадь от коновязи, обернулся Баурджин.
— Иди, мерген, — властно махнул рукой желтоглазый. — И помни, я ещё отплачу милостями за всё, что ты для меня сделал.
Юноша про себя усмехнулся — и что он такого сейчас сделал? Вот уж, не знаешь, где найдёшь, где потеряешь.
Когда Баурджин вернулся к своим, уже вечерело. По всему краю озера горели костры — готовили к пиру дичину. Часть туш морозилась в прорубях или прямо в снегу, а часть, разрезанная на тоненькие ломтики-ремешки, вялилась на солнце. Увидев Баурджина, довольная молодёжь встретила его приветственными криками, словно вождя. Да он для них и был вождём, причём, что немаловажно, удачливым. И конечно же, возвращению побратима бурно обрадовался Кэзгерул.
— Ну, наконец-то, брат! — потёршись носом о щёку Баурджина, восклицал он. — А мы-то уж думали — куда ты запропастился?
— Там, в перемётной суме, мясо и голова оленя, — вспомнил юноша. — Надо достать.
— Достанут! — Кэзгерул засмеялся. — Не забывай, ты же теперь десятник. Посмотри только, с каким обожанием смотрят на тебя твои воины!
Воины… Если, конечно, их можно было так назвать. Повернувшись, Баурджин поспешно спрятал улыбку. Окинул взглядом своих.
Вот деловито расстилают снятые шкуры здоровяки Юмал и Кооршак. Чем-то похожие — конечно, похожие, они же родные братья! — добродушные увальни. Впрочем, добродушные — это пока как следует не разозлишь. Рядом делают вид, что очень утомились, Гаарча с Хуридэном. Ну, об этих лучше уж ничего не говорить, всё равно ничего хорошего не скажешь, по крайней мере — пока. Ну, а потом — кто знает? Знавал Дубов случаи, когда самые последние раздолбаи вдруг становились героями. Немало таких было и на Халкин-Голе, и на Малой Земле, и под Берлином. Гаарча с Хуридэном, по крайней мере, хоть оружием владеют. Остальные… Про остальных ещё, похоже, и говорить-то рано, малы слишком — ну, право слово, совсем ещё дети! И ведут себя сейчас чисто по-детски — толкаются, кричат, спорят. Однако на десятника посматривают с таким искренним обожанием — словно на бога! Баурджин даже не помнил, как их зовут… а это плохо! Командир отделения просто обязан знать всех своих бойцов, и не только по именам-фамилиям-отчествам, но и по характеру, по складу ума. На кого можно полностью положиться, и не только в бою, но и в любом, даже самом небольшом деле, а за кем, наоборот, нужен самый строгий пригляд. У хорошего командира, кстати, в отделении и помощники всегда имеются, которым вполне можно довериться.
Вот Кэзгерул, кстати, молодец — словно только что закончил курсы молодых командиров, причём с отличием — не стал больше ни о чём говорить, расспрашивать, оставил все разговоры на потом, сам же побежал к своим — вон они, рядом. Тоже неплохие парни… как и их командир. А вот Баурджину, похоже, не повезло — кроме здоровяков-братьев, не на кого и опереться. Э, товарищ сержант! Тут же охолонул себя Дубов. Не дело это — своих бойцов поганить, даже и в мыслях, не дело. Надобно в каждом, кроме всего дурного, ещё и хорошее видеть. Хотя бы узнать их для начала. Имена, привычки, склонности — ведь командир-то он сейчас временный, на срок охоты да обратного перехода, и ещё неизвестно — как там в родных местах будет? Впрочем, догадаться можно — так же, как и было. Если ничего не предпринимать, пустив все на самотёк.
— Эй, Гаарча, подойди-ка! — усевшись в снег за неприметным кусточком, негромко подозвал юноша.
Гаарча — всё такой же тощий, с чего ему полнеть-то? — подбежав, поклонился, спрятав в глазах хитринку — дескать, готов исполнить любое пожелание командира.
— Садись рядом, — Баурджин показал на снег. — Расскажешь мне обо всех, по очереди.
— Ага! — обрадованно кивнул Гаарча. — Это можно. С кого начнём?
— Всё равно.
— Тогда Хуридэна пропустим — ты его и так знаешь.
Баурджин кивнул:
— Согласен. Давай — с Кооршака с Юмалом.
— Оба, сказать по правде, дундуки дундуками, — хохотнул Гаарча. — Нелюдимы, глупы, да ещё и увальни. Вот только силы у них хватает, что правда, то правда — разозлить, так вообще вряд ли кто с ними справится в роду старого Олонга. Но так — дураки оба.
— Все сказал?
— Все.
— Давай об остальных!
— Об этих сусликах? — Гаарча презрительно сплюнул. — Дай Бог, вспомнить бы, как их зовут. Те двое, плосконосые, что возятся у костра, кажется, Ильган с Цыреном. Из лука стреляют, не знаю как, а бегают быстро. И тоже, между нами говоря, дурни!
— Ну, Гаарча, — Баурджин только головой покачал. — У тебя, похоже, все дурни, один ты умник.
— Ну, не только я. Видишь во-он того мелкого?
— У костра?
— Да нет, ближе к берегу — вон он, мясо раскладывает, в овчинном полушубке. Не красавец, конечно — нос узкий, как у курицы, глаза словно плошки. Зовут Гамильдэ-Ичен. Этот от какой-то рабыни родился. Болтун, не приведи Господи, но умён — читать выучился!
— Читать?! — Баурджин искренне удивился.
— Вот и я говорю! Да ладно — читать, он и писать, говорят, умеет!
— И на каком же языке?
— По-уйгурски, на каком же ещё-то? Жил у нас в роду один уйгур, пленник. Да ты его помнишь, старый такой старик, два года назад помер… как его… Бонго… Бонго…
— Бонго-Дидзо, — вспомнил Баурджин. — Да, был такой, помню. Так он, значит, и научил грамоте Гамильдэ-Ичена?
— Он. Так что эта лупоглазая мелочь Гамильдэ-Ичен — у нас единственный грамотей. Кроме Кэзгерула Красный Пояс.
— Что? — удивился юноша. — Кэзгерул тоже знает грамоту?
— Конечно!
— Что-то он не рассказывал.
— Скромничает, — Гаарча засмеялся. — Да и, с другой стороны, чем тут хвастать-то? Ну, знает какие-то закорючки, ну, умеет их прочитать — и что с того? В жизни-то вовсе не это надобно!
А вот тут Гаарча был полностью прав. В жизни столь захолустного рода, как род старого Олонга, от грамотеев и в самом деле прок был небольшой, точнее говоря, его вообще не было.
— К тому ж он труслив, этот Гамильдэ-Ичен. Боится крови.
Ага, кто бы говорил! Вы-то известные храбрецы с Хуридэном.
Вслух Баурджин этого не сказал, просто подумал. Махнул рукой:
— Хватит про грамотея. Про остальных рассказывай.
— Про остальных… — послушно кивнув, Гаарча озадаченно почесал подбородок. — Не знаю даже, что про них и говорить-то. Прям и совсем нечего сказать, клянусь Христородицей! Ничем не примечательны эти парни.
— Ладно, — устало махнул рукой Баурджин. — После разберусь. Иди работай.
Стряхнув с себя снег, молодой командир направился к озеру. Небо уже сделалось тёмно-голубым, красивым, с бледно-серебристыми искорками звёзд. Над дальними сопками разливался сверкающим пламенем оранжевый закат, и последние лучи солнца ласково поглаживали небо.
— Гамильдэ-Ичен, — останавливаясь, тихо промолвил юноша.
Деловито раскладывавший на снегу мясо парнишка немедленно обернулся и хлопнул глазами — и в самом деле, круглыми, серо-голубыми, большими, живо напомнившими Дубову русских красавиц. Не русской ли была мать этого паренька?
— Да, господин? — Гамильдэ-Ичен шмыгнул носом.
— Долго тебе ещё? — Баурджин кивнул на мясо.
— До темноты думаю успеть, господин. Или надо быстрее?
— Не торопись. Ты хорошо знаешь всех наших? Ну, из нашего десятка?
— Думаю, что достаточно хорошо, господин.
Эх, как резало слух это — «господин»! Так и хотелось, сказать, чтоб парень говорил «товарищ сержант».
— Вот что, — Баурджин благосклонно кивнул. — Расскажи-ка мне обо всех. Но не все подряд, а только хорошее.
— Хорошее?! — Гамильдэ-Ичен улыбнулся так ясно и радостно, что и Баурджин невольно растянул губы. — Да, они все хорошие люди. Вот взять хотя бы Кооршака с Юмалом. Оба такие здоровенные, но очень уважительные к старшим, а к малышам — добрые. А какие они охотники! Я, конечно, над ними иногда подшучиваю, может быть, даже обидно, но они только смеются — добрые!
— Об Ильгане с Цыреном что скажешь?
— Замечательные пастухи! Так любят лошадей, что иногда кажется, ни одна мать детей своих так не любит.
— Да ну?
— Именно так, господин.
— Называй меня по-простому — Баурджин, ведь мы же товарищи.
— Не могу, господин.
— Почему же?
— Ты старше меня, к тому ж — командир моего десятка.
Ну надо же — старше. Какой славный юноша…
— Ты продолжай, продолжай, Гамильдэ-Ичен. Очень интересно тебя слушать.
— Правда?! А все говорят, что я пустоглазый болтун!
— Клянусь Христородицей!

Поговорив с парнишкой, Баурджин ласково с ним простился и по очереди подошёл ко всем остальным, находя для каждого доброе слово. В общем, всем рассказывал, какие они хорошие, действуя точно так же, как гоголевский Чичиков по приезде в губернский город. И дивиденды получил подобные же: парни были просто восхищены своим десятником! И никого другого им было не надо!
Вечером всех десятников собрал в своей юрте Жорпыгыл и напыщенно передал благодарность верховного хана. Все радостно закричали, улыбался и Жорпыгыл — правда, при взгляде на побратимов рожа его враз сделалась кислой.
— Знаете, вы ведь из простых… не думаю, что верховному хану будет приятно видеть вас у себя на пиру.
— А мы туда и не стремимся. Попируем со своими десятками.
— Да? Ну, вот и славно.
Жорпыгыл явно обрадовался. Как, впрочем, и побратимы. Конечно же, оба понимали, что все прихлебатели молодого вождя считали их выскочками, а некоторые — тот же Аракча — так просто-напросто ненавидели. Хотя чего ему злиться-то? Если разобраться — так ведь сам и виноват в том, что слетел со своей должности.
— Только у нас закончилось хмельное, — предупредил Баурджин. — Хорошо бы разжиться им у верховного хана.
— Хм… — Жорпыгыл, скривившись, махнул рукой. — Что ж, так и быть — подошли своего человечка. Только одного — не надо устраивать столпотворений.
Баурджин подивился было, откуда Жорпыгыл знает такое слово — «столпотворение», а потом сам же над собою и посмеялся. Ну как — откуда? Он же христианин, этот Жорпыгыл Крыса, как и все в роду старика Олонга.
За хмельным Баурджин послал самого разговорчивого (а заодно и малопьющего) — Гамильдэ-Ичена. Ждать его пришлось долго — ну да времени зря не теряли: натаскали хвороста, распалили в юрте очаг до жары, так, что многие разделись до пояса и блестели бронзовой кожей. Нажарили на угольях мяса, сварили в котле похлёбку — естественно, тоже мясную, — приготовили плошки… Ну, где там этот чёртов умник Гамильдэ-Ичен? За смертью только и посылать.
Нет, вроде идёт кто-то!
Все собравшиеся заинтересованно повернулись ко входу в юрту. Откинув полог, вошёл долгожданный Гамильдэ-Ичен с двумя парами бурдюков.
И все радостно завопили:
— О!!!
Да уж, что-что, а выпить этот народ любил! А кто не любит?
Розлив взял в свои руки хитрец Гаарча:
— А ну, братва, подставляй плошки!
Наливал, гад, по-разному: кому полную плошку, кому — половинку, а кому так и вообще на самом дне. Десятникам, естественно, наплескал полностью — ну, ещё бы! А вот малолетних «сусликов» обделил — а те и не возмущались, боялись, не привыкли ещё к воинской жизни. Гамильдэ-Ичен скромненько жался к выходу — что вообще-то было на него не похоже.
— Эй, — оглянувшись, крикнул ему Баурджин. — Ты что там трёшься, как неродной? А ну, иди сюда!
Гамильдэ-Ичен нерешительно подошёл ближе:
— Господин, могу я поговорить с тобою наедине?
— Наедине? — Баурджин пожал плечами. — Что ж, изволь. Сейчас выйду.
— И с господином Кэзгерулом — тоже.
Выпив пару плошек медовой бражки, побратимы вышли на улицу. Вдоль всего озера горели красные огоньки костров. Над головою, в чёрной пелене небес, загадочно мерцали звезды.
— Ну? — Парни уставились на Гамильдэ-Ичена. — Что ты хотел нам сказать?
— Я только что видел твой пропавший пояс, уважаемый Кэзгерул!

Глава 6 
Поход 
Зима—весна 1196 г. Внутренняя Монголия 

Пьянство не считалось зазорным, напротив, это был вопрос чести. Монголы видели в этом проявление мужества.
Л. де Хартог. Чингисхан: завоеватель мира

Горы Хангай, конечно, не так уж и высоки, но всё же это были горы, преодоление которых, особенно сейчас, зимою, представляло собой определённую трудность. Заснеженные перевалы, обледенелые тропки, ведущие по самому краю пропасти, — всё это сковывало движение войска, да-да, именно войска, ибо спаянные совместной охотой найманские племена под руководством своего хана шли сейчас в земли кераитов на помощь лукавому Эрхе-Хара. Инанч-Бильгэ, верховный правитель найманов, само собой, преследовал в этом походе свои интересы — кераиты были для него неудобными соседями, вечно спорили из-за горных пастбищ, нападали на найманские кочевья, и пограничные стычки, спровоцированные обеими сторонами, вовсе не были редкостью. Инанч-Бильгэ понимал, что Эрхе-Хара, став кераитским правителем вместо своего старшего престарелого братца Тогрула, вряд ли окажется лучше и вряд ли вспомнит о том, кто привёл его к власти. Однако найманские воины уже очень скоро займут пастбища кераитов… а вот уйдут ли потом обратно — большой вопрос.
Примерно так прикидывал для себя Баурджин, ехавший во главе своего десятка по горным теснинам. Кэзгерул, правда, заметил, что к кераитам запросто можно добраться и более удобным путём, долиной, что лежала меж Хангайским хребтом и Алтаем, собственно, именно там и находились кераитские пастбища. Но Инанч-Бильгэ и Эрхе-Хара, как видно, решили поступить куда как хитрее. Ведь горные тропы вели ещё и на север — к полноводным рекам Селенге и Орхону, в земли меркитов. Наверняка по всей найманской степи, по всем предгорьям был пущен слух, будто именно против меркитов и был организован поход. И кераитские лазутчики — а такие, несомненно, имелись — докладывали своим вождям, что найманское войско идёт на север, в Хангайские горы. А найманы вовсе и не собирались туда идти! То есть как раз собирались — дойти до чёрной скалы Эхтонгой, а уж от неё резко повернуть к югу.
Правда, это все были догадки, коими тешили себя в пути побратимы, простые же воины, как водится, покуда не знали ничего. Для них это был просто очередной военный поход, поход за добычей — а куда? Да не все ли равно? К меркитам, кераитам, монголам… Напасть! Свалиться как снег на голову. Вырубить воинов, захватить тучные стада и чернооких красавиц! Эх, каждый — каждый! — может вернуться домой богачом, да ещё и с двумя-тремя жёнами! Это ли не праздник? Правда, до него можно и не дожить, но это уж у кого какая судьба! А если воин искренне молится Иисусу Христу и Христородице и так же искренне приносит жертвы небесному богу Тэнгри, как и всем прочим известным ему богам, — да разве ж они обидятся? Не помогут?
Вот потому-то, несмотря на все трудности перехода, воины были веселы и довольны. Смерть, кровь и пожарища, и бегущие со всех ног враги, и захваченные красавицы, сокровища, стада — всё это заставляло светиться глаза, а сердца — учащённо биться. Что и говорить, предвкушение — великая сила.
Горы постепенно становились более пологими, больше напоминая просто крутые холмы, этакие горки. В низинах из-под снега торчали кусты, и на отдыхе лошади копытами сами добывали траву себе на прокорм. Для людей же было немало пищи — не зря хитроумный Инанч-Бильгэ устроил перед походом большую охоту, и теперь мяса хватало всем.
Баурджин, пользуясь тем, что дорога расширилась, неутомимо объезжал воинов своего десятка, подбадривал, шутил, хохотал… И видел, какими глазами они на него смотрели! И знал — эти пойдут следом в огонь и в воду.
Гамильдэ-Ичен что-то ёрзал в седле, наверное, боялся отстать — а следовало бы спешиться, подтянуть подпругу. Впрочем, может быть, лошади просто натёрло спину, тогда уж лучше пересесть на заводного коня. А были ли у парня заводные? У самого Баурджина — и то не было, это ж все голь-шмоль, весь его десяток. И надежда у них сейчас только одна — на будущую добычу.
Баурджин невольно прислушался к разговорам.
— Э, Кооршак, дружище, — подначивал богатыря Гаарча. — Сколько луноликих дев ты возьмёшь себе в чужих кочевьях? Восемь или дюжину? Я бы тебе посоветовал — девять. Девятка — счастливое число.
— Ну-у, девять, пожалуй, много, — добродушно ворчал Кооршак. — Куда столько? Мне их и не прокормить будет. Хватит, думаю, и трёх.
— Трёх? Ну, разве что только для начала… — Гаарча повернулся в седле. — Эй, Гамильдэ-Ичен, мальчик, а ты хоть знаешь, что делают с девками?
— Знаю, — Гамильдэ-Ичен усмехнулся.
— Ой, не лги, не лги, парень! Хульдэ как-то говорила… Ну, что ты щеришь зубы? Обиделся? Знаешь, я могу продать тебе один корень… Его очень ценят чжурчжени… Тогда тебе одной девки точно будет мало! Да и девяти мало. Ну, как, Гамильдэ-Ичен, берёшь корень?
Все засмеялись, а Гамильдэ-Ичен нарочно придержал лошадь. Баурджин подъехал к нему:
— Постой-ка, парень. На твоём месте я бы переседлал коня. Тем более он не твой, а Олонга.
— Да, — обрадованно кивнул Гамильдэ-Ичен. — Я так и собирался сделать, но боялся… боялся отстать.
— Ничего, — спешившись, Баурджин помог парню. — Не отстанем. Вот что, Гамильдэ, ну-ка ещё раз вспомни, когда ты увидел того, с красным поясом?
— Ну, тогда, когда ты послал меня за хмельным в ханскую юрту, — поправляя попону, мальчишка вытащил из-под седла колючку. Ага, вот почему ёрзал!
Баурджин покачал головой — а ведь эта колючка не могла сама по себе появиться, спина коня — это не степь, там ничего не растёт, кроме шерсти. Несомненно, кто-то подсунул, подшутил. А если б лошадь взбрыкнула на перевале? Или — на узкой обледенелой тропе?
— Гамильдэ, кто помогал тебе седлать коня?
— Да никто, — парень явно сконфузился. — Я сам. Ну, Гаарча помог немного…Но я бы и без него управился, клянусь Христородицей!
— Гаарча… — задумчиво нахмурился десятник. — Ну, Гаарча… Так что там с поясом?
— Так я и говорю, — подтянув подпругу, Гамильдэ-Ичен подёргал седло — вроде держалось крепко. — Захожу в юрту, там уже все пьяные — сам хан, нойоны и прочие гости, и когда только успели? Наверное, сразу после охоты пить начали, а то и на охоте. В общем, все добрые такие, весёлые, песни поют. А этот, с красным поясом — громче всех! Словно бы специально красуется, чтоб его только и слышно было. Я его узнал — посланник, что приезжал к нам с ханским указом. И пояс узнал — красный, с золотым шитьём — тот самый, по которому горевал Кэзгерул! Ну, да я уже рассказывал ведь…
— Ничего, — покивал Баурджин. — Ещё раз расскажешь, язык не отвалится. Все подробности вспоминай, даже самый мелкие.
— Я и вспоминаю…
Баурджин подождал, когда парнишка усядется в седло, и поехал с ним рядом:
— Вот, скажи-ка, с чего ты взял, что тот пояс — Кэзгерула? Может, просто похож?
— Я и сам поначалу так подумал. — Гамильдэ-Ичен упрямо сжал губы. — Специально подошёл ближе, якобы поприветствовать… наклонился, посмотрел — тот пояс! Тот!
— Ну, и как ты это узнал?
— По надписям. Видишь ли, господин…
— Опять — «господин»?
— Ой… Прости ради Христа-Бога! Видишь ли, Баурджин-нойон…
— Подожди, — юноша усмехнулся, — я ведь ещё не князь, а простой десятник!
— А в нашем десятке никто и не сомневается, что ты непременно станешь князем! Так тебя и зовут за глаза — Баурджин-нойон.
— Вот как? — Баурджину вдруг стало приятно. И в самом деле — был никем, да вдруг стал десятником, по-армейски считай сержантом, а теперь вот, в глазах своих воинов, и до майора дорос. Хотя нет, нойон — князь, это можно и с полковником сравнить смело! Так дела пойдут, глядишь, и до собственного своего звания недолго останется — до генерала армии. А генерал кому здесь соответствует? Пожалуй, верховному хану.
— Так что там за надписи? Признаться, я их на поясе Кэзгерула не видел. Одни узоры только.
— Эти узоры — и есть надписи, — пояснил Гамильдэ-Ичен. — Уйгурское письмо. Фраза из трактата «Кудатку-Билиг» — «приносящее счастье знание»…
— Что за фраза? — Десятник оживился. — О чём?
— «Девятая ночь месяца седых трав», — закрыв глаза, вспомнил парнишка. — Или — «в девятую ночь седых трав»… Примерно так.
— Странная фраза…
— Вовсе нет. Это такой поэтический образ. Правда, я не читал весь трактат.
Ну, ничего себе! «Поэтический образ» — надо же! От красноармейцев-то такого не услышишь, уж тем более от генералов, а тут простой кочевник. Н-да-а… Дубову приходилось признать, что все его почерпнутые из школьных учебников и рабфаковских брошюр знания оказались, мягко говоря, не полными. Ну, во-первых, в монгольских степях жили не одни монголы — так называлось всего лишь одно из племён, и не самое сильное; во-вторых, многие кочевники исповедовали христианство, пусть даже немного странное; в-третьих, судя по Гамильдэ-Ичену, кое-кто в племенах обладал недюжинным умом и знаниями. Так-то! А зато в учебниках — «дикие татаро-монгольские орды»… Ничего себе, дикие! Хотя это, может, Гамильдэ-Ичен один такой умник.
Больше Баурджин ничего не стал спрашивать. Просто чуть прикрыл глаза, доверившись умному коню, и вспоминал…
Они тогда с Кэзгерулом сразу же рванули к ханской юрте, бежали со всех ног, ещё даже не думая, как там поступят, торопились… словно предчувствовали, что опоздают. Так и вышло! Посланца в юрте уже не было… куда-то ускакал… вроде бы…
А наутро его нашли мёртвым. Совсем недалеко от юрты верховного хана. И — без пояса. Никаких ран на теле не было, так и решили — перепил да замёрз, бывает. Никто особо не горевал — не такой уж важной шишкой и был посланец, так, из середнячков.
И только двое… нет, трое — Баурджин, Кэзгерул и вот теперь — Гамильдэ-Ичен — пытались разгадать загадку. Кому и зачем мог понадобиться пояс? И зачем его украл посланец? А может быть, ему кто-нибудь помогал, ещё там, в кочевье у озера Буир-Нур? Хотя, с другой стороны, кочевники воровства не знали, да и что было у них воровать? Разве только скот, но это совсем другое дело. Потому и за вещами своими никто особенно не следил, где снял тэрлэк, там и бросил — на взгляд Дубова, поразительная беспечность и безалаберность. И всё же, нужно будет обязательно поискать в родном кочевье сообщника. Вдруг да повезёт? Вдруг да что-нибудь выяснится? В конце концов, не простой это пояс, коль Кэзгерул его так берег… и ведь не уберёг всё-таки! Ладно, чего уж теперь…
К полудню передовые отряды найманского войска подошли к чёрной скале Эхтонгой, где их уже ждали верные Эрхе-Хара кераиты на сытых конях и в панцирях из воловьей кожи. Хитрый Инанч-Бильгэ кераитам не доверял, а потому ближе к вечеру к десятку Баурджина неторопливо подъехал Жорпыгыл Крыса…
— Слава великому хану! — торопливо поднялись все. — Отведай нашей пищи!
Жорпыгыл отмахнулся и, не слезая с коня, поманил за собою десятника:
— Надо поговорить, парень.
Поговорить так поговорить — Баурджин передёрнул плечами. Никакой ненависти к Жорпыгылу он давно уже не чувствовал, в конце-то концов, во время охоты и всего похода ханский сын не сделал ему ни каких пакостей, скорее, наоборот — возвеличил, назначив десятником. Десяток, правда, был тот ещё… но это уж другой вопрос.
Жорпыгыл остановился, поджидая. Баурджин нагнал его пешком, без коня, и вежливо поклонился:
— Я слушаю тебя, хан.
— Там, внизу, кочует кераитский род инынчу, — лениво промолвил Жорпыгыл. — Ты со своим десятком спустишься к ним и захватишь пленных. Двух-трёх, не больше. Остальных убьёшь. Пленников доставишь к моей юрте, а уж я передам их верховному хану.
— Пленников, — Баурджин понимающе кивнул, ну как же без «языков»-то! Да, хан Инанч-Бильгэ явно не доверял кераитам. Он приложил ладони к груди: — Слушаюсь и повинуюсь.
— Помни, уже к утру пленные должны быть! — нехорошо прищурился Жорпыгыл. — Если не будут… ты сам знаешь, что тогда будет с тобой и твоим десятком.
Баурджин кивнул, старательно пряча глаза. Ну, да, конечно, за неисполнение приказа хана по неписаным степным законам полагалась смерть, и смерть жуткая — багатуры-нукеры переломали бы всему десятку хребты. Переломали бы… Однако Баурджин-Дубов был не такой дурак, чтобы возвращаться на верную смерть. Так и решил для себя: удастся захватить пленных — вернётся, нет — степь большая, поди поищи… Лучше б, конечно, захватить — жаль расставаться с Кэзгерулом, да и у ребят в кочевье старого Олонга матери, сестры, малолетние братья. Что с ними будет, если парни уйдут? С голоду, конечно, не дадут умереть, но — и только. А ведь Жорпыгыл ещё и отомстить может, пользуясь своей властью, выместит зло на беззащитных невинных людях — с него станется.
Хлестнув плетью по крупу коня, Жорпыгыл ускакал, на прощанье напомнив о сохранении тайны и обдав десятника холодным презрительным взглядом. Ну, с тайной понятно — все правильно, нечего о полученном задании трепаться, а вот зачем так зыркать? Ишь как глазищами-то сверкнул, недоносок. Прямо чуть не прожёг… Может, вообще не возвращаться в кочевье? Нет, надо… Парней жалко — он ведь, Баурджин, за них теперь отвечает, уж коли взвалил на себя такую ношу, пусть даже не по своей воле.

Они выехали затемно, стараясь вырваться в предгорья до наступления темноты. Поначалу просто шли пешком, ведя за собою коней — якобы искали, где побольше травы. Уж потом, когда впереди показались найманские караулы, вскочили в седла и намётом поскакали в степь, радуясь, что не так уж и много было там снега. Видать, всю зиму дули ветра. Холодно не было, найманам вообще повезло с переходом — дул западный ветер, принося сухое тепло. Градусов этак минус пять — минус десять по Цельсию. Лёгкий такой морозец.
Бархатно-чёрное небо над головами всадников загадочно мерцало звёздами, полнощёкая медно-золотая луна напоминала степную красавицу, алчущую запретной любви. Кругом было тихо, даже волки не выли, лишь скрипел под копытами слежавшийся за зиму снег.
Чужое кочевье парни заметили издалека — несколько небольших юрт, нереальных в дрожащем свете луны, маячили у вытянувшегося лесистым языком далеко в степь горного кряжа.
— Ждите меня там, — подумав, Баурджин кивнул на кряж. — Замаскируйтесь и ждите. Если я покажусь в сопровождении пастухов — нападайте, как только махну рукой. Если не покажусь до утра — ждите три дня, а потом уходите в степь.
— В степь? — непонимающе переспросил Гамильдэ-Ичен.
Баурджин холодно кивнул:
— Да, вот именно — в степь. Вы же знаете, что с вами будет, если возвратитесь без пленных или без меня.
— Но…
— В степь, в степь, — пресёк всяческие разговоры десятник. — Скитаться вдали от родных мест — это всё же лучше, чем валятся с перебитым хребтом. Ну все, я поехал…

Баурджин даже не знал точно, с чего сейчас и начать. Понимал одно — явиться к чужому кочевью всем скопом значило сразу же провалить дело. Сколько там воинов? Неизвестно. Да хоть и не очень много — сладит ли с ними его десяток? Ведь в нём только двое сильных, остальные, как выразился Гаарча — суслики. Стрелять из лука, конечно, умеют, неплохо кидают аркан… вот, пожалуй, и все. Если наткнутся на организованный отпор — а где-то у стойбища наверняка должны быть часовые, — вряд ли выполнят ханский приказ, да и вообще едва ль унесут ноги. Нет, с наскока здесь ничего не получится. Надо действовать хитростью. В конце концов, одинокий путник вызовет куда меньше подозрений.
Когда в призрачном лунном свете стали хорошо видны узоры на войлоке юрт, звонко, на всю степь, забрехали собаки. И тут же навстречу Баурджину помчались всадники! Два, три… пятеро. Что ж…
— Мира вашему роду! — Баурджин вытянул руки ладонями вверх. — Да будут к вам благосклонны Иисус, Христородица и Небесный Отец Тэнгри!
С ним никто не разговаривал. Просто набросили арканы да повлекли за собой к стойбищу. Хорошо хоть с лошади не стянули — не то бы пришлось ехать по снегу на брюхе! Ничего себе приёмчик — а ведь, говорят, степняки славятся гостеприимством! Значит — чем-то напуганы. Чем-то? Хм… ну, ясно чем. Похоже, уже и сюда дошли слухи о многочисленном войске найманов.
Подъехав к большой юрте — большой, конечно, весьма относительно, лишь по сравнению с остальными, — всадники спешились и, стащив Баурджина с лошади, поволокли внутрь.
А внутри было тепло, жарко даже! Потрескивая, горел в очаге огонь, видно было, что на дровах тут не экономили, ну, конечно — лесистый кряж рядом, дровишек полно, руби — не хочу. Рядом с очагом, на белой верблюжьей кошме, развалясь, возлежал приятный лицом мужчина, темноглазый, с небольшой чёрной бородкой и усиками, довольно молодой, вряд ли старше тридцати пяти, впрочем, по здешним меркам это был уже весьма солидный возраст. Одет незнакомец был в лёгкий летний халат — тэрлэк — жёлтого шелка с вышитыми сине-голубыми драконами, подпоясанный… красным узорчатым поясом с золотой вышивкой в виде каких-то загогулин! Уйгурское письмо! Но чёрт побери…
— Обыщите его! — коротко приказал мужчина, и воины выполнили указанное быстро и с необычайным проворством.
— Вот, господин! — Один из них с поклоном протянул сорванный с шеи юноши амулет и… золотую пластинку-пайцзу с изображением кречета.
— Ого! — внимательно разглядывая пайцзу, незнакомец неожиданно улыбнулся. — Да ты, похоже, наш человек… Где ты это взял?
— Дал один человек, — не стал крутить Баурджин. — И ещё обещал большее…
— Что за человек?
— Повелитель. — Юноша припомнил, как называли желтоглазого там, в заброшенной охотничьей хижине. Вспомнил и другого. — С ним ещё был один воин, которого звали Джельмэ.
— Джельмэ?! — Незнакомец так и подскочил. — Так ты знаком и с Повелителем, и с Джэльмэ? Хм… Если, конечно, не врёшь и не украл эту пайцзу.
— Нет, не украл!
— Почему я должен тебе верить?
— Резонный вопрос, — Баурджин улыбнулся. — Не хочешь — не верь!
— Если я не поверю, — наставительно произнёс незнакомец, — то буду вынужден приказать сломать тебе спину. Так что в твоих интересах рассказать о себе все, и как можно убедительнее. Начинай, путник, — ночь длинная, а мне всё равно не спится.
— Вообще-то я тороплюсь. И даже не знаю, кто ты такой.
— Меня зовут Боорчу, к твоему сведению! Ну, говори же — кто ты и куда пробирался под покровом демонов ночи?
Баурджин улыбнулся:
— Странная у нас выходит беседа. Я стою, причём со связанными руками… А ты, смотрю, пьёшь кумыс…
— Айран, — поправил Боорчу. — Он гораздо крепче.
Пленник совсем обнаглел:
— Вот и я бы не отказался!
— Все бы не отказались… А впрочем, садись. — Боорчу повелительно махнул рукой воинам. — Развяжите его! И принесите вторую плошку. Ну, рассказывай!
— Сначала выпьем. — Невольный гость с удовольствием растёр запястья.
— Конечно, выпьем, — кивнул хозяин. — Это ж никогда не помешает!
— Верно, не помешает, — с готовностью поддакнул Баурджин.
Выпили по одной, потом — по второй, по третьей — ух, крепкий же был айран! — и после четвёртой юноша приступил к рассказу.
В голове, правда, шумело, а мысли путались.
— Ты наливай, наливай, Боорчу… Слушай, а айран у нас не кончится? Магазинов-то в степи нет!
— Не, не кончится. Много. А ну-ка давай ещё! Ты заедай, заедай, не стесняйся.
— Закуска градус крадёт!
— Э, хорошо сказал! А что такое — градус?
— А, чёрт, не поймёшь… Давай наливай лучше!
Чем больше они пили, тем лучшими друзьями становились. Дубов уже замечал: выпив, кочевники становились добрыми, дружелюбными, словоохотливыми, такими, что глянешь — ну, нет лучше людей, не может быть просто! Улыбались, пели песни, тёрлись носами — это вместо поцелуев — словом, выказывали друг другу всяческое участие. И никаких драк, никакой злобы и пьяных разборок — ничего подобного! Среди своих знакомцев, русских и гм-гм… не очень русских, генерал Дубов знавал таких много, да хоть взять того же Брежнева. И так-то человек неплохой, а уж под градусом — так прямо золото! Как и многие… Но были и другие — те, выпив даже и не очень много, превращались в раздражённо-злобных особей, да-да, именно — в особей, людьми таких даже и нельзя было назвать. Дрались, шумели, словно пьяные финны в Ленинграде на Невском… Словно пьяные финны — уж тем точно нельзя было пить! Да-а… Дубова вдруг осенило — наверное, именно от монголов русским досталось дружелюбное такое винопитие, доброе, с весёлым застольем, а вот злое — от финнов, вернее — от финно-угров.
Ах, какой приятный человек этот Боорчу! Ну, в высшей степени приятнейший. И слова какие умные говорит:
— А выпьем-ка ещё, друг Баурджин!
Правда, юрта, кажется, не его — что-то плохо он в ней ориентируется, явно не знает, где что лежит. Ну, и ладно. Всё равно — хороший человек.
Выпьем, Боорчу! Конечно, выпьем! Ещё бы не выпить! Эх, гулять так гулять — коль пошла такая пьянка, режь последний огурец… Вообще-то, конечно, и о приятелях забывать нельзя, ну, о тех, что ждали сейчас… где ж они ждали-то? Ах, да, в лесочке на горном кряже. Или — на горном кряжу, интересно, как правильно?
Баурджин потёр уши, стараясь чуть протрезветь. Ведь в конце концов не затем он сюда пришёл, чтобы пьянствовать.
— А зачем? — икнув, переспросил Боорчу, и Баурджин в испуге зажал рот рукой — ну, надо же, вслух размышлять начал!
— А заблудился, — махнул рукой юноша. — Вижу — кочевье, обрадовался. Вот, думаю, там-то я точно отыщу проводника. Слушай, а ты мне его не дашь, проводника? Двух?
— Двух не дам. — Боорчу явно качнуло к кошме. — И одного тоже не дам. Нет у меня проводников, сбежали, собаки, вместе со своим скотом. Одни юрты, вон, остались, да девки… девки нам случайно попались… О! Девку хочешь? Дам!
— Девку? — Баурджин почесал затылок. — А, вообще, давай… Двух!
— Э-э, хватит тебе пока и одной, — шутливо погрозил пальцем новый приятель. — Другая мне нужна, я-то с кем буду тешиться? Понял, да? То-то! Иди ты — на ту половину, а я — на эту. Девки там… сейчас я тебе одну пригоню — налетай, пользуйся, раз человек хороший!
Пьяно пошатываясь, Боорчу поднялся на ноги и тут же повалился за занавеску, в женскую половину юрты. Послышался девичий визг, затем успокаивающее бормотанье, а потом… Потом к очагу выскочило юное создание в зелёных шёлковых шальварах из тонкого шелка. Кроме шальваров, собственно, на создании ничего больше не было, если не считать массивного ожерелья на тонкой шее, то ли золотого, то ли медного.
— О! — обрадовался Баурджин. — Ты кто?
— Твоя наложница, господин! — Девушка низко поклонилось, так низко, что стали видны плечи.
— А как тебя зовут?
— Бурдэ, господин.
— Ну, что ж, Бурдэ, идём… Хотя нет. Скажи-ка, нет ли в юрте чего-нибудь отрезвляющего?
— В юрте нет, — Бурдэ покачала головой, и две её груди, два бутона с острыми коричневатыми сосками, соблазнительно качнулись. — Разве что на улице взять овечий навоз да хорошенько понюхать. Говорят, хорошо помогает!
— Да? — Баурджин с подозрением взглянул на девчонку, немного подумал, и залихватски махнул рукой. — А, неси, попробуем!
Накинув на плечи валявшийся на полу полушубок, Бурдэ выскочила из юрты и вскоре вернулась с целой корзиной навоза… который юноша тут же принялся нюхать со всем старанием, наверное, больше уместным в несколько иной обстановке. Ну и запах же! Бррр… А ведь, кажется, помогает! Нет, ну, точно — помогает! А эта Бурдэ вроде ничего… хорошенькая. Волосы чёрные, гладкие, заплетённые в две толстых косы-крыла, носик маленький, глаза большие, тёмные, живот плоский, худой, а вокруг пупка — разноцветная татуировка или тавро…
Силясь рассмотреть, Баурджин привлёк девчонку к себе… и та прижалась к нему со всей силой. Затем отпрянула трепещущей ланью, лукаво вздёрнув брови, скинула вмиг шальвары, потом, прыгнув рысью, повалила юношу на кошму, ловко стягивая с него одежду…
Нельзя сказать, чтобы это было бы неприятно. Ну ещё бы! Баурджин, лаская девичью грудь, ощущая ладонями трепетный тонкий стан, чувствовал, что снова пьянеет, только теперь уже не от хмельного напитка…
Наконец юноша выгнулся, закрывая глаза… отпрянул… и ощутил, что кто-то гладит его по плечам. Обернулся…
— Это Гильчум, моя подружка, — радостно сообщила Бурдэ.
— Господин в жёлтом тэрлэке, к сожалению, уснул, — с грустью поведала девушка. По виду она была чуть помладше Бурдэ и одета, словно принцесса, этакая юная ханша — в бархатном тёмно-синем халате с золотыми узорами, в парчовых открытых туфлях и шальварах тонкого голубого шелка, в высокой конической шапке, едва не протыкавшей войлочные своды юрты. Волосы у Гильчум были тоже тёмные, но не такие, как у Бурдэ, а с некоторой рыжиной, такой же изящный нос, ожерелье, вернее, красные коралловые бусы — вещь явно недешёвая и весьма неожиданная в этой забытой всеми богами юрте. Вообще, интересно было, откуда здесь взялись эти девочки? Неужели тут и жили? Что-то не очень похоже…
— О, Гильчум, подружка моя! — встав, обнажённая Бурдэ обняла подругу и кивнула юноше. — Помоги мне её раздеть, господин.
Вот уж в этом вопросе Баурджина не нужно было долго упрашивать. Первым делом он осторожно снял с девушки шапку и, запустив руку в вырез халата, нащупал волнительно трепещущую грудь с быстро твердевшими сосками.
— Ах, — застонала Гильчум и, опустившись на колени, принялась ласкать растянувшуюся на кошме Бурдэ.
— Господин! — с придыханием попросила та. — Не отвлекай её, пожалуйста, от меня… И — делай своё дело.
— Да, — на миг обернулась Гильчум. — Делай!
Баурджин осторожно снял с девчонки халат, стащил шальвары, обнажая восхитительный обвод тела… И дальше уже не сдерживался, чувствуя, как стонут и ревут обе — Гильчум и Бурдэ…

— Ну, вот, — наконец усмехнулся он. — Вроде бы, протрезвел. А что, девчонки, не пора ли нам отсюда уехать?
— Уехать? — Подружки переглянулись. — Как?!
— Так, как и приехали, на лошадях, — хохотнув, пояснил Баурджин. — Я смотрю, вы ведь не особо горите желание здесь остаться. Кстати, вы не слыхали про такого найманского хана — Инанч-Бильгэ?
— Так, кое-что… Но мы очень хотим уехать с тобой, господин! Только вот как это сделать? Снаружи нукеры, они нас не выпустят без приказа своего нойона!
— То мои заботы, — натягивая штаны, жёстко бросил юноша. — Одевайтесь, не то так, пожалуй, замёрзнете. О хане Эрхе-Хара, кстати, не слыхали?
— Эрхе-Хара?! — Девчонки заинтересованно переглянулись. — А что, ты его знаешь, господин?
— Немного… А вы?
— А мы — так очень хорошо! Знали когда-то… И даже лелеяли мечту выйти за него замуж. Ведь Эрхе-Хара так красив, любезен, богат! Какого же мужа ещё можно желать?
— Ну, тем лучше для вас, собирайтесь!
Баурджин — а вернее, Дубов — удивился. Впрочем, удивление его тут же прошло: ну, ясно, до замужества девушка могла вести, так сказать, весьма вольную жизнь, будущего мужа это ничуть не волновало, как не волновали и рождённые вне брака, неизвестно от кого дети — они все признавались и росли ничуть не в худших условиях, нежели родные. Генералу Дубову, конечно, трудно было представить подобный разврат. Однако всё только что произошедшее между Баурджином и девушками немало его позабавило и даже очень понравилось. Одна лишь мысль билась в мозгу — хорошо, что здесь нет партийных органов, а то бы живо приписали аморалку и бытовое разложение — черты, принципиально чуждые честному советскому человеку и уж тем более генералу. Чуждые, но такие приятные!
— Ну что, собрались? Пойду будить хозяина, коль говорите, что без него не выпустят!
Баурджин прошёл на женскую половину юрты и, усевшись на корточки, похлопал по щекам недвижно лежащее тело:
— Эй, Боорчу! А ну-ка, проснись, дружище! Да проснись же, кому говорю, пропойца чёртов! Э, — юноша огорчённо вздохнул, — похоже, зря все… Хотя… Чему нас учат Коммунистическая партия и Главное Политическое Управление СА и ВМФ? Никогда не сдаваться — вот чему! А ну, девчонки, давайте сюда корзину с навозом… Во-от! Молодцы… Ну-ка, подыши, Боорчу, подыши, дружище… Ага!
— Что? Что за запах? — пьяно распахнул глаза Боорчу. — А ты? — Он осоловело посмотрел на Баурджина. — Ты кто такой?
— Твой друг, кто же ещё-то? Песни петь будем?
— Будем! И это… хорошо бы ещё выпить… Там, в бурдюке, кажется, ещё оставалось… Ага! Есть!
— Постой пока, — бесцеремонно отобрав у Боорчу бурдюк, юноша забросил его в угол. — Пойдём-ка, дружище, подышим немножко воздухом…
— А чего им дышать? Пить надо!
— Подышим, вернёмся и выпьем.
— Не пойду, — обидчиво качнулся Боорчу. — А ты… ты обещал песни петь… И ведь не спел! Не пойду!
— Там, на улице и спою! — заверил Баурджин. — Вот, уже начинаю…
Как назло, никаких местных песен не вспоминалось, ни протяжной песни «уртын дуу», ни даже короткой песни «богино дуу», ни уж тем более горловой песни, называемой «хоомий». Ни черта подобного в голову не лезло, вертелась лишь «Ленинградская застольная», её Баурджин и запел, причём, кажется — с середины:

Выпьем за Родину,
Выпьем за Сталина,
Выпьем и снова нальём!

И как-то ведь пелось-то — по-монгольски! Даже Боорчу оценил:
— Какая хорошая песня! Наверное, цзяньская?
— Фиганьская! — раздражённый Баурджин употребил гораздо более грубое слово, по этическим соображением не пригодное для печати. — Давай выходи скорей!
И, довольно-таки грубо ухватив Боорчу за шиворот, выволок из юрты. Тут же и спросил:
— А где твои люди, спят, что ли?
Боорчу не слышал — отвернувшись, задрал полу халата и звонко мочился в снег. Шатался, гад, но ведь не падал, даже не обливался.
«Сразу видно, профессионал!» — завистливо подумал Дубов.
— Мои люди никогда не спят! — Боорчу заступился за своих нукеров. — Не спят, а несут караульную службу.
— Ну, правильно, — согласился Баурджин. — Устав гарнизонной и караульной службы ведь запрещает на посту спать… а также пить, курить, говорить и отправлять естественные надобности. Ты вот что… мы это, за вином сейчас съездим с девками, а? Дашь лошадей?
— Берите… Э! И я с вами…
— Так у тебя ещё есть! Целый бурдюк. Там, в юрте, забыл, что ли? На одного-то хватит, а на двоих… на четверых… В общем, мы поехали, а ты нас жди. Вели воинам, чтоб дали нам лошадей!
— Ко мне, мои верные нукеры! — с неожиданной звучностью завопил Боорчу. — Дайте моему другу коней.
— Слушаемся и повинуемся, господин. Если ты хочешь, пусть твой гость едет, несмотря на то что на дворе глубокая ночь. А вот девушки…
— Скажи, что ты их мне подарил, — зашептал на ухо приятелю Баурджин. — Вот веселуха-то будет.
— А я их ему это… подарил! Пользуйся на здоровье, друг. Девчонки хорошие, много всяких историй знают, ещё и прядут.
— Ну, мы поехали! — Баурджин галантно помог девушкам усесться на подведённых нукерами лошадей и, подойдя к Боорчу, крепко того обнял, причём, вполне искренне:
— Прощай, дружище… Тьфу ты, не прощай, а — до скорого.
Юноша дал коню шенкеля, и вся процессия умчалась, растворившись в звёздно-лунной полутьме бархатной зимней ночи. Ехали быстро, без остановок и никуда не сворачивая. А чего было сворачивать — вон он, кряж, выделяется на фоне звёзд этаким прильнувшим к самке медведем.
— Куда мы едем? — на ходу крикнула Бурдэ.
— К хорошим людям, — улыбнулся в седле Баурджин.
— К каким?
— К хорошим… Хан Эрхе-Хара вас устроит?
— Эрхе-Хара?! Да как же мы тебя отблагодарим за такое чудо?!
— Сказал бы я как…
— Что-что?!
— Потом скажу!
Снежная пыль летела из-под копыт сверкающим раздробленным жемчугом, поросший редколесьем кряж быстро приближался — и вот уже из-за деревьев послышались крики:
— Баурджин, ты ли это, наш нойон?
— Я, — улыбаясь, юноша бросил поводья и с удовольствием наблюдал, как, скатившись с кряжа, бегут к нему верные воины — мелкий Гамильдэ-Ичен, здоровяки Юмал и Кооршак, Гаарча с Хуридэном, Ильган и Цырен, и прочие «суслики».
— А мы-то думали уже уходить в степь, нойон!
Нойон… Баурджин усмехнулся:
— Рано нам в степь, парни! Есть у нас… Есть у нас ещё дома дела!

Глава 7 
Засада 
Весна 1196 г. Внутренняя Монголия 

Взлетев в седло, с силой резанул плетью по боку коня. Всхрапнув и прижав к затылку уши, он понёс его в степь.
И. Калашников. Жестокий век

Войска растянулись в степи по всему фронту, так что прикрывавшие левый фланг воины рода Олонга — в их числе и десяток Баурджина — даже не видели тех, кто находился справа. Да что там справа — и в центре огромное количество воинов и лошадей представлялось одной сплошной массой. Сколько их всего было? Ответ знает лишь ветер.
Сидя в седле, Баурджин скосил глаза на своих и вздохнул — его десяток, как, впрочем, и десяток Кэзгерула, выглядел самым бедным, можно даже сказать — нищим. Ни сабель, ни железных шлемов, ни панцирей из толстой воловьей кожи, одни лишь вывернутые полшубки да луки со стрелами. Да, ещё — короткие копья. И все… И все! Хотя и этого не мало, уж чего-чего, а стрел-то имелось в достатке, и самых разных — тяжёлых, длинных, легко пробивавших кольчуги, и лёгких, дальнобойных, сигнальных и зажигательных. И всё же стрелы стрелами, а в ближнем бою не помешали бы и сабли… ещё бы научиться ими владеть. Ну этому никто не учил ни Баурджина, ни Кэзгерула, не говоря уж о всех прочих «сусликах». Тяжёлая боевая сабля — оружие аристократа, остальным же достаточно лёгкого копьеца с крюком, аркана да тугого лука.
Главная задача, поставленная легковооружённым ратникам, заключалась в следующем: налететь, наделать побольше шума и увлечь за собой врага притворным отступлением. Увлечь не чёрт знает куда, а во вполне определённое место, чтобы подставить под удар тяжёлой конницы. Ах, какая славная была эта конница, как сверкали на солнце доспехи из мелких железных пластинок, защищавшие не только всадников, но и их коней, как развевались разноцветные перья, вставленные в навершья шлемов, как сияли наконечники копий! Рыцари, как есть — рыцари! Да, приходилось признать, тяжёлая кавалерия кочевников явно не соответствовала тем представлениям о ней, что имелись у Дубова. Закованные в доспехи витязи, похоже, ничуть не уступали по силе прорыва хвалёному западноевропейскому рыцарству!
Вдруг какое-то волнение охватило всех, затрубили трубы, забили барабаны, заулюлюкали, захохотали воины — впереди, на заснеженной равнине, показались первые ряды вражеского войска. Инанч-Бильгэ и Эрхе-Хара всё ж таки загнали в угол старого кераитского хана Тогрула — и тому ничего не оставалось, кроме как принять открытый бой. Кераитов было мало, многие из них, привлечённые цветистыми обещаниями и клятвами, встали под знамёна мятежного ханского братца Эрхе-Хара. Надо сказать, тот неплохо умел уговаривать и все свои обещания обычно выполнял… если некуда было деваться.
И всё же войска у престарелого Тогрула было вполне достаточно… нет, не для того, чтобы победить, а чтоб нанести врагу наибольший урон. Погибнуть с честью, кажется, не было больше выхода для старого правителя кераитов! Однако собирался ли тот погибать?
Всадник на белом коне быстрокрылой птицей пересёк равнину и, остановившись рядом с Жорпыгылом, передал приказ для всей сотни. Жорпыгыл, выслушав, почтительно кивнул и в свою очередь отправил вестового на дальний край — к самым бедным десяткам.
— Пойдёте в бой не сразу, а чуть погодя, — осадив коня, оскалился вестовой — Аракча, всё тот же Аракча, явный зложелатель и недруг обоих побратимов. — Ханы решили — сначала наступает правое крыло, затем — центр, и уж после — вся наша сотня. Ну и вы, куда ж без вас? — Аракча презрительно сплюнул и продолжал: — Ваша задача — лихим налётом вклиниться в основные ряды врага и притворным отступлением заманить его к дороге на перевал — под громящий удар наших славных воинов из засадной «тысячи» повелителя Инанч-Бильгэ! Ясна задача?
— Чего ж тут не ясного? — Баурджин пожал плечами. — Вклиниться и заманить. Заманим — эко дело!
— Смотрите только, не перепутайте, кого заманивать, — скривился, словно от зубной боли, Аракча. А может, у него и в самом деле болели зубы, оттого и злобился на всех, как шакал? — Нукеры хана Тогрула носят на шлемах серые перья кречетов. Их и заманивайте, во главе с самим ханом.
И снова запели боевые рога, и гневный рокот барабанов перебил воинственный клич. Качнувшись, опустились копья, сверкнули с лязгом вытащенные из ножен сабли, и тучи тяжёлых стрел с воем затмили небо. Наступление началось.
Первым, как и было указано ханами, ринулся на врага правый фланг, расстилаясь по равнине широкой лавой. Меткие стрелы врага вырывали из седел всадников — одного, второго, десяток — Баурджину было хорошо видно, как падали в снег люди, а лишённые седоков лошади всё так же продолжали свой безумный бег, теперь уже бессмысленный.
— Хур-ра! Хур-ра! — орали на скаку всадники.
И вот они наконец достигли вражеских рядов, сшиблись… И, преследуя, поскакали дальше — враг отступал, явно уклоняясь от прямого боя.
Звякнув упряжью, пришли в движение шеренги основных сил найманов — всадники стегнули коней и, убыстряя ход, понеслись по равнине.
— Ну, вот. — Баурджин обернулся к своему десятку. — Будьте наготове, скоро и наша очередь.
— Мы давно готовы, нойон! — звонко выкрикнул Гамильдэ-Ичен.
Ишь как они его — нойон! Князь, стало быть… А какой он князь? Баурджин поморщился — не князь, а самый что ни на есть трудовой крестьянский парень. То есть, конечно же, не крестьянский, а пастушеский.
— Вперёд! — подъехав к «сусликам», лично отдал приказ Жорпыгыл. — Бейтесь достойно, и, кто знает, может быть, я прощу вам все ваши долги и недоимки.
Баурджин хмыкнул: ничего не скажешь, хорошо сказал, прям «отец родной». Утешил!
— Не забывайте поставленную задачу! — Жорпыгыл посмотрел на десятников. — Сам великий хан обещал вам в случае успеха подарить по парчовому халату и сабле!
Баурджин едва не расхохотался:
— Поистине безмерны милости великого хана!
Ну что ж, вперёд так вперёд — приказ получен, боевая задача определена чётко, остаётся действовать.
— Ну парни, — выехав чуть вперёд, Баурджин, совершенно по-гагарински улыбнулся и махнул рукой. — Поехали!
И понеслись! Поскакали! Растеклись лавой… Мы красные кавалеристы, и про нас…
Эх, и здорово же нестись вот так, чувствуя, как летит из-под копыт смёрзшийся снег, а в лицо дует морозный северный ветер!
…Былинники речистые ведут рассказ!
Баурджин — впереди, за ним — заводная лошадь, потом — клином — десяток, а чуть поодаль, справа — так же несутся конники Кэзгерула.
И солнце, и ветер в разгорячённые лица, и светящиеся каким-то непонятным счастьем глаза! И пусть нет в руках сабель, пусть не развеваются за плечами разноцветные шёлковые ленты, пусть грудь не защищает панцирь, пусть… всё равно, воинский злой азарт уже захватил конников — по сути, нищих пастухов — в свои сети. Захватил, закружил. Понёс, заставляя важно хмурить лицо и, пуская стрелы, орать: «Хур-ра-а-а! Хур-р-ра!»
А лошади ржут, храпят, прядают ушами, и — на удивление — не видно вражьих стрел. Это хорошо, это очень хорошо, видать, не до того вражинам… Эх, сохранить бы своих! Вон они, скачут, несутся, низко пригнувшись к гривам коней. Здоровяки — Кооршак и Юмал, — у них хоть копья имеются, а вот у прочих «сусликов» одни стрелы. Плосколицые Ильган и Цырен, за ними ещё двое, потом — малыш Гамильдэ-Ичен, а уж последними — Гаарча с Хуридэном. Н-да-а… Не очень-то они торопятся.
Интересно, как там, впереди? Разбиты ли основные силы врага, или, может, бежали уже неизвестно куда? А вдруг собрались с силами и скачут уже вперёд всем своим несокрушимым туменом? Знать бы! Как всё-таки не хватает раций… как не хватало их тогда, в тридцать девятом! А что такое танки без раций? Неуправляемое железное стадо. Даже быстроходные «бэтэшки»… Тем более — быстроходные.
— Хур-ра-а! Хур-рра-а! — орали со всех сторон, и конь Баурджина летел по равнине стремительной приёмистой рысью.
Юноша оглянулся в седле — не отстают ли? Нет, не отставали.
— Хур-ра! Хур-ра!
Где-то далеко справа мутным, почти неразличимым пятном маячили главные силы. Бежавшие по небу облака затмили солнце, пошёл снежок, сначала — мелкий, а потом все крупнее.
— Хур-ра!
Баурджин увидел врага внезапно — вот только что никого не было и вдруг раз — возникли, словно из-под снега, всадники на гнедых конях. Своих здесь не было, значит — чужие.
— Хурр-ра-а!
Юноша два раза махнул левой рукой и быстро пригнулся — то был знак остальным, чтоб стреляли. Молодцы! Поняли! Над самой головой засвистели стрелы. Враг тоже огрызнулся — поразив коня Гаарчи и… и кого-то ещё… сейчас было неясно кого, да и некогда выяснять. Потом, все потом!
Сближаясь с врагом, Баурджин махнул правой рукой:
— Копья!
Жаль только, не у всех они были, но у кого были…
Хоть и коротко копьецо, по сути — казачья пика — а всё же как здорово оказалось вдарить им с налёта! Вражеский круглый щит из обтянутого красной кожей дерева разлетелся на куски. А сам вражина, взвив коня на дыбы, полоснул саблей! Хорошо, Баурджин среагировал, пригнулся, выставив вперёд копье. Чёрт! Перерубил-таки! Ай-ай-ай, нехорошо как! Юноша с сожалением покачал головой, увидев, как отрубленный наконечник копья тяжело шмякнулся в снег. Что ж… Враг, торжествуя, приподнялся на стременах, раскручивая над головой сабельку. Боже, как отвратительно от него пахло! Наверное, язычник — никогда не моется. Ишь как щерится, сволочуга, а глазёнки-то, глазёнки — узкие, словно смотровые щели у танка. Самурай недорезанный!
Сверкнув, опустилась сабля… Баурджину казалось — медленно, а на самом деле — быстро. Вот сейчас, вот-вот сейчас, опустится, коснётся шеи, отрубит голову или разрубит пополам, до самого седла, торс… И главное, не спастись, не уклониться, сабля — оружие коварное, куда там мечу! Вот он уже — близко-близко — сверкающий смертью клинок…
Баурджин резко выставил вперёд обломок копья, по сути — шест, ударив концом его врага в лицо! И ведь попал, угодил прямо в левый глаз! А и поделом! Не растягивай удовольствие, коли взялся рубить, так руби сразу.
Воин завыл, зашатался в седле, выпустив из рук саблю. Сверкающий клинок воткнулся в снег. Баурджин не поленился, нагнулся, подхватил… рубанул с плеча! Вдруг сделавшееся каким-то мягким лицо врага медленно стекло с черепа… осталась лишь кровавая маска!
Юношу, вернее — Дубова, ничуть не замутило — на фронте, в Отечественную, не то ещё приходилось видеть. Вытерев саблю об полушубок, Баурджин соскочил с коня, стащил с поверженного вражины ножны. Быстро прицепил к поясу и вскочил в седло:
— Хур-ра-а-а!
И, дав шенкеля коню, поскакал, понёсся, догоняя своих — те уже, похоже, давно увлеклись преследованием.
Догнал… Обогнал… Ага, вон они — удирающие вражьи спины. Десятник поднял левую руку — готовить стрелы. Впрочем, и сами должны были уже догадаться, не командовать же в таких мелочах!
— Хур-ра-а-а! Хурр-ра! — кричали юные воины Баурджина, рядом с ним нёсся десяток Кэзгерула Красный Пояс, а, чуть поодаль — и другие десятки найманского рода Олонга. А Жорпыгыл? Нет, его не было, как не было и отборных воинов кочевья Олонга. Ну, правильно, у них же другая задача.
— Хур-ра-а!
Казалось, это стремительное, как взмах орлиного крыла, наступление, этот лихой, можно сказать, уже удавшийся рейд так же хорошо и закончится — преследованием и пленением бегущих врагов. Баурджин оглянулся — его воины неслись вперёд, улыбаясь и полностью позабыв о страхе.
— Хур-ра!
А враги… враги позорно бежали… и в этом их чересчур уж поспешном бегстве явно было что-то не так! А не заманивают ли? Вполне вероятно, ведь приёмы ведения войны у кераитов с найманами одни и те же.
Останавливая увлёкшихся погоней воинов, Баурджин закрутил в воздухе левой рукой, словно бы рисовал круг. Повинуясь ему, парни поспешно придержали коней… и то же самое сделали воины Кэзгерула. А остальные неслись: — Хур-ра! Хур ра!
— Почему мы остановились? — подскакав ближе, сверкнул глазами Гаарча. — Вся добыча сейчас достанется другим!
— Не достанется! — Десятник жёстко сжал губы. — Слушай мою команду — грабежом и погоней не увлекаться, вперёд продвигаться с опаскою, в любой момент быть готовым повернуть назад.
— А эти? Эти? — завизжал, заплевался Гаарча. — Остальные, значит, будут хватать богатства, а мы…
— А вы будете делать то, что я вам сказал! — Баурджин выхватил из ножен саблю. — Ты не согласен?
— Что ты, что ты! — Гаарча изменился в лице. — Я вовсе не то хотел сказать…
— Ну и прекрасно, — улыбнулся десятник. — Вперёд. Но, осторожно, как я говорил. Когда я подниму вверх саблю — все живо поворачиваем назад и скачем к Чёрному кряжу… туда, где дорога на перевал.
Баурджин ясно себе представлял: так и придётся сделать, и нечего поддаваться на притворное отступление кераитов — не так уж они и слабы, как сейчас хотят казаться. Жаль, не видно главных сил, интересно, как там у них?
И конечно, так и случилось.
Скачущие впереди воины — из самых алчных — вдруг осадили коней, словно бы наткнулись на стену. А потом и повернули назад, да только не успели улепетнуть, поражённые меткими стрелами ханской гвардии кераитов — тех самых, с серыми перьями кречетов на шлемах. Все они были в панцирях — и люди, и кони — в пластинчато-стальных или в кожаных, ничуть не менее крепких и красивых. У многих, усиливая защиту, пересекались на груди железные наборные пелерины, из-под низко надвинутых шлемов едва виднелись глаза, в руках угрожающе покачивались длинные составные луки, копья и тяжёлые сабли.
Вот она — броненосная конница!
Сердце Баурджина нехорошо ёкнуло.
— Назад! — приподнявшись в стременах, закричал он, поднимая над головой трофейную саблю. — Назад! К Чёрному кряжу!
Его воины и десяток Кэзгерула организованно повернули, остальные же, чересчур увлёкшиеся преследованием и добычей, попали под натиск кераитских «рыцарей», словно под асфальтовый каток. А ведь были ж предупреждены! Ну, как, как поддерживать дисциплину, когда, почуяв возможность лёгкого грабежа, большая часть войска превращается в алчное неуправляемое стадо? Ну, чёрт с ними, теперь уж ничем не поможешь.
Найманские воины — теперь уже молча, без всяких криков — понеслись назад… нет, не совсем назад — чуть левей, к Чёрному кряжу, как раз там проходила дорога на перевалы. Там можно было уйти. И там, за первым кряжем, ждала засадная «тысяча» хана Инанч-Бильгэ.
— Быстрей! Быстрее! — на скаку перепрыгнув на заводного коня, подгонял своих воинов Баурджин.
А их осталось так мало — многие, слишком уж многие нашли свою смерть от злой кераитской стрелы. Уже не видать было Ильгана с Цыреном, здоровяка Кооршака… нет, вот он… вон и Гаарча с Хуридэном — если б Баурджин не вытащил тогда саблю, где б они были? А где Гамильдэ-Ичен? Неужели погиб? Жаль… Единственный грамотей на весь десяток, да и вообще — неплохой парень.
Юноша оглянулся. Вон он, Гамильдэ-Ичен! Еле тащится, ясно — лошадь устала. А заводной-то у него нет.
— Скачите!
Махнув рукой, Баурджин придержал коня, дожидаясь отставшего парня. А за ним — уже пугающе близко — блестели доспехи тяжёлой конницы кераитов.
— Сюда, Гамильдэ, сюда… Бросай свою лошадь!
Не замедляя бешеной скачки, Баурждин помог парню перебраться на круп своего коня. Лошадь немного отяжелела… вот именно что — немного, слава Христородице, Гамильдэ-Ичен весил мало. И всё же враги нагоняли. Слава Богу, не пускали стрел, впрочем, вряд ли попали бы — уже начиналась метель. Снег хлестал по лицу, заставляя жмурить глаза, так что оставалась одна надежда — на лошадей. Не споткнулись бы на скаку, вынесли бы, спасли…
Баурджин погладил коня по гриве:
— Давай, милый, давай…
Вот и Чёрный кряж. Успели! Теперь оставалось самое сложное — взять перевал. А уж там — свои, там можно расслабиться — взять только. А дышалось уже так тяжело, и так же тяжело били в снег копыта уставших коней. И уже никто не кричал: «Хур-ра!» Не до криков было.
Ну, вот он — перевал! А прямо над ним — ярко-синее небо. Интересно как — здесь, в предгорьях, метель, а там — солнце. Обычно бывает наоборот. Лошади хрипели, проваливаясь копытами в рыхлые сугробы. Снег — мокрый, липкий, противный — словно хватал своими мягкими лапами, не давая идти. Уже пришлось спешиться — лошади не могли внести всадников в гору. Шли. Поднимались всё выше и выше. А пот тек по лицу, едкий, горячий, невыносимый. И щипал глаза. И в груди яростно билось сердце. Так яростно, с такой неудержимой силою, что, казалось, вот-вот вырвется, улетит, словно выпущенный из клетки охотничий кречет. Тяжело… тяжело, Господи!
Баурджин оглянулся — внизу, пусть ещё не так близко — уже виднелись чёрные размытые точки. Враги!
Перевал казался совсем рядом — ну, вот он, возьми и иди. А идти было трудно, и чем выше, чем трудней. И приходилось ещё вести за собой лошадей. Может, бросить? Нет, ну, правда — бросить?
Идущий впереди Гамильдэ-Ичен вдруг ткнулся носом в снег. И так застыл.
— Вставай! — Баурджин схватил мальчишку за шиворот, дёрнул. — Ну?
— Я… не могу… — задыхаясь, оглянулся тот. — Лучше умру… и пусть. И пусть.
— Я те умру! — Десятник выхватил саблю. — Хочешь — ткну?
— Не надо…
— Тогда иди! Двигайся!
Не только Гамильдэ-Ичен, а и многие уже двигались, ползли, карабкались наверх из последних сил. А впереди недостижимым лазурным небом сиял перевал! И враги внизу были так близко…
Баурджин не смог бы сказать, когда он понял, что все — дошли. Может быть, когда ударило в глаза закатное солнце? Или когда, теряя опору, он покатился с вершины перевала вниз, на ту сторону? Или чуть позже, когда услыхал мощный радостный крик: «Хур-ра?!»
Не помнил. Не сознавал. Лишь растянул потрескавшиеся губы в улыбке и прикрыл от солнца глаза. Дошли!
Баурджин внимательно посмотрел вниз, высматривая засадную «тысячу» Инанч-Бильгэ. Напрасно пялился — таковой просто не было! Не было — и всё тут, спрятаться-то здесь негде. А в спину уже дышали враги…

Глава 8 
Мир вашему дому! 
Весна 1196 г. Горы Хангай 

Жажда добычи вела монгольских ханов в тысячекилометровые походы, через пустыни и лесные чащи.
В. Каргалов. Русь и кочевники

Никого! У скалы не было ни одного найманского воина. Ни единого.
— Может быть, они прячутся в горах? — несмело предположил Гамильдэ-Ичен. Вот уж кого не спрашивали…
— Может быть, и так, — задумчиво кивнул Кэзгерул. — А может быть, и по-другому. Нам бы самим сейчас неплохо спрятаться — кераиты будут здесь очень скоро.
— Так и сделаем, — согласно кивнув, Баурджин приказал своему десятку — вернее, тому, что от него осталось, — быстро свернуть с дороги и подниматься вверх по какой-нибудь охотничьей тропке.
— А по какой нам идти? — снова спросил Гамильдэ-Ичен. — Ведь тропинок тут очень много.
— Вон по той! — Баурджин уверенно показал рукой на первую попавшуюся. Как бывший командир, знал — никогда, нигде, ни в какой ситуации не нужно показывать бойцам собственные сомнения. Бойцы должны быть полностью уверены в командире. Вот как сейчас.
— Едем! — махнув рукой, юноша первым поскакал по тропинке, за ним двинулся его заметно поредевший десяток и Кэзгерул со своими.
Выбранная Баурджином тропинка уходила круто в горы. Впрочем, воины не стали уходить далеко, а чуть поднявшись, залегли на краю пропасти меж двух коричневато-карминных скал. Хорошее было место, удобное: если вдруг кераиты надумают пуститься в преследование, то очень многие из них найдут быструю смерть в ущелье.
Кэзгерул, погладив расцарапанную щёку, подошёл к побратиму, предложил посмотреть на дорогу из-за чахлых кусточков, что росли у одной из скал.
— Конечно, посмотрим, — улыбнулся Баурджин. — Я и сам хотел тебе сказать.
Оставив лошадей под присмотром воинов, оба десятника побежали к скале, где, достигнув кустов, и расположились с весьма относительными удобствами — скрючившись и прижавшись друг к другу. И чёрт с ним, с неудобством, долго здесь сидеть парни вовсе не собирались, так, посмотреть только.
Внизу, в дорожной котловине, послышался быстро приближающийся шум — топот копыт, гомон. Миг — и из-за скал выскочил передовой отряд кераитов во главе с пожилым мужчиной в блестящих доспехах из мелких металлических пластинок. Вероятно, это и был сам кераитский хан Тогрул, старший брат красавчика узурпатора Эрхе-Хара. Не задерживаясь, вражеские воины, гремя оружием, пронеслись по дороге дальше — Баурджин даже не мог предположить куда. Честно сказать, он до самого последнего момента надеялся, что вот-вот, вот сейчас, спугивая сидящих на голых вершинах скал орлов, прозвучит боевой клич найманов, и тяжёлая конница Инанч-Бильгэ, выскочив из засады, наголову разгромит беглецов-кераитов. Баурджин даже представил все в лицах — как скачут свои, как кричат, как носятся в воздухе тучи стрел и тусклое весеннее солнце играет в разящей стали. И гордая ухмылка тронула губы юноши, а рука сама собой легла на эфес сабли.
Но нет… Ничего не случилось. Кераиты спокойно улепётывали, и никто им в этом не мешал, даже не преследовал. Почему? Что ещё задумали Инанч-Бильгэ и Эрхе-Хара? Господи, а не побратимы ли со своими десятками невольно показали врагу путь из долины? Да, показали. Невольно. Но ведь не сами по себе, ведь их сюда послал… да Жорпыгыл и послал! Значит, что же, получается, он предатель? А какой смысл предавать победителей ради побеждённых? Нет, кажется, всё тут намного хитрей…
— Если б мы не укрылись сейчас в горах, а стояли бы и раздумывали, кераиты б нас просто смели, — негромко заметил Кэзгерул Красный Пояс.
Красный пояс… У кого он теперь, интересно? Впрочем, не об этом нужно сейчас думать — часть кераитских воинов вдруг отстала от главных сил, остановилась. Некоторые из всадников спешились, наклонились… Ясно! Ищут следы! Значит, всё ж задумали продолжить преследование. Вот, сволочуги! Ну, вообще-то, все правильно — хан и главные силы ушли, а эти, видать, получили приказ найти и уничтожить затаившуюся группировку врага, сиречь — оба десятка побратимов и приставших к ним воинов. Вернее, то, что от этих десятков осталось.
— Уходим! — на ухо прошептал Кэзгерул. — Они сейчас живо обнаружат наши следы.
Воины внизу вдруг обрадованно зашумели.
Баурджин усмехнулся:
— Уже обнаружили! Ты прав, брат, — уходим.
Завернув за скалу, парни быстро побежали к своим, где после недолгого совета решили поджидать кераитов здесь же, на горной тропе.
— Пусть только попробуют сунуться! — хохотнул Кэзгерул. — Живо окажутся в пропасти.
— А много их? — спросил кто-то.
Баурджин прищурился:
— На дне ущелья места хватит для всех! И ещё останется.
Юноша оглядел своих. Гамильдэ-Ичен, худющий Гаарча с толстощёким Хуридэном, здоровяки Юмал и Кооршак — их всё же не убили, лишь правая рука Юмала была перетянута грязной шёлковой тряпицей. Вот других парней — Ильгана с Цыреном и ещё некоторых, увы, — уже не было. То ли погибли, то ли ранены, то ли просто отстали. Шесть человек, считая самого Баурджина. Вот и весь десяток. У Кэзгерула — немногим лучше.
— Смотрите, вот они! — бросил вдруг Гаарча и поплотней вжался в снег, ноздреватый и тёмный.
У самого края ущелья, выйдя из-за красной скалы, показались враги. Остановились, внимательно осмотрели тропу, спешились…
— Приготовить стрелы, — передал по цепочке Баурджин. — Стрелять только по моей команде.
Они залегли за камнями. Лучники — нищие воины захудалого рода. Десятка полтора. А врагов, даже на первый взгляд, раза в три больше. Правда, это только те, кого видно, кто вот здесь, у тропы. Пойдут вдоль пропасти или нет? Ага, совещаются… Всё ж таки решились пойти!
Трое вражеских воинов — из простых, без всяких доспехов, всего лишь в вывернутых полушубках — оставив коней, двинулись по узенькой тропке. Осторожно, крепко прижавшись к отвесной скале. Что ж — они сами выбрали свою незавидную судьбу…
— Приготовились, — тихо приказал Баурджин и сам наложил на тетиву стрелу, целя, правда, не в этих троих, а в тех, что толпились у красной скалы. — Стреляйте!
Длинные боевые стрелы тяжело просвистели в воздухе. Не успев даже вскрикнуть, двое вражеских воинов — те, что шли первыми, — пронзённые насквозь, полетели в пропасть! Третий тот час же повернул обратно, правда, назад до своих не дошёл, упал, но в ущелье не свалился, так и остался лежать ничком на тропе, утыканный стрелами.
Быстро сориентировавшись, кераиты убрались за скалы и тоже начали огрызаться — одна из их стрел чуть было не попала Баурджину в шею.
— Не высовываться! — уклонившись, предупредил он. — Будем ждать, когда снова полезут.
— Можем и не дождаться, — сзади подполз Кэзгерул. — Кераиты не дураки, чтоб подставляться под стрелы, да ещё в таком неудобном месте.
Баурджин обернулся:
— Думаешь, поищут обходную тропу?
— А ты как бы поступил на их месте?
— Да уж точно, на рожон бы не лез. Послушай-ка, нам нужно бы выставить дополнительные посты.
— Обязательно! Пойдём поищем подходящие места — тут, если что, и без нас обойдутся.
Десятники, осторожно посматривая на врагов, всё ещё пускавших стрелы — правда, уже в гораздо меньшем количестве — отползли в безопасное место и уж только там, за скалою, поднялись на ноги. Местность вокруг казалось неприглядной и неуютной — скалы, пропасти, тропинки, редкие кустики, ложбинки с пористым весенним снегом. Высокие разноцветные скалы — синие, тёмно-голубые, красные — царапали вершинами низкое облачное небо, дул промозглый ветер, довольно студёный и мерзкий, однако кое-где за скалами солнце уже пекло так, что впору было снимать лишнюю одежду.
— Вон, — осматриваясь, Баурджин кивнул на горушку с поросшим низеньким редколесьем склоном. — Удобное для вражин место, чтоб подкопить силы. А откуда они могут сюда пробраться? А вон по той тропке, — юноша показал рукой, — раз. Либо — по тому ручью, точнее, по его руслу — два. Значит, нужно выставить два поста — у ручья и у тропки. И вот там, — Баурджин кивнул на лысую вершину горушки, — хорошо бы посадить пулемётчика… тьфу ты, лучника… а лучше — двух.
Кэзгерул покачал головой:
— Вряд ли кераиты сюда доберутся. Где мы, а где эта горушка?
— Слушай, брат, — Баурджин бросил на побратима усталый взгляд. — Вряд ли, не вряд ли — давай сейчас обсуждать не будем, а будем исходить из того, что враги вот сюда вот, на этот склон, вполне могут выйти. Выйти, сконцентрироваться и внезапно ударить с тыла. Ведь могут?
— Ну, допустим, могут, — скрепя сердце согласился Кэзгерул. — Правда, не думаю, чтоб это им пришло в голову — больно уж сложно. Надо искать обходную тропу, ползти по ручью — муторно.
— Зато действенно и относительно безопасно!
— Но у нас на счету каждый воин!
— В ущелье не нужно много. Оставим там… Гаарчу с Хуридэном, здоровяков-братьев, ну, я ещё с ним буду — вполне достаточно. Ты же с со своими возьмёшь на себя вот этот участок, — Баурджин обвёл рукой местность. — Ну и мелкий Гамильдэ-Ичен останется для связи — пусть шастает между нами туда-сюда, даже если всё будет спокойно. Да, чуть не забыл. Ты поручи своим людям по ходу дела подстрелить какую-нибудь живность — в этом лесочке наверняка водится дичь.
— У нас есть вяленое мясо, — возразил Кэзгерул. — Правда, немного. Ну, в крайнем случае, можно пить кровь наших коней.
— Кровь будем пить, когда уж совсем припрёт. А сейчас почему бы и не поохотиться, коль есть такая возможность?
Кэзгерул с некоторым удивлением посмотрел на побратима:
— Знаешь что, анда? Я теряюсь в догадках — ты сейчас рассуждаешь, как опытный полководец — нойон. Но ведь я знаю, да и все знают, что ты нигде не мог этому научиться, ты же рос рядом с нами. Мне иногда даже страшно становится тебя слушать, настолько ты бываешь прав! Мне, к примеру, мысль насчёт этой горушки даже в голову не пришла бы. Откуда она пришла к тебе? Ведь ты же нищий пастух, а вовсе не полководец! Или… Или ты действительно испил из волшебной чаши в заброшенном дацане колдовского урочища Оргон-Чуулсу?
— Испил, испил, — захохотал Баурджин. — Такой там крепкий оказался айран — до сих пор в голове шумит!
— Да ну тебя, анда! Все шутишь.
А Баурджин уже не смеялся, а задумчиво смотрел в небо.
— Опасаешься, как бы не начался снегопад? Может! И тогда уж нам придётся несладко.
Юноша перевёл взгляд на побратима-анду:
— Как ты думаешь, враги могут сунуться ночью?
— Ночью — в горы? — Кэзгерул рассмеялся. — Если только сойдут с ума.
— Это хорошо… хорошо…
— Чего уж хорошего-то?
— Кэзгерул, мы ведь совсем не знаем эти горы.
— Да, не знаем. К сожалению.
— А, значит, выход у нас один — возвращаться в долину к своим по хорошо знакомой дороге.
— Ага, — громко засмеялся Кэзгерул. — Хотел бы я посмотреть, как это можно проделать? Там же враги!
— Враги явятся за нами, думаю, завтра с утра. Вряд ли они станут мешкать.
— Что-то я тебя не очень понимаю, брат.
— И пойдут они в обход, через вот это горушку. По крайней мере, я бы сделал именно так, а у меня пока нет оснований подозревать кераитов в глупости.
— Анда, не говори загадками. Чего ты хочешь?
— Есть одна мысль. Твои парни умеют ставить настороженные луки?
— Среди них есть опытные охотники!
— Я скажу им, что нужно будет сделать. Да, ты не против, чтобы мои воины принесли клятву тебе?
— Мне?!
— Так, на всякий случай.
— Даже не знаю, что и сказать.
— Мы ведь с тобой побратимы!
Кэзгерул засмеялся:
— Уж ты и хитёр, анда! И, знаешь, я боюсь, что ты… что с тобой… В общем, храни тебя Христородица и Иисус Христос!
Осмотрев местность — «проведя рекогносцировку», говоря словами генерала Дубова, — Баурджин чётко осознал: им нужно вырываться отсюда как можно быстрее. До тех пор пока враги не вышли к лесистой горе. Первое время, конечно, их можно сдерживать, и вполне успешно, но ведь кераитов много, а окружённых мало — когда-нибудь, рано или поздно, вражеские лучники просто-напросто перестреляют посты, после чего без особого труда займут лесистый склон. Дальше уж и говорить не стоит: ударят с обеих сторон, и, как говорится, пишите письма. Значит, не нужно ждать. А вот создать у врага такое впечатление нужно — за счёт охоты, костров и прочего. Дескать, запертые в горах найманы там и собираются отсидеться. Н-да-а… Гибельный путь! Что ж, придётся чем-то жертвовать… вернее — кем-то! А, где наша не пропадала! На Халкин-Голе, под Сталинградом, на Четвёртом Украинском что, легче было?
По возвращении Баурджин собрал всех — и своих, и кэзгеруловых, и приблудных. Чётко разъяснил, кому что нужно будет делать. Вроде бы всем всё было ясно. Однако неожиданно заартачился Гамильдэ-Ичен! Вот уж от кого ничего подобного не ждали!
— Нет! — неожиданно заявил парнишка. — Мой нойон — Баурджин, и я останусь ему верным до самого конца! Почему я должен приносить клятву верности другому? Нет, Кэзгерул Красный Пояс — хороший воин и командир. Но ведь у нас пока есть свой!
— Мы тоже не будем присягать другому! — переглянувшись, тут же заявили здоровяки — Кооршак и Юмал.
И напрасно Баурджин убеждал, что это — для их же пользы.
— Ты просто хочешь нас обидеть, нойон! Не знаем, уж чем мы перед тобой провинились.
— Ладно, — десятнику скоро надоело спорить. — Будь по-вашему, пусть уж все остаётся, как есть, в конце концов, быть может, всем нам придётся погибнуть и к своим не вернётся никто. Я вовсе не хотел вас обидеть, а…
— Мы прекрасно поняли тебя, нойон! — невежливо перебил Гамильдэ-Ичен. — Ведь по воинским законам кочевий десяток, не уберёгший своего вождя, подлежит смерти. Если ты собрался умереть, Баурджин-нойон, — знай, мы тоже умрём вместе тобой!
— Эх! — с улыбкой махнул рукой Кооршак. — Хорошо сказал парень! Верно и красиво… я б так не смог!
— О, мой верный Гамильдэ-Ичен! — подойдя ближе, Баурджин порывисто обнял парнишку. — Верные друзья мои… Что ж, коль уж вы так хотите… будете помогать уйти остальным! Гаарча, Хуридэн — а вас я всё же попрошу дать клятву моему побратиму. В случае чего вы отомстите за нас!
— О, мы так и сделаем, Баурджин-нойон! Как скажешь, — Гаарча льстиво заулыбался, а толстощёкий Хуридэн усиленно закивал. Да, эти парни вовсе не собирались за кого-то там умирать. Впрочем, Бог им судья.
Остальных Баурджин расставил по местам уже вечером. Здоровяков — у пропасти, Гамильдэ-Ичена — на горушке, за целым рядом настороженных самострелов. Гаарча с Хуридэном укрылись вместе с десятком Кэзгерула в лесочке, но не в той стороне, где самострелы и Гамильдэ-Ичен, а гораздо ближе к обходной тропе. Спрятались. Кэзгерул, правда, явно обиделся на своего анду — уж как порывался вчера остаться с ним, и как долго пришлось его уговаривать Баурджину. Уговорил-таки кое-как. Ты, сказал, не за себя сейчас отвечаешь, а за других — вот и отвечай, да как можно лучше.
— Ну, не дуйся, анда! — Баурджин всё ж таки улучил момент, хлопнул по плечу побратима. — Поверь, я вовсе не горю желанием поскорее покинуть этот мир. Сколько ещё тут не выпито хмельного, сколько не познано дев! Нет, рано мне спешить на тот свет, рано!
Кэзгерул встрепенулся:
— Рад слышать такие слова, брат! Если все сложится — я буду ждать тебя на равнине семь дней… нет, девять!
— Ну-ну, уймись, друже! Вполне достаточно трёх.

Уже начинало темнеть, как всегда в горах — быстро. Вот только что было ещё достаточно светло и вдруг — раз: темнота, хоть глаз выколи! Бархатно-чёрная ночь словно бы упала на землю, набросилась, выскочив из какого-то тайного укрытия, вонзая острые клыки редких из-за облачности звёзд в остатки ещё голубеющего неба, окрашенного зловещим багрянцем заката. Ветер утих, и от того, кажется, стало ещё страшнее — мерцающие в разрывах чёрных облаков звезды казались злобными глазами ночных демонов. На той стороне — с вершины горы, куда поднимался сейчас Баурджин, было хорошо видно — разложили костры и пели протяжные песни.
Нападут! — осторожно ступая, думал юноша. — Обязательно нападут! Иначе б не вели себя так беспечно… Нарочито беспечно! Мол, смотрите все, слушайте — сидим вот сейчас и честно отдыхаем… как немцы 22 июня на польско-советской границе! Тихо, спокойно, благостно… Постреливали только, гады, да и самолёты со свастикой то и дело нарушали воздушную границу. Командование же твердило одно — не поддаваться на провокации! Не поддаваться! А вдруг — артподготовка, бомбёжки наших городов и сел… И голос Молота по радио — война. Это уж потом выступил Сталин — «братья и сестры». Как ненавидел его в тот момент Дубов! Ну, как же так можно было? Ведь ясно по сути, что такое фашизм… И только потом уже понял, а ведь в чём-то прав был вождь. Для Германии — не только для гитлеровской, война на два фронта означала верную и скорую смерть, как уже было в Первую Империалистическую. Что же, выходит, Гитлер сам себе враг? Бросился на СССР, оставив за собой непобеждённую Англию… решился-таки на самоубийство. Правда, пёр, как паровой каток — к лету сорок второго докатился аж до Волги! И долго потом пришлось выгонять… Кроваво и долго…
— Эй, Гамильдэ-Ичен! — поднявшись на вершину горы, тихо позвал юноша.
— Я здесь, Баурджин-нойон!
— Задачу помнишь?
— Конечно, нойон. Метать стрелы, пока ты не подашь знак, потом — на лошадь, потом — с лошади, в ущелье, ну, там где ручей.
— Молодец, — похвалил Баурджин. — Смотри, завтра стрельбой не увлекайся. Нам врагов не перебить, заманить надо. Прикидываешь?
— Да, — согласился плохо видимый в темноте Гамильдэ-Ичен, потом немножечко помолчал и снова подал голос, правда, уже тише. — А можно кое о чём тебя спросить, Баурджин-нойон?
— Ну, спроси, — Баурджин усмехнулся. — За спрос монет не берут!
— Зачем ты сейчас всех спасаешь? И сам рискуешь больше других… я ж понимаю. Ведь тот же Жорпыгыл, будь он на твоём месте, просто выставил бы сейчас всех в засады, а сам бы уехал, куда глаза глядят, бросил бы воинов, отсиделся бы где-нибудь…
— Как крыса!
— Ну, он же вождь!
— И я — десятник, — негромко отозвался Баурджин. — Пусть маленький, но командир. А значит, не только за себя, но и за всех вас, за весь десяток ответственный. Не только о себе, но в первую голову о вас, о бойцах, думать должен.
— Нойон не должен думать о простолюдинах!
— О бойцах, Гамильдэ-Ичен, о бойцах… Вот если они не будут уважать своего командира, пойдут ли за ним в смертный бой?
— Пойдут! — убеждённо отозвался парнишка. — Потому что, если в бою погибнет нойон, по неписаным законам предадут смерти всех его воинов. И это справедливо!
— Справедливо? — Баурджин усмехнулся. — Ладно, пусть так. Только я не хочу такой справедливости, а хочу, чтобы вы уважали меня не только за страх, но и за совесть. Только тогда я могу на вас положиться.
— О, мы уважаем тебя, нойон, и готовы за тебя умереть не из страха, а, как ты сейчас сказал, по совести.
— Хорошо, если так… Только, Гамильдэ-Ичен, помни — лишь плохой воин стремится к смерти. Умереть ведь легко. Подставить свою шею под шальную стрелу — долго ли? Много ли ума надо? А вот нанести врагу урон, перехитрить его, пересилить и самому выйти из боя живым — вот это потруднее будет, чем просто помереть. Ведь так?
Гамильдэ-Ичен помолчал:
— Ну, наверное, так.
— Вот! А ты говоришь! Не страшно тебе?
— Страшно, — признался Гамильдэ-Ичен. И тут же торопливо поправился. — Не врагов страшусь и не смерти, а златовласой девы в золотой юрте — Кералан-Дара — ужасного демона в женском обличье!
— Что ещё за Кералан такая?
— О, историю эту я слыхал ещё от своего учителя, уйгура. Хочешь, господин, расскажу? — Парнишка явно был рад, что хоть кто-то сейчас его слушает, что хоть кто-то есть сейчас рядом. Тем более такой смелый и благородный человек, как Баурджин-нойон.
— Говорят, кто встретит эту деву — тот погибнет самой лютой смертью. И ещё говорят, ни за что нельзя заходить в её юрту — там и останешься навсегда. Вот однажды молодой охотник с Севера, Оттанга-Мерген, как-то заплутал и вышел к истокам Орхона…
Честно сказать, Баурджин слушал рассказчика лишь краем уха, больше так, коротал время. Юноша поначалу собирался заглянуть к Юмалу с Кооршаком, но было настолько темно, что предпочёл не рисковать — ещё угодишь в потёмках в какое-нибудь ущелье, запросто!

Утром, едва забрезжило, кераиты пошли в атаку. С обеих сторон — от ущелья и здесь, перед горушкой — все, как и предсказывал Баурджин. Ржали кони, свистели стрелы, слышался боевой клич, и вот уже первые лучи восходящего солнца засверкали на вражеских шлемах. И тут же послышались крики! Ага! Нападающие наткнулись на самострелы! Так вам! Судя по крикам, охотники Кэзгерула постарались не зря.
Обняв на прощанье Гамильдэ-Ичена, Баурджин быстро спустился вниз, к лошади. Вскочив в седло, прислушался — со стороны ущелья раздался шум обвала, устроенного здоровяками. Юноша улыбнулся — отлично, значит, все шло по плану. Однако Кооршаку с Юмалом уже пора уходить. А значит — те вражьи силы, что наступают сейчас со стороны пропасти, очень скоро будут здесь. Вот-вот… Ну, где же? Баурджин нетерпеливо поёжился, всматриваясь в утреннюю туманную мглу. Ага, вот они! Отлично!
— Хур-ра-а-а! — возопив насколько мог громко, юноша хлестнул коня и птицей понёсся по узкой тропе, увлекая за собой быстро приближавшихся кераитов. Ну, догоните-ка!
Остальные враги — те, что шатались по лесу, — наконец обошли горушку, вернее, их вывел за собой Гамильдэ-Ичен, при отступлении производивший как можно больше шума. Побежал по лесу, петляя, словно заяц, наводя преследователей на настороженные охотничьи самострелы, затем — оп! — скатился в ущелье, на дно, в заснеженное русло ручья, затаился среди камней, замер. А кераиты пронеслись мимо — ещё бы, они ведь хорошо знали, куда сейчас бежать, за кем гнаться — ну, конечно же, за тем большим и шумным отрядом врагов, что нёсся сейчас прочь, далеко в горы. Там, в тумане, периодически возникали размытые контуры всадников и слышались злобные крики! Да уж, Баурджин старался вовсю: орал, ругался, останавливаясь, с грохотом кидал камни, выныривая из кисельно-молочной мглы то здесь, то там. Хорошо, повезло с утренними туманами… Впрочем, почему повезло? Они всегда бывают в горах в это время.
Вихрем промчавшись по тропке, юноша повернул коня к скалам, слыша за своей спиной угрожающие вопли преследователей:
— Кху! Кху!
Баурджин усмехнулся:
— Ну, теперь поищите…
Судя по времени, родные людишки уже должны были перейти пропасть и рвануть по широкой дороге в долину. А долина сейчас принадлежала найманам! Дай-то бог, все удастся. Удастся, как же нет?! Хотя, конечно, нельзя предусмотреть все, могут быть и досадные случайности, вроде вражеской засады, оставленной как раз у пропасти. Однако если хорошенько подумать — ну чего ради кераитам оставлять там засаду? А вдруг из долины явятся их враги? А ведь могут, и в любой момент. Тем более неизвестно, как долго продлится преследование и куда заведёт погоня? Нет, вряд ли кераиты оставили засаду, вряд ли…
Хорошо бы, успели спастись свои: здоровяки с Гамильдэ-Иченом. Должны. Здоровякам всего-то и нужно пропустить врагов да быстренько перебраться через ущелье; Гамильдэ-Ичену — чуть посложнее. Дольше ждать, да и потом выкарабкиваться из ручья. Не провалился бы под лёд… хотя ручей там вроде бы мелкий.
Рассуждая таким образом, Баурджин, затаившись, смотрел, как скачут неизвестно куда враги. А солнце тем временем поднималось всё выше, да и день, как назло, выдался ясный. Через какое-то время туман рассеется, и враги обнаружат, что впереди никого нет. И что они будут делать? Что бы сделал на их месте он, Баурджин? Да просто-напросто выслал бы часть отряда назад, хотя бы нескольких воинов — самых быстрых — посмотреть что да как. Они ведь искренне полагают, что гонятся за целым отрядом, а значит, коли уж этот отряд где-то спрятался да решил повернуть назад — его будет видно. Даже десяток всадников не спрячется в здешних кустах — слишком уж они мелкие, а тропинки — узкие, крутые, не по каждой ещё и проедешь. Немного здесь и проверять, просто проскочить по тропе хотя бы во-он до той чёрной скалы, или, лучше — до той синей сопки — на неё удобнее забираться, даже на лошадях можно. Доехать до вершины, оглядеться — видать далеко. А какие тропинки не видны, так по тем на лошадях не проехать. А это вообще мысль — бросить лошадь, никакой кочевник так никогда бы не поступил! Значит, бросить? Юноша потрепал по гриве коня — смирную монгольскую лошадь, неказистую, зато выносливую. Да, не по всем горным тропинкам пройдёт конь. А бросить вроде бы и жалко. Да и потом как добираться к своим? Попутки не ходят. Но в горах с лошадью… А если не в горах? Если спуститься во-он в ту долину? Кажется, там даже растёт лес, и довольно густой.
Посмотрев из своего укрытия налево и вниз, Баурджин увидал проглядывающую в сгустках быстро исчезающего тумана низменность или плоскогорье. Небольшое, вдававшееся узеньким языком меж высокими красноватыми скалами. Выглядело плоскогорье довольно уютно — сверкающий на солнце снежок с обширными пустошами-проталинами, смешанный лес… Привязать лошадь подальше — ищи его, свищи в лесу, никакая погоня не страшна! Одно только смущало сейчас юношу — чтобы спуститься в долину, нужно пройти километра два вниз, ведя под уздцы лошадь. Пройти открытой тропою, змеящейся средь синих холмов и скал. Сверху одинокого путника будет о-очень хорошо видно, о-очень хорошо… Впрочем, а кому тут смотреть сверху? Японским лётчикам-самураям? Так их тут, слава Богу, нету… Их-то нету, а вот вражины вполне могут забраться хотя бы во-он на ту скалу.
Баурджин оглянулся, вздохнул. Ну, пока ещё сообразят, доскачут, заберутся… Как говорится, Бог не выдаст, свинья не съест!
Подхватив под уздцы коня, юноша решительно зашагал вниз. Шёл, насвистывал. А что свистел? Что-то из Утёсова, кажется. Из художественного кинофильма «Весёлые ребята»…
Свистел, свистел… И досвистелся! Вот уж верно говорят, что нехорошая это примета — свистеть. Нехорошая, правда, в финансовом смысле… Но тут, похоже, тоже не повезло. И Бог выдал, и свинья съела — позади появились всадники, небольшая такая группа, человек десять. Для разведки и поиска беглецов — в самый раз. И ладно бы те появились, так они, собаки такие, ещё и явно заметили Баурджина! Потому что слишком уж поспешно рванули вниз. Вот гады! А и правильно, он-то, Баурджин, ведь точно так же бы поступил на их месте, о чём буквально только что и подумал.
Ну, уж тут делать нечего. Оглянувшись, юноша бросил лошадь — уж не до жиру! — и со всех ног рванул вниз, к лесу. Бежал, можно сказать, почти не разбирая дороги, чувствуя за спиной угрожающе-радостные вопли преследователей. Чуть было не поскользнулся на подтаявшем льду, взмахнул руками, словно птица крыльями, ускоряя бег, перемахнул неширокий овражек… подумал запоздало — а если б оказался широким? Сверзился бы… Перепрыгнул какую-то лужу, прошлёпал по грязи, обогнул здоровенный камень — и вот он, лес! Вот тут-то, братцы, вам меня не поймать! Хотя это, конечно, в зависимости от того, кто сейчас за ними гнался — охотники или скотоводы? На конях — значит, скотоводы. Те в лес уж точно не сунутся, разве что немного пройдут по тропинке. Эдак недалеко, чтобы не заблудиться. Вон она, тропинка-то, утоптанная, довольно-таки широкая — и кто тут по ней, интересно, ходит-то? А вот и свернуть в сторону! Хоть в эти кусты!
Как Баурджин подумал, так и сделал — резко свернув с тропы, протиснулся сквозь ореховые заросли, ещё безлистные, голые, и углубился в лес дальше, в самую чащу — нехоженую, буреломную, с густыми мохнатыми елями. Или то были лиственницы? Пройдя по лесу километра с полтора — бежать тут не было никакой возможности, да и силы уже иссякли — юноша замер, прислушиваясь. Да, кажется, с тропы донеслись голоса. Кто-то перекрикивался… И крики эти удалялись обратно к горам! Значит, нет там охотников, точно. Но и возвращаться в предгорья не стоит — наверняка там выставили засаду. Однако не ночевать же в лесу — холодно да и сыро ещё. К тому же — и голодно, все припасы — сухое молоко и вяленое мясо — остались с лошадью, в перемётных сумах. А неплохо было бы сейчас перекусить! Баурджин сглотнул слюну и помотал головой, отгоняя навязчивые мысли. Прошёлся по чаще километра два. Потом свернул к тропе — вот, вроде бы она там должна бы проходить, вот за той ёлкой… Нет? Ну, значит, за той сосной. И там нету! И там… И вон там! Одни буреломы да чащи!
— Поздравляю вас, товарищ генерал, — сам над собой поиздевался путник. — Вы, кажется, чуть-чуть заблудились. Так, слегка… Эх, разведка, ититна мать!
А между тем небо над головой уже синело. Солнце, правда, ещё светило… вроде бы… где-то там, за горами… Эх, костерок бы сладить! Спичек бы… Ага, спичек! А это что болтается на поясе? Железная пластинка, камень — что это, как не огниво? А ну-ка, товарищ генерал армии, принимайтесь-ка за работу — добывайте огонь. Хотя, может, всё ж таки выждать? Как гласит старая солдатская мудрость — лучше быть грязным и голодным, чем чистым и мёртвым… или там, пленным. Наверняка преследователи не будут ждать долго — но ночку вполне могут и просидеть, надеясь на предательский костерок. А ну, зажгите его, зажгите, товарищ генерал, что ж вы…
Баурджин потянул носом… чем-то ведь явно пахло! Вроде бы жарили что-то — мясо или грибы. Нет, грибы, пожалуй, ещё рановато. Значит, мясо. Или птицу — упитанного такого рябчика! И в стороне, противоположной от той, где находились преследователи.
Беглец и сам не заметил, как ноги, словно сами собой, уже несли его на вкусный запах готовящейся пищи. Манящий запах этот постепенно становился все отчётливей, лес явно светлел, становился реже, пока наконец и вовсе не кончился, вернее — расступился, окружив небольшую вполне симпатичную полянку с журчащим по её краю ручьём. Баурджин глянул на полянку — и замер, увидав у ручья… сияющую золотой парчой юрту… Наверное, ту, о которой и рассказывал давеча Гамильдэ-Ичен. Мол, демон там какой-то должен быть, в этой юрте. А что нам, фронтовикам, демон? Видали мы демонов на Четвёртом Украинском — куда там всей нечисти! А, говоря конкретно, демон — есть ненаучный факт, с помощью которого церковники объегоривают несознательное население в корыстных целях. Ну уж советского генерала, да к тому же — фронтовика-разведчика — объегорь попробуй! Не родился ещё тот демон!
Так рассуждал Баурджин — генерал Дубов, — чувствуя где-то глубоко в подсознании импульс жуткого страха — он словно бы кричал: беги, беги, беги!
Юноша усмехнулся:
— Ага, сейчас, побежал! Надоело уже сегодня бегать-то? Что я, нормы ГТО сдаю, что ли? А ну-ка зайдём, попросим чайку переночевать!
Решительно шагнув к юрте, Баурджин дёрнул вверх полог:
— Мир вашему дому!

Глава 9 
Девушка из золотой юрты 
Весна 1196 г. Горы Хангай 

Я родился владетелем юрты, что с лебедем сходна,
В дымник облако белое смотрит легко и свободно,
И очаг, будто сердце влюблённое, жарко пылает…
Б. Явуухулан

Никто не ответил, и Баурджин, тряхнув головой, повторил приветствие. Странно, но, похоже, юрта была пуста. Интересно, где же хозяева?
— Мир и тебе, незнакомец! — внезапно произнесли за спиной.
Юноша обернулся и вздрогнул, увидев перед собой зеленоглазую красавицу с длинными золотистыми волосами, стянутыми серебряным обручем. Красавица — по виду ровесница Баурджина, а если и постарше, то ненамного — улыбнулась и жестом пригласила войти.
— Только после вас! — галантно поклонился юноша.
— Как хочешь, — войдя в юрту первой, незнакомка обернулась: — Ну, что ж ты стоишь? Заходи, будешь гостем.
Гостем — это хорошо. Баурджин никак не мог сейчас взять в толк — кто эта девушка? Монголка? Найманка? Кераитка? Или, может быть, китаянка? Златовласая, что не очень-то частое явление для этих Богом забытых мест. Хотя, скажем, среди найманов иногда встречаются светловолосые, и не так уж редко, пример тому — сам Баурджин. Но всё равно — странно. Здесь, в окружённом дикими горами лесу, и — одна. Как ей не страшно?
— Нет, не страшно. — Девушка засмеялась и показала гостю место у очага. В изумрудно-зелёных, вытянутых к вискам — точно так же, как и у самого Баурджина, — глазах красавицы отражалось жёлтое пламя светильников — золотых или позолоченных, стоявших на высоких узорчатых треногах. Очаг был обложен чёрными камнями, а ложа вокруг его — застланы тёмно-голубым шёлком. Ничего не скажешь — богатая юрта. А уж её хозяйка…
Усевшись, Баурджин исподволь рассматривал девушку, одетую в длинный халат — дээли — синий, с белыми узорами. Дээли был того же покроя, что и у всех прочих кочевников из местных племён, разве что побогаче, а вот лицо… лицо сильно напоминало европейское — прямой точёный носик, припухлые губы, мягко очерченные скулы. Вот только глаза азиатские. А в целом очень симпатичное лицо. Интересно, как эту красавицу зовут и что она тут делает?
— Меня зовут Кералан, — девушка вскинула глаза. — Кералан-Дара. Дара — моё племя, древнее и почти вымершее. Наверное, в здешних местах только я из него и осталась.
— А я… — начал было гость и осёкся: похоже, эта девчонка свободно читала его мысли! Да что там «похоже»! Он же ведь не спрашивал вслух, как её имя, просто об этом подумал, а девчонка взяла и ответила!
Гнусная антинаучная чушь! Бабушкины сказки. Быть такого не может никогда.
— Иногда может. — Кералан грустно улыбнулась. — Этот секрет передал мне мой покойный дедушка…
— Ого, да ты почти колдунья!
— Вот и ты о том же, — тяжело вздохнула девушка. — Местные тоже так считают и почему-то меня жутко боятся — даже жертвы приносят.
— Так это хорошо, что боятся! — воскликнул Баурджин. — Боятся — значит не обижают. Ты ведь одна тут живёшь?
— Одна. — Кералан кивнула и вдруг улыбнулась. — А обидеть меня трудно — я владею многими древними знаниями.
— Во! А говоришь — не колдунья!
— Разве я так сказала?
— Ну, почти так… Чай пить будем? — снова почувствовав сильный приступ голода, юноша справедливо рассудил, что коль уж позвали в гости, так уж, наверное, накормят.
Хозяйка юрты всплеснула руками и засмеялась:
— Ах, да! Ты же, верно, голоден. Сейчас…
Зайдя за кошму, отделяющую женскую половину юрты, она принесла оттуда небольшую шкатулку и, поставив на огонь котелок, высыпала на плоский камень чёрные пахучие листья — чай.
— Да, — радостно кивнул Баурджин. — Чайку сейчас неплохо попить будет. Ещё б и поесть.
— Поешь. — Кералан-Дара рассмеялась. — Вообще, ты мне нравишься!
— А уж ты-то мне как! Честное благородное слово!
— Верю, верю. — Девушка с хохотом замахала руками. — У меня как раз есть тушёное мясо. Сейчас разогрею. А ты пока расскажи о себе. Знаешь, в наших местах редко встретишь кого-нибудь, с кем можно вот так посидеть, попить чаю, поговорить…
В зелёных глазах Кералан на миг промелькнула тоска. Настолько безнадёжная и лютая, что Баурджин даже поёжился, поспешно сделав вид, что ничего подобного не заметил. Даже наоборот, улыбнулся:
— О себе? А что рассказывать-то, коли ты и так умеешь читать мысли! Ну-ка скажи, как меня зовут?
Поставив на огонь жаровню с мясом, девушка уселась на корточки прямо напротив гостя, так, что распахнувшиеся полы её дээли обнажили стройные ноги.
«А она ведь смуглая! — почему-то подумал Баурджин. — Или просто загорелая? Ну да, лицо — явно загорелое… Значит, много времени проводит на открытом воздухе. Охотница?»
— Да, охотница. — Юная хозяйка улыбнулась и вдруг снова нахмурилась.
— Не могу! — немного погодя призналась она. — Не могу прочитать твои мысли!
— Но ведь только что же читала!
— То были твои мысли обо мне. А вот что касается всего остального… Ты закрытый. Настолько плотно, что… Что мне ничего про тебя не узнать. Да, бывают такие люди, и ты — один из них. Хотя… — Кералан подвинулась ближе, так, что изумрудные глаза её вдруг оказались огромными, как бескрайня весенняя степь, а губы… губы…
Баурджин дёрнулся вперёд и, притянув девушку к себе, крепко поцеловал. Прямо в губы!
— Ого! — лукаво улыбнулась красавица. — Тебе нравится вкус поцелуя? Странно для монгола.
— Я не монгол, я найман.
— Невелика разница! А ну-ка, ещё!
Гость с удовольствием повторил, и на этот раз целовал девушку долго, умело и нежно, так, что та застонала…
— Ах… Как же тебя всё-таки зовут?
— Баурджин… — прошептав, юноша снова прильнул к зовущим девичьим губам.
Руки его скользнули под шуршащий шёлк халата, погладив и обнажив плечи, грудь… К груди-то Баурджин и перешёл, предварительно поцеловав шею. Ах, сколь восхитительно было ласкать твердеющие соски языком, чувствовать, как трепещет девичье тело, как жаждет любви… А руки тем времени уже гладили стройные бедра, залезали в пупок, ниже…
— Ну… — широко распахнув глаза, жарко воскликнула Кералан. — Раздевайся!
И, сбросив на пол дээли, обнажённая, улеглась на ложе… Юноша проворно освободился от одежды…

— Как хорошо, что я тебя встретила… Нет, правда. Не веришь?
— Верю.
Обессиленные, они лежали рядом, и голова девушки покоилась на груди Баурджина.
— Ты так и не рассказал о себе, — шёпотом напомнила Кералан.
Юноша улыбнулся:
— А что рассказывать-то? Родился, учился, женился… Вернее, ещё не женился, не успел. Пойдёшь за меня замуж?
— Нет.
— Ну вот, так и знал!
— Не обижайся! — Кералан подняла голову и пристально посмотрела парню в глаза. — Мы, дара, имеем право жениться и выходить замуж только за своих.
— Так ты же говоришь — нет их.
— Значит — ни за кого. Такие у нас обычаи…
— Ты охотница?
— Да… Как ты узнал? — Девушка встрепенулась. — Тоже читаешь мысли?
— Тоже мне, секрет! Ты своё тело видела, смуглянка-молдаванка?
— Что? — не поняла Кералан.
— Ну, загорелое у тебя тело, вот что, — охотно пояснил гость. — К тому ж — подтянутое, мускулистое. Значит, много времени проводишь в движении, в седле…
— Да, у меня есть табун. На случай неудачи в охоте.
— И часто бывают неудачи?
— Бывают… — Девушка негромко засмеялась. — Бывают, но редко. Я ведь могу читать мысли зверей, умею заговорить стрелу, отвести глаза.
— А ещё у тебя есть богатый и влиятельный покровитель! — хохотнул Баурджин.
Кералан отпрянула, словно бы увидев рядом змею:
— Откуда ты знаешь?
— А парчовая юрта? Обстановка? Все эти шелка, светильники, подстилки. Нет, одной охотой такого не заработаешь! Ну, чего встрепенулась? Обиделась? Если так, прости…
— Ничего. — Девушка сняла с очага мясо и ахнула: — Ну вот! Чуть было не подгорело! Ешь!
— А ты что же, не будешь?
— А я не голодна. Впрочем, если так, за компанию…
— Вот-вот, именно — за компанию. В одиночку и пир не в пир.
Девчонка кивнула:
— Уж это точно!
Мясо оказалось вкуснейшим, и Баурджин вполне искренне позавидовал неизвестному покровителю девушки — та ведь была, оказывается, не только красавицей, но ещё и замечательной хозяйкой.
— Вкусно! — похвалил гость. — Что это — перепёлки, рябчик?
— Лиса, тушенная в тангутском вине.
— Лиса?! Ну, всё равно вкусно. Вообще-то я уже наелся, спасибо. Кто-то обещал чай!
— Ах, да… На, пожалуйста, пей. Не бойся, он не отравленный.
— А я и не боюсь. Вот только руки обо что вытереть? — вдруг озаботился Баурджин.
Хозяйка снова вздрогнула:
— Что?! Вытереть руки? А их обычно вытирают об халат. И после этого будешь утверждать, что ты простой кочевник-айрат?
Юноша хохотнул:
— Да, так и есть — я простой парень. А ты… ты очень красивая девушка. Очень!
Он провёл взглядом по пленительным изгибам юного тела, задерживаясь на груди… не большой, но и не маленькой, в меру…
— Ты тоже не урод, — прошептала Кералан и подалась к гостю. — И здорово умеешь целоваться… Ха — простой парень? Как бы не так… Я вижу у тебя на шее амулет. Можно взглянуть?
— Смотри, пожалуйста, — пожав плечами, Баурджин с удовольствием ощутил, как прижалась к его груди девчушка, обнял, притянул ближе, поглаживая руками по спине и пухленьким ягодицам.
— Серебряная стрела?! — воскликнула Кералан и вздрогнула. — Серебряная стрела! Это же…
— Потом расскажешь… — крепко прижав к себе девушку, Баурджин накрыл её губы своими…

А уже потом, отдыхая от любовного пыла, поинтересовался:
— Так что там такого в моём амулете?
— Ничего такого. — Кералан тряхнула головой. — Просто род Серебряной Стрелы очень, очень древний.
— И, к сожалению, захудалый, — грустно добавил гость.
И мысленно попенял — экий вы моральный разложенец, товарищ генерал. Нет на вас политорганов, нет!
— Что?! — Девчонка сверкнула глазами.
— Ну что ты всё время дёргаешься?
— Так… Я вдруг почувствовал в тебе что-то такое, чего не могу понять. А непонятное всегда пугает!
— Я тебя пугаю? — улыбнулся Баурджин, приподнимаясь на ложе. — А хочешь — вообще съем?!
— Съешь! — Кералан засмеялась и вдруг спросила: — Это не за тобой сегодня гнались воины-кераиты?
— За мной, — кивнул парень. — Только ты не думай, я ничего у них не украл.
— А я и не думаю… — Девушка задумчиво рассматривала амулет. — Ты не похож на вора. Скажи, куда ж ты всё-таки шёл?
— В долину, — честно признался гость.
Хозяйка всплеснула руками:
— Ну, ничего себе, крюк!
— А мы, найманы, такие — прямо шесть, кругом четыре, и двести вёрст — не крюк!
— Ты снова говоришь непонятные слова, — покачав головой, призналась Кералан. — Никак не могу в них вникнуть.
— А ты не вникай, — с улыбкой посоветовал Баурджин. — Иди-ка лучше сюда… Ближе…
— О, боги! — оставив амулет, девчонка рассмеялась. — Признаюсь, мне давно не было так хорошо… А тебе?
— О! Просто нет слов!
— Хочешь, покажу тебе что такое «яшмовая флейта»? Или — «наездница»?
— Покажи! И то и другое…
— Ну, — девушка улыбнулась, — тогда держись!

Ох, и гад же ты, Иван Ильич! Ну, признайся, хорошо тут тебе? Ах — просто прекрасно?! Вот оно где, оказывается, твоё истинное лицо! Типичный морально-бытовой разложенец.
Так вот себя поругивая, Баурджин-Дубов блаженно закрыл глаза. Ему вдруг привиделся некий Киреев, председатель парткома в одном захолустном гарнизоне, в котором Иван Ильич служил… ах, дай Бог памяти, в каком же году? В пятьдесят втором? Нет, позже — при Никите уже дело было; страшные времена — многих тогда сократили. Так вот, Киреев… Лощёный такой майор, все любил лекции читать на тему высокой коммунистической нравственности. Как раз «Моральный кодекс строителя коммунизма» тогда вышел — даже зачёт по нему сдавали, да не у себя в части, в области, в обкоме… не вспомнить только, в каком именно — промышленном или сельхозе? Скорее второе — промышленных предприятий там было — кот наплакал: ремонтные мастерские, артель по производству чугунов и мисок и ещё один деятель, инвалид, кустарь-одиночка, что вязал из алюминиевой проволоки дивной красоты цветы и узоры. Да, в сельхозобкоме тогда зачёт и сдавали, плохо сдавали, Киреев краснел, вертелся… Ещё бы хорошо сдать, когда две недели подряд водку пьянствовали — то день рожденья, то чьи-то звёздочки обмывали, потом чьи-то ножки, затем опять звёздочки… В общем, успехами не блистали. До тех пор пока Иван Ильич — в ту бытность полковник… или нет, ещё подпол… — пока Иван Ильич не догадался предложить комиссии водки. А партийцы и не отказались — выпили. Так и сдали. Да-а-а… были дела. А при чём тут Киреев? А, он же потом донос написал, собачура! Вот упырь! Главное, ведь сам же вместе со всеми и пил!

— Э-эй, Баурджин! Не спи, ещё не время, — засмеялась красавица Кералан.
Юноша вздрогнул:
— Что значит — не время?
— Ой, проснулся! — Девчонка заметно смутилась. — Слушай, у меня есть для тебя подарок.
— Подарок? — Баурджин потёр руки. — Люблю подарки! Наверное — это будет белый конь?
— Нет, не угадал.
— Ага… Значит, не белый, а вороной!
— Нет.
— Каурый?
— Да нет же!
— Неужели — серый? Ох, не нравится мне этот цвет, да уж верно говорят — дарёному коню в зубы не смотрят!
— Вообще — не конь! Вот!
Кералан протянула юноше… серебряный кружочек со стрелой — амулет, точно такой же, как тот, что уже висел на шее Баурджина.
— Мне почему-то кажется, — чуть смущённо произнесла она, — что тебе нужно иметь два таких.
— Кажется? — теперь уже вздрогнул Баурджин. — Почему?
Девчонка пожала плечами:
— Не знаю. Но думаю — это хорошо знаешь ты.
Да уж, не в бровь — а в глаз!
Надев амулет на шею, парень поспешно притянул к себе девушку…
— Ты так и не выпил чай, — тихонько промолвила та. — Остыл ведь уже!
— Ничего, попью и холодный…

Замполит и председатель парткома Н-ской части майор Советской Армии Киреев прямо-таки исходил гневом, вполне праведным, как, наверное, казалось, самому майору. Всегда тщательно отглаженный китель его смешно топорщился и, о ужас, был расстегнут, обнажая красную шею замполита, почему-то обвязанную ситцевым цветастым платком — такие очень любят носить деревенские модницы, и чем дальше от райцентра деревня, тем ярче и цветастей платки. Вот и у Киреева был на шее такой — и где он его достал, интересно? Дефицит — страшный!
— Ты-и-и! — негодующе тыча перстом в грудь Дубова, майор казался сошедшим с плаката времён гражданской войны — «Ты записался добровольцем?» и пафос источал не меньший, а, может, ещё и больший, чем изображённый на плакате красноармеец.
— Ты-и-и! — верещал замполит, да так громко, что от его голоса в просторном ленинском зале колыхались кумачовые занавеси. — Морально разложился, товарищ Дубов? Впрочем, такие нам не товарищи! Яшмовые флейты, говорите? Наездницы? Да за такие дела можно и партбилет на стол положить! Очень даже просто! А потом — поганой метлой из доблестных рядов Советской Армии! Да, да, поганой метлой, вот именно! Гнать! Жукова выгнали — выгоним и тебя! Так и знай, выгоним!
— Так и знай, выгоним! — грозно качнув головами, в унисон повторили висевшие за спиной замполита портреты — Ленина, Карла Маркса и товарища Никиты Сергеевича Хрущева, которого все офицеры части за глаза называли Хрущом и ненавидели лютой ненавистью. Честно сказать — ведь и было за что: так позорно сократить армию! Повыгонять офицеров — живите, как хотите!
— Выгоним, выгоним! — погрозив пальцем, издевательски пропел Карл Маркс. — Я вот тебя, титька тараканья!
Дубов хотел было возмутиться, как это, какой-то там майоришка, пускай даже и замполит, «тыкает» ему, боевому офицеру, полковнику, заместителю командира части! Да за такие дела морды бить, морды! И тебе, товарищ Карл Маркс, тоже!
— А мне-то за что? — обиженно поинтересовался Карл Маркс. — Замполит тебя поносит — его и бей.
Вполне справедливое замечание!
Проворно скинув мундир — погоны почему-то были какие-то белогвардейские, с бахромой, — Дубов закатал рукава рубашки:
— Ну, гад ядовитейший, выходи биться!
«Ядовитейший гад» замполит вдруг сразу сник и попытался спрятаться за трибуну. Большую такую, с изображением ощетинившегося пушками танка неопознанной марки и надписью: «Миру мир!».
— Вон он, гад, вон! — охотно подсказывал с собственного портрета Карл Маркс. — Таится, змей препоганый!
— И как вам только не стыдно такие слова говорить, товарищ Карл Маркс?! — возмутился из-за трибуны Киреев. — А ещё вождь мирового пролетариата!
— Это я — вождь мирового пролетариата, а не он! — закартавил с соседнего портрета Ленин.
— А ты вообще молчи, — нагло махнул на него замполит. — А то до юбилея не довисишь, выкинем, и товарища Хрущева на твоё место повесим!
— Так есть же уже товарищ Хрущев! — Маркс кивнул на висевший рядом портрет Первого секретаря партии. — Не много ли — два?
— Товарища Хрущева много не бывает! — пафосно заметил Хрущев. — А кому не нравится, может убираться в свою Германию!
— Ой, убегает, убегает! — вдруг завопил Карл Маркс. — Лови его, Дубов, лови, уйдёт ведь!
— От меня не уйдёт, — запрыгнув на сцену, заверил Дубов и, вытянув руку, тот час же ухватил замполита за шкирку. — Ну что? Попался, который кусался? Так кого ты тут выгнать пообещал, гнида тыловая?
— Я же пошутил, пошутил. — Киреев расплакался. — Что уж, и пошутить нельзя? К самодеятельности, между прочим, готовимся — шутки и песни разучиваем!
— Я тебе покажу шутки!
— Ой, не бейте, не бейте! А хотите — песню спою?
— Песню? — Дубов зачесал затылок.
— Да пусть его споёт! — оживились портреты. — Послушаем с удовольствием.
— Ладно. — Дубов уселся на сцену и зловеще взглянул на дрожащего замполита. — Ну, пой! Только смотри у меня, ежели не понравится…
— А что вы любите, товарищ полковник?
— Я? Джаз люблю! Давай пой Армстронга: Гоу Даун! Моузис… та-та та-та та!
— Я не умею Армстронга.
— А что ты вообще умеешь?
— «Беснуйтесь, тираны» могу, «Интернационал», «Варшавянку»…
— «Варшавянку» жене своей в постели пой!
— Ну, ещё шансон французский…
— О! Шансон пой!
Неведомо откуда замполит достал аккордеон и запел, запел неожиданно приятным хрипловатым голосом знаменитую песню про далёкий и прекрасный Париж из репертуара… то ли Ива Монтана, то ли Жака Бреля, то ли Жильбера Беко. А может быть, и Шарля Азнавура. Нет, всё-таки это был Ив Монтан. Кажется…

— На-на-на-на… — прилипчивая французская мелодия и томная трель аккордеона так и остались в мозгу. А кругом ещё пели птицы! Да-да, вон, сидели на деревьях! И как приятно припекало солнышко — просто прелесть, спал бы и спал. Хорошо бы, только сны какие-нибудь другие снились, что-нибудь посимпатичнее, чем партсобрание с участием портретов вождей.
Господи!
Баурджин огляделся. Да где он есть-то? Где юрта из золотой парчи, девушка… Кералан-Дара? Неужели — привиделось все, приснилось? Да ну… Не может быть. Вот говорящие портреты и замполит — те да, приснились. А остальное…
Да, Кералан же ему амулет подарила… Такой же, что уже был…
Юноша дёрнул ворот дээла. Амулет-то — один! А где же второй? Неужели и правда сон? Да нет, не может быть — уж слишком все реально. Так и замполит — реально. С голосом Ива Монтана.
— На на-на-на на-на-на на-на на на…
Тряхнув головой, Баурджин ещё раз внимательно посмотрел по сторонам: никакого леса тут и в помине не было! А что было? А были сиреневые сопки, камни, скалы… так-так-так… А что это вон там, за той красной скалой? Уж не дорога ли, часом? Тогда что он, Баурджин, тут торчит, как три тополя?
Там же, в долине, его друзья ждут!
Качнув головой, юноша решительно зашагал к скале. Шагал, насвистывая Ива Монтана. А в мысли его настойчиво лезла давешняя златовласка — красавица из древнего племени Дара. Так была она или не была? А чёрт его знает.

Глава 10 
Пояс 
Весна 1196 г. Предгорья Хангай 

Несмотря на общепринятую полигамию, женщины играли важную роль в социальной жизни монголов.
Л. де Хартог. Чингисхан: завоеватель мира

Жаркая волна радости охватила Баурджина, едва он спустился с гор. Там, в долине, вот уже совсем рядом, он увидел своих. Это были они — юноша узнал здоровяков Кооршака с Юмалом и рядом с ними щуплую фигурку Гамильдэ-Ичена. Здоровяки с уханьем ломали хворост для костра, а Гамильдэ-Ичен большой деревянной ложкой помешивал булькающее в котле варево.
— Эй, парни! — ещё издалека закричал Баурджин. — Кого запромыслили?
— Кто там орёт так громко? — оглянулся Юмал. Раненая рука его по-прежнему была замотана тряпкой. — Что там за бродяга, что за безлошадник? Может быть, это разбойник? Не стоит ли нам прогнать его, братец Кооршак?
— Мне кажется, это вовсе не бродяга. — Гамильдэ-Ичен пристально всмотрелся в идущего, и вдруг радостная улыбка озарила его смуглое лицо. — Это же… Это же… Не верю своим глазам! Неужели Христородица услыхала наши молитвы?! Господи… Это же возвращается наш десятник Баурджин-нойон! Ну, наконец-то дождались. А эти дурачки, Гаарча с Хуридэном, не верили!
— Да, похоже, это Баурджин, — с улыбкой кивнул Юмал. — Значит, не зря мы тут сидели, Гамильдэ!
— Значит — не зря!
Парни обрадованно загалдели и кинулись навстречу десятнику.
— Эй, эй, поосторожнее, черти, не задушите! — смеясь, отбивался от объятий Баурджин. — Если так хотите, пусть уж лучше меня Гамильдэ-Ичен обнимает, от имени всех вас, а то вы, парни, больно уж здоровущие, того и гляди намнёте мне бока.
— Долгонько же мы тебя ждали, Баурджин-нойон! — Гамильдэ-Ичен довольно улыбался. — Вместо трёх дней — пять!
— Ничего себе! — удивился юноша. — Неужели уже пять дней прошло?
— Точно — пять! Мы уж собирались ехать, да Гамильдэ уговорил подождать. А что? Провизия есть. Айран даже!
— Айран? — Баурджин хлопнул глазами. — Да я смотрю, вы здесь совсем неплохо устроились — мясо, вон, варите, айран пьёте. Откуда у вас айран?
— Твой анда Кэзгерул Красный Пояс каждый день навещает нас, — пояснил Гамильдэ-Ичен. — Спрашивает, есть ли какие новости, да привозит провизию. Переживает. Гаарча с Хуридэном теперь в его десятке, ну а мы — сам видишь. Наверное, не стоит брать их обратно?
— Я бы нипочём не взял, — укоризненно пробасил Юмал. — Не бери их, Баурджин-нойон.
Десятник засмеялся:
— Думаю, не очень-то они и будут проситься назад.
— Обойдёмся и без них, — махнул рукой Гамильдэ-Ичен. — В роде Олонга подрастает немало добрых воинов. Пусть им пока мало лет — но ведь вырастут! Эх, скорей бы вернуться в родное кочевье!
— И чего ты там не видал, Гамильдэ? — вполне резонно спросил Юмал. — Ладно бы, тебя там мать ждала или любимая супруга, так ведь нет, никто не ждёт! Как и нас. И чего торопиться к Олонгу? Чтоб, как и раньше, пасти чужие стада?
Гамильдэ-Ичен ничего не ответил, лишь грустно вздохнул и повернулся к костру:
— Ой! А мясо-то уже совсем сварилось. Давайте есть.
Юмал покачал головой:
— Может, подождём Кэзгерула?
— А что, он должен приехать? — оживился Баурджин. — Вот славно!
— Да, он каждый день приезжал примерно в это время — уже не день, но ещё и не вечер. Баурджин-нойон, пока ждём, не расскажешь ли нам о своих приключениях? — Гамильдэ-Ичен уставился на десятника с жадностью не избалованного излишней информацией крестьянина. Юмал с Кооршаком, впрочем, смотрели на своего командира точно так же. С нездоровым любопытством, как не преминул бы съехидничать Дубов.
— Ну, что ж. — Баурджин уселся к костру и с удовольствием протянул к огню ноги. — Рассказывать-то, в общем, нечего. Помнишь, ты, Гамильдэ, как-то говорил о златовласой деве из золотой юрты?
— О демоне?! Да, говорил, не приведи Господи повстречаться!
— Так вот, у неё в гостях я и был.
— У кого?! — Парни с ужасом переглянулись. — Ты был у дара? И она тебя не сожрала?
— Как бы я её не сожрал! — Баурджин засмеялся и тут же пояснил уже более серьёзно: — Вообще-то она очень одинока, эта самая Кералан-Дара. Красивая, конечно… но, кажется, очень несчастная.
— Да ведь она людоедка! Правда, северные монголы, говорят, тоже едят людей…
— Ну, меня-то она не съела! Даже наоборот — накормила, напоила, уложила. Не она б — не знаю, как бы и выбрался — еле ушёл от погони.
Баурджин в подробностях описал все свои злоключения, не упомянув лишь о бурных любовных отношениях, возникших вдруг между ним и Кералан Дара. Зачем об этом рассказывать воинам? Распалять только зря.
В степи вдруг показался одинокий всадник, неспешно трусивший к костру. Вот он обогнул орешник, пропал — видать, спустился в овраг, — вот опять появился, уже хорошо стала видна лисья шапка и коричневый дээл из верблюжьей шерсти.
— Ну, вот он, Кэзгерул, — кивнув, Гамильдэ-Ичен потёр руки. — Теперь и покушать можно!
— Ишь, — переглянувшись, расхохотались здоровяки. — Привык к мясу!
— К хорошему быстро привыкаешь, — согласно кивнул Баурджин.
А его побратим-анда уже подъезжал к костру:
— Мир вам, парни. Что, опять никаких известий?
— Глаза-то протри, чудо! — поднимаясь на ноги, громко захохотал Баурджин. — Ну, слезай же с коня, братец! Дай-ка я тебя обниму!
— Баурджин! Брат! — Кэзгерул спрыгнул с коня, заключая анду в объятия. — Я знал, знал! Знал, что ты вернёшься! — По лицу юноши катились счастливые слезы. — А в войске Инанч-Бильгэ до сих пор пируют. И у нас теперь будет хороший повод! Ну, что сидите? — Кэзгерул обернулся к парням: — Собирайтесь, поехали!
— А мясо?
— Возьмите с собой.

Нельзя сказать, что появление Баурджина вызвало в стане Жорпыгыла Крысы какую-то радость, впрочем, и гнева тоже не вызвало, так, равнодушие. Правда, Жорпыгыл даже соизволил похлопать вернувшегося по плечу — всё ж таки это именно его десятник провернул такое хитроумное дело. Правда, малозначительное, но тем не менее…
— На пути домой присматривайся к бродягам, — вполне серьёзно посоветовал Жорпыгыл. — Набирай в свой десяток, наберёшь, так и быть, замолвлю за тебя словечко — получишь от отца летнее пастбище. Ну как, рад?
— Благодарю тебя, хан. — Баурджин вежливо поклонился.
Жорпыгыл ухмыльнулся:
— Я тоже рад, что ты из всем известного труса превратился в храброго воина! Вот бы все так. Этот мелкий, Гамильдэ-Ичен, как, труса не праздновал?
— Гамильдэ-Ичен проявлял в бою смелость и осмотрительность — качества вполне редкие.
— Вот как? Ну, что ж. — Жорпыгыл потёр руки. — Рад и этому. Тебя послушать, так в твоём десятке все герои!
— Так и есть, хан, — улыбнулся юноша. — Все. Кроме некоторых.
— А, ты, верно, имеешь в виду Гаарчу с Хуридэном? Ну, эти-то собачины те ещё…
Вот в этом вопросе Баурджин был полностью согласен с ханом.
— В общем, я расскажу о тебе отцу, — встав, подытожил беседу Жорпыгыл. — Вернёмся домой — получишь и пастбище, и табун. Смотри только, работай и не забывай тренировать свой десяток. Если… ха-ха… ты его сможешь набрать! Да, чуть не забыл — сам верховный хан Инанч-Бильгэ приглашает тебя вечером на пир в свою юрту. Неслыханная честь для простого пастуха! Осознай!
— Осознаю, — Баурджин поклонился, — и с удовольствием принимаю приглашение.
— Ну, ещё бы ты его не принял!
Жорпыгыл расхохотался и, похлопав юношу по плечу, выпроводил из юрты.
Предложение хана, конечно же, отнюдь не вскружило Баурджину голову: если разобраться, предлагалось ему опять ишачить на чужих пастбищах. Пасти чужих коней, да ещё и тренировать воинов — не слишком ли щедрые подарки для Жорпыгыла Крысы и старого Олонга? А может, лучше вообще не возвращаться домой? Кто там его ждёт-то? В лучшем случае — старая колдунья Кэринкэ да, возможно, ханская наложница Хульдэ. Впрочем, нет, та — вряд ли. Хотя наверняка обрадуется возвращению и даже одарит любовью. Не его одного, естественно… Не возвращаться? А что потом делать? Ведь тогда он, Баурджин, и доверившиеся ему люди обретут статус беглецов — и по законам найманов первый же встречный получит право их убить. Степь только кажется бескрайней и безлюдной, на самом же деле слухи там распространяются быстро. Нет, порывать с родом Олонга пока не стоило. Потом — может быть… К тому же именно в родовых кочевьях у озера Буир-Нур располагалось загадочное урочище Оргон-Чуулсу… на которое Баурджин — генерал армии Иван Ильич Дубов — до сих пор имел вполне определённые надежды. А, собственно, почему бы их не иметь?

Верховный хан найманов Инанч-Бильгэ лично угощал рисовым вином — а по сути, брагой — своих верных воинов. Конечно, сам он к ним не подходил и в рот вино не лил — посылал слуг с пиалами. Кроме самого хана и некоторых военачальников, которых Баурджин не знал, на почётных местах сидели сыновья Инанч-Бильгэ — Буюрук (старший) и Тэйбака (младший). Буюрук — щелоглазый, щекастый, с сальными волосами и высокомерно искривлённым ртом — чем-то напоминал ошпаренного кипятком поросёнка, младший же его братец, Тэйбака, выглядел куда приятней, хоть и не так, как красавец Эрхе-Хара. Тёмные глаза с длинными ресницами, узенькая бородка, совсем по-гусарски лихо закрученные кверху усы. Типичная физиономия дамского угодника и сердцееда. Тэйбака, кстати, сидел ближе к приглашённым, нежели его отец или старший брат. Что же касается Эрхе-Хара, так того пока не было — верно, где-нибудь рыскал либо спал, упившись пьяным-пьяно.
О сыновьях верховного хана Баурджину только что поведал Жорпыгыл Крыса. Снизошёл-таки до беседы, и вовсе не потому, что вдруг проникся симпатией к собственному десятнику, нет — просто-напросто выказывал свою осведомлённость. Надо же было хоть кому-то её выказывать! А юноша слушал да мотал на ус — авось пригодится.
— Великий хан приветствует тебя и дарит чашу этого прекраснейшего вина! — громко произнесли сзади. Нет, обращались вовсе не к Баурджину, слишком уж тот был мелок для подобных милостей верховного правителя найманов, — Инанч-Бильгэ жаловал Жорпыгыла, вернее, даже не столько его самого, сколько в его лице престарелого Олонга.
Юноша скосил глаза — хорошая была чаша, изукрашенная пиала литра на два. Жорпыгыл аж срыгнул, пока выпил — тем не менее поднялся, поблагодарил правителя, приложив руку к груди:
— Велика твоя милость, великий хан! Хочу поделиться ею с одним из лучших моих воинов по имени Баурджин-нойон. Именно он увлёк за собой отборные войска Тогрула!
Ещё раз поклонившись, Жорпыгыл передал пиалу десятнику. Вот ведь, хитрая бестия! И как все повернул, гад! Хотя, конечно, неплохо было задумано, что и говорить — ведь верные Тогрулу кераиты вполне могли победить, если б как следует упёрлись. А так — увлеклись преследованием и вместо ловушки — а приготовить её найманам вряд ли бы хватило воинов — ускакали себе спокойно чёрт-те куда. Между прочим, у Баурджина было такое чувство, что Тогрулу кто-то специально помог. То, что подставили десятки его и Кэзгерула, — это, в общем-то, без обид. Какие обиды могут быть на «высокое воинское искусство», как объяснил случившееся в горах Жорпыгыл Крыса.
— Пей, пей! — Жорпыгыл поощрительно ухмыльнулся.
— Пью во славу и за здоровье великого хана! — Баурджин поднёс пиалу к губам… и чуть не поперхнулся. Ничего себе, вино! Арька — вот это что! Самая натуральная арька — продукт перегонки кумыса, нечто вроде молочной водки. Ну, конечно, Жорпыгыл потому её и не осилил, попробуй-ка выпей два литра за один присест! Однако литр вылакал, собака… вернее, крыса…
Чёрт, и не выпить… Пахнет-то как противно, Господи! А поставить на кошму недопитую чашу — значит оскорбить хана. Придётся пить. Закрыв глаза, юноша выдохнул и решительно осушил чашу быстрыми глотками.
— Вот, славный малый! — одобрительно отозвался кто-то из сидящих рядом. — Плесните-ка ему ещё!
Ещё?! Ага, спасибо на добром слове. И так-то в башке зашумело. Хорошо так зашумело, качественно, как после пары бутылок «Зубровки». «Зубровку», кстати, генерал Дубов не уважал — только с Брежневым её пил, за компанию. А так, сам по себе, с друзьями, предпочитал водку, ну, или, на крайний случай, «Стрелецкую».
— Пойду продышусь, — тряхнув головой, Баурджин поднялся с кошмы и, чуть пошатываясь, направился к выходу, изо всех сил стараясь не задеть никого из гостей и чувствуя спиной презрительный взгляд Жорпыгыла. Да и чёрт-то с тобой, псина! Смотри!

Выйдя на улицу, юноша прислонился к коновязи и долго смотрел в небо. Смеркалось, уже начинали серебриться первые звезды и тусклый осколок месяца. Ещё немного, и они постепенно станут жёлтыми, золотыми, а блёкло-синий небесный свод сделается бархатно-чёрным. Баурджину нравилось это время суток — уже не день, но ещё вроде бы и не вечер, что-то среднее. Когда ещё не переделаны все дневные дела, но уже ясно, что скоро — уже совсем-совсем скоро — отдых. Пища, чаша с кумысом, долгие вечерние рассказы, женщины… Женщины…
Юноше вдруг отчётливо представилась Кералан-Дара, златовласая лесная колдунья. Привиделась она ему всё-таки или нет? Всё было так реально… Особенно это… моральное падение, как выразился бы замполит Киреев. Что и говорить, хорошее было падение, дай Бог почаще б так падать!
Солнце, быстро приобретая пылающий ярко-оранжевый оттенок, уходило в сиреневую дымку далёких гор. Баурджин — вернее, Дубов — попытался представить, что там? Судя по всему — Алтай… предгорья. Там же где-то — истоки великих сибирских рек — Иртыша и Оби. Тайга — без конца и без края.
Послышался быстро приближающийся стук копыт. Баурджин отвёл взгляд от неба — интересно, кто это ещё приехал? А, наверное, Эрхе-Хара.
Нет! На конях были одни женщины, и довольно молодые. Девчонки! А впереди-то ничего, симпатичная. Личико приятное, белое, глаза — как звезды. Волосы — длинные, тёмные, волнами выбиваются из-под шапки.
— Оставьте меня, — выпрыгнув из седла, заявила звездоглазка. — Я побуду здесь.
— Но, Гурбесу-хатун, повелитель запретил нам…
— Я сказала, оставьте! И не бойтесь, я ещё не сошла с ума, чтобы пировать с мужчинами. Просто поговорю с мужем.
Громко посетовав, остальные девчонки послушно повернули коней. Лишь одна обернулась:
— Так нам возвращаться в юрту без тебя, Гурбесу-хатун?
— Да, да, возвращайтесь! — Девушка махнула рукой, как показалось Баурджину, раздражённо. — Я знаю дорогу.
— Но…
— К тому же вернусь не одна.
Девчонки наконец уехали, к явному облегчению звездоглазой. Проводив их взглядом, она подошла к коновязи и, задумчиво взглянув на Баурджина, произнесла одно короткое слово, которое можно было истолковать и как сокращённое пожелание доброго здоровья, и как просто — «привет».
— Привет, — так же коротко отозвался юноша.
Гурбесу-хатун… Однако… Такая молодая, даже юная, можно сказать, судя по виду, уж ничуть не старше Баурджина… А — хатун! Законная жена хана. Одна из жён, скорее всего — младшая. Ну, всё равно, не какая-нибудь там наложница — кумма. А симпатичная, чертовка! Жаль, что здесь нет табака, так бы постояли бы вместе, покурили… Глядишь, познакомились бы поближе…
— Ты чего тут стоишь? — Девушка оперлась на коновязь рядом. — С пира выгнали?
— Сам ушёл, — честно признался парень.
Гурбесу понимающе усмехнулась:
— Видать, плохо стало?
— Да вроде того…
— Ты дыши поглубже, пройдёт. Много там уже облевалось?
Баурджин засмеялся — а ничего девчонка, весёлая, и без всякого выпендрёжа, несмотря на то что хатун.
— Слушай, а я тебе что-то не помню, — присмотревшись к собеседнику, задумчиво произнесла юная госпожа. — Видать, из новеньких. Из какого ты рода?
— Из рода Олонга!
— А, знаю. Старший сынок у этого Олонга такой противный-противный. На жабу похож. Как же его… А! Вспомнила! Жорпыгыл Крыса. Так ты, значит, на пир приглашён?
— Ну да, — юноша улыбнулся, — иначе б с чего я здесь ошивался?
— А бог тебя знает, с чего? Может, что худое замыслил? Да ладно, ладно, не обижайся — шучу.
— Шутница ты, как я погляжу!
— Зовут-то тебя как?
Баурджин хмыкнул — ну наконец-то поинтересовалась! — и кратко представился.
— А я — Гурбесу. Вряд ли мы с тобой когда-нибудь ещё встретимся. Род Олонга кочует где-то у самого чёрта за пазухой! Одни пески, сопки да немытые язычники-монголы. Брр! Жуть какая! И как хоть вы там живете?
— Да вроде ничего живём, как везде…
Юноша чётко представлял уже, что этой неожиданной собеседнице что-то от него было надо! Иначе бы с чего ей тут маячить, трещать языком? Неужели других дел не нашлось у законной жены хана? А в юрту-то она не идёт, что характерно.
Меж тем Гурбесу решила брать быка за рога. Начала исподволь, спросила вроде бы невзначай:
— Тебе какие девчонки нравятся?
— Красивые, — юноша хохотнул в ответ.
— Красивых много. А всё-таки? Желтолицые, белокожие, смуглые? Или, может быть, круглоглазые северянки с волосами белыми, как кишки покойника?
— А что, есть тут и такие? — усмехнулся Баурджин.
— Здесь есть всякие, — вполне серьёзно ответила девушка. — Так какие же?
— Ну… такие, как ты!
— Хорошо. — Гурбесу задумчиво кивнула, словно бы сделав для себя отметку, после чего сразу перешла к делу: — Вот что, Баурджин. Ты, я вижу, неплохой парень…
Юноша приосанился:
— Это для кого как!
— Можешь помочь мне?
— Помочь? Конечно, и с большим удовольствием! — Баурджин со всей искренностью приложил руку к сердцу. — А что делать-то?
— Ничего особенного. — Девушка оглянулась и нервно закусила губу. — Ты знаешь Тэйбаку, младшего ханского сына?
— Лично не знаком. Но в лицо — знаю. Он, кстати, сейчас в юрте, пирует.
— Странно, если бы его там не было. — Гурбесу улыбнулась. — Передай ему, пожалуйста, вот это… — Она протянула ладонь, на которой лежал маленький кусочек пергамента с нарисованным широко раскрытым глазом.
Баурджин удивился:
— Что это?
— Не твоего ума дело! Ой, извини… Так передашь?
— Конечно!
— Только смотри, чтоб никто не видел, ладно?
Махнув рукой, Баурджин отправился обратно в юрту. А там уже начиналось самое веселье! Двое здоровяков-нукеров, раздевшись до пояса, боролись, остальные галдели, какой-то бедняга рыгал, а кое-кто уже спал, уткнувшись лицом в маленькие войлочные подушки.
Сделав вид, что ищет своё место, юноша подошёл к Тэйбаке, в числе прочих с неподдельным азартом следившим за ходом борьбы, и, встав рядом, тихонько произнёс:
— Просили передать тебе одну вещь…
И незаметно сжал руку ханского сына, вкладывая в неё рисунок.
— Что? — Тэйбака дёрнулся и тут же застыл, отвернулся, тайком от других вглядевшись в изображение.
После чего, не обращая более никакого внимания на Баурджина, подошёл к отцу, верховному хану Инанч-Бильгэ и, почтительно поклоняясь, произнёс:
— Съезжу проведаю Эрхе-Хара. Говорят, ему что-то нездоровится.
Инанч-Бильгэ ухмыльнулся:
— Съезди, съезди. Проведай, чем там занимается этот кераитский хитрец? Или он уже надумал вернуться к своим племенам? Они ведь, кажется, не все ушли с Тогрулом?
— Узнаю и доложу, отец. — Тэйбака прижал руки к груди и, ещё раз поклонившись, вышел.
«Ходок, видать… — почему-то неприязненно подумал Баурджин про молодого хана. — Ясно, какого Эрхе-Хара он сейчас проведает. Который зовётся Гурбесу! Интересно, чья же она жена? Неужто самого верховного хана? Если так, то, выходит, Тэйбака сейчас наставляет рога родному папашке? Впрочем, кому какое дело до его морального облика? А девка ничего, красивая, и без выкрутасов…»
Испив из поданной слугой чаши — на этот раз, кумыс, уж, слава богу, не арька! — юноша вытер губы рукавом и — бочком, бочком — стал продвигаться к выходу. Скоро стемнеет, да и вообще… Пора ближе к дому — от всякого начальства следует держаться подальше!
— Господин! — тихонько потянул юношу за рукав старый слуга.
— Нет, нет, — отмахнулся Баурджин. — У меня ещё есть хмельное, вон, целая чаша!
— Я не о том, господин. Тебя спрашивают снаружи.
— Кто?!
— Какая-то девушка.
— Девушка?
Баурджин поспешно покинул юрту — а никто за ним и не присматривал, больно надо, когда кругом такая пьянка, смотреть за всякими там десятниками! Ушёл — и пёс с ним.
Оказавшись на свежем воздухе, юноша огляделся. Смеркалось, но всё же ещё не настолько стемнело, чтобы не заметить невдалеке от юрты пару нетерпеливо бьющих копытами лошадей. Одна лошадь была без седока, на другой сидела молодая девушка, лицо которой Баурджин всё-таки не мог хорошо рассмотреть. Впрочем, чего рассматривать-то? И так ясно, что эту девчонку он всё равно не знает — откуда здесь у него знакомые девушки? Ну, разве что Кералан-Дара… Но та — златовласка, а эта… А эта чёрт её знает, какая, не видно. И главное, откуда взялась-то?
— Ты — Баурджин из рода Олонга? — увидав вышедшего из юрты юношу, девчонка подъехала ближе.
— Я. — Баурджин улыбнулся. — А ты откуда меня знаешь?
— От верблюда! — неожиданно расхохоталась незнакомка. — Я — Гэмбикэ. Садись. Едем.
Эх, знать бы, красивая она или не очень? Если не очень — то зачем, спрашивается, с ней куда-то там ехать? Ну, разве что так, прокатиться-развеяться. Тоже дело.
Юноша решительно взобрался в седло и, дав шенкеля коню, повернул голову:
— Так, всё-таки…
— Меня прислала Гурбесу-хатун, — на скаку пояснила девушка. — И велела развлечь тебя.
— Неплохо сказано!
— Вообще-то я сначала и не собиралась ни за кем ехать, — Гэмбикэ тут же охолонула парня. — Гурбесу ведь мне не хозяйка, просто подруга…
— Чего ж поехала? — несколько уязвлённо спросил Баурджин.
— А так, — девушка весело рассмеялась, — думаю — может, сама развлекусь? А то скукота тут, в кочевьях. Слава Христородице — скоро выхожу замуж за богатого и влиятельного нойона. Он с Селенги, обещал обязательно меня выкрасть и сделать главной женой!
— С Селенги? Меркит, что ли?
— Да Бог его ведает… Меркит так меркит, мне-то что? Лишь бы был богат и знатен. Знаешь, Баурджин, все эти песни о неземной любви меня совсем не прельщают. Обычно их поют те, у кого за душой один конь да аркан. Нет уж, за такого я не пойду!
— Не любишь, значит, бедняков?
— Нет. А за что их любить? Трудиться надо, ловить удачу — тогда и не будешь бедным, ведь так?
— Ну… — Баурджин задумался. — Тут ситуация сложная. Кому как повезёт.
Во, выкрутился, хоть и сидел где-то там глубоко в подкорке пресловутый классовый подход.
Ехали недолго. Кочевье оказалось совсем рядом с ханской ставкой: десятка полтора довольно просторных юрт. Богатое.
— Сюда. — Гэмбикэ придержала коня около крайней юрты из синего, с белыми узорами, войлока. — Входи, не бойся. Здесь никого нет.
И тут же из юрты выскочил русый мальчишка в длинном монгольском халате и босиком. Поклонился:
— Все ль по-хорошему, госпожа?
— Ты ж говорила — никого нет? — не удержался Баурджин.
Девушка оглянулась:
— Никого — кроме слуг. Это — Гали, мой раб. Хочешь, он почешет тебе пятки?
Юноша передёрнул плечами:
— Нет, что-то не очень хочется.
— Ну, как знаешь. Входи, входи же!
Внутренне убранство юрты оказалось под стать внешнему облику. Белые бараньи кошмы, шёлковые перегородки, золочёные светильники вокруг жарко горящего очага.
— Гали, подавай вино! — скинув шубу и шапку, деловито распоряжалась Гэмбикэ. — Вкусное, рисовое, что на той неделе привозил Куркудай-нойон. Да смотри, не перепутай с кумысом!
Юный раб поклонился и юркнул за шёлковую занавеску.
— Ох уж эти слуги, — вздохнув, посетовала девушка. — Редко встретишь средь них хоть одного разумного. Вот и Гали — сначала делает, а уж потом думает.
— Это качество свойственно не только слугам, — философски заметил гость, пристально разглядывая хозяйку.
Не сказать, что красавица, но… Лицо смуглое, но не той смуглоты, что кажется иногда грязью, а, так сказать, аристократической, словно бы загорелое, такая же смуглявая и вся кожа, по крайней мере, та, что была сейчас видна в разрезе халата. Глаза — пронзительные, золотисто-карие, с тем самым особым магическим разрезом, что отличает всех женщин Востока. Такие глаза бывают у повелительниц. И роскошные тёмно-рыжие волосы, заплетённые в две тугие косы. И стройное тело, вот только грудь… грудь под халатом была не видна.
— Ты словно бы меня раздеваешь — такой сейчас у тебя взгляд. — Гэмбикэ облизала губы. — У, волчище! Ну, раздень же меня, раздень!
Баурджин не заставил себя просить дважды — уж если девушка чего хочет, так всё равно добьётся, тем более такая девушка, как эта Гэмбикэ…
Сорвав с девчонки халат, Баурджин осторожно погладил обнажённое тело — плечи, живот, грудь… маленькую, но с большими сосками…
Гэмбикэ застонала и, сбросив с себя остатки одежды, буквально накинулась на юношу… Изголодалась, что ли? Скорее всего…
Баурджин повалился на кошму, точнее, это Гэмбикэ его повалила, сама же уселась сверху, закатывая глаза…
Всё ж она была красива… Красива не той красотой уже расцветших женщин, а той, пока ещё не очень заметной, маленькой и стыдливой, красотой юных дев, бутонов, из которых вот-вот распустятся розы.
Мысли эти вихрем пронеслись голове юноши, а вскоре он уже не думал вообще…
— Эхх!
Изогнувшись тигрицей, Гэмбикэ дёрнулась в последний раз и, громко застонав, обессиленно упала на грудь Баурджина.
— Ты — волшебница, — гладя девушку по спине, прошептал тот. — Степная колдунья.
Гэмбикэ улыбнулась:
— Всё ж таки не зря я послушалась Гурбесу… Не зря… Впрочем, ты даже не думай рано уйти!
— А я и не думаю!
В этот момент откуда-то со стороны входа вдруг послышался шум, словно кто-то, споткнувшись, чуть было не свалился в очаг.
— Кого там ещё принесло? — не слишком-то вежливо поинтересовалась хозяйка.
— Я, госпожа. Твой верный раб Гали. Принёс вино, как ты велела.
— Вино? Так давай его скорее сюда, кой же чёрт ты там ползаешь?
— Упал, госпожа.
— Упал? Вот чудище! Только не говори, что ты его разлил, наше вино…
— Не, не разлил. У нас оно вообще закончилось!
— Что-о? А ну-ка, иди сюда!
— Иду, хозяйка!
— Иди, иди…
Ничуть не стесняясь, Гэмбикэ, как была — голая — вскочила на ноги и, ловко ухватив слугу за ухо, принялась со смаком трепать:
— Вот тебе, вот!
— Ой, госпожа, больно!
— Ещё не так будет больно! Признавайся, плут, — это ведь ты выпил вино?
— Ой, госпожа… Я ведь принёс… Целый кувшин!
— Что? Целый кувшин? — Гэмбикэ наконец отпустила парня.
А тот смотрел на неё таким влюблёнными глазами, такими, что… Если б на Баурджина так смотрела какая-нибудь девчонка, он бы на ней, наверное, женился, как честный человек.
— Так что там в твоём кувшине, плут?
— Вино, госпожа. Рисовое или яблочное… Мне дал его ушастый Чооронг, слуга хана Эрхе-Хара.
— Где ты его видел? — тут же переспросила девчонка. — Отвечай же!
— Здесь, госпожа, в нашем кочевье.
— Так он что же, тут один, этот твой Чооронг?
— Нет, госпожа, со своим хозяином.
— Так бы сразу и говорил, плут! — Гэмбикэ залепила слуге смачный подзатыльник. — Это что же, выходит, Эрхе-Хара проспался-таки после вчерашнего?
— Да, он, похоже, совсем проспался. Даже почти не шатается в седле.
— А куда едет, к нам?
— Не, не к нам. Чооронг сказал — к славному хану Инанч-Бильгэ едет его хозяин. Едет, чтобы пить, гулять и веселиться!
— То-то не нагулялся ещё, бедняга! Вина ему, что ли, мало?
— Не, вина он не хочет. Хочет чего покрепче. У Инанч-Бильгэ, сказал, есть!
— Вот, пьяница! — сплюнула в сердцах Гэмбикэ. — Значит, Эрхе-Хара к Инанч-Бильгэ на пир едет?
— Да, к нему.
— Ай, как скверно-то, а! Ай, как скверно… Надобно выручать подружку.
— Может, я чем помогу, госпожа?
— Тебе, плут, веры нет. Да и не сможешь ты помочь в таком деликатном деле… Хотя… — Девушка задумчиво покусала губу, впрочем, думала она недолго, больше действовала. — Беги сейчас с Эрхе-Хара, скажешь — твоя хозяйка, я то есть, хочет его тотчас видеть, в общем — зовёт в гости. Приедет — не пожалеет, так и передай.
— Передам, госпожа!
— Ты ещё здесь? — Гэмбикэ возмутилась. — Да за что ж мне такое наказание? А ну, пошёл отсюда! И без Эрхе-Хара не возвращайся! Так… — Девушка посмотрела на Баурджина. — Попрошу тебя помочь, — решительно заявила она. — Не столько мне, сколько моей подружке Гурбесу и её дружку, Тэйбаке. Острый клинок навис, можно сказать без преувеличенья, над их дурными головами.
— Понимаю. — Баурджин быстро оделся. — Ты задержишь Эрхе-Хара, а я предупрежу Тэйбаку — пусть скорей скачет обратно. Скажи только, где его сейчас отыскать?
— В кочевье Куркудая-нойона, это рядом, любой покажет. Юрта с позолоченным колесом на крыше. — Гэмбикэ вдруг улыбнулась. — А ты сообразительный. Редкое в вас, мужчинах, качество. Ладно, как-нибудь ещё обязательно встретимся. Знай — мне было с тобой хорошо.
— Мне тоже! — улыбнувшись, Баурджин обнял девушку на прощанье и, выйдя на улицу, подбежал к коню.
— Скачи прямо на месяц! — высунувшись из юрты, голая Гэмбикэ показала направление рукой. — Удачи! Да поможет тебе Тэнгри и Христородица.
— И тебе удачи, Гэмбикэ. Ты славная! Коня я потом верну.
— Можешь оставить себе. Подарок!
Едва отъехав от юрты, Баурджин встретил на пути целую кавалькаду с горящими факелами. Впереди бежал русоголовый Гали, а в одном из всадников юноша тут же признал Эрхе-Хара, смазливого кераитского хана. Хан покачивался в седле и громко орал какую-то жутко похабную песню про меркитских распутных девок. Полы халата его развевал ветер, а на поясе висела тяжёлая, украшенная драгоценными камнями и золотом, сабля.
На поясе… Юноша присмотрелся — ну, точно. У Эрхе-Хара было два пояса, один — воинский, с бронзовыми бляшками на ремне, и второй — щегольской, красный, с золочёными загогулиными. Красный! Красный пояс! Так вот куда он делся! Так, значит…
Ещё не зная, что собирается делать, Баурджин повернул коня и поскакал обратно.

Глава 11 
Невесты 
Весна—лето 1196 г. Халкин-Гол 

— А что, отец, — спросил молодой человек, затянувшись, — невесты у вас в городе есть?
Старик дворник ничуть не удивился.
— Кому и кобыла невеста, — ответил он, охотно ввязываясь в разговор.
И. Ильф, Е. Петров. 12 стульев

Подгоняя коня, Баурджин выехал на безлесную вершину сопки, осмотрелся, прикрывая ладонью глаза от слепящего солнца. Ага! Вон он, табун — идёт на водопой, к реке. А вот и табунщики — Юмал с Кооршаком, Гамильдэ-Ичен, ещё парочка подростков, набранных Баурджином в расчёте на будущее. Неплохие ребятишки, старательные, даст Бог, из них ещё выйдет толк.
Улыбнувшись, юноша повернул голову на север, посмотрел на мерцающую гладь озера Буир-Нур. Интересно, успел ли Кэзгерул искупаться? Ведь это озеро считали своим монголы-язычники — а они о-очень не любили, когда кто-то загрязняет воду. И сами никогда не мылись, не гневили богов, и другим не давали, по крайней мере — открыто.
Возвращаясь от побратима, Баурджин не поленился, проехал оврагами по сопкам Баин-Цаган — все надеялся, что увидит дацан. Нет, напрасно загонял коня. Дубов и не переставал никогда размышлять о тех невероятных событиях, что привели душу пятидесятичетырёхлетнего советского генерала, орденоносца-фронтовика, в тело найманского юноши Баурджина из кочевого рода Олонга. Как такое могло произойти — бог весть. И генерал давно уже решил для себя: жить по таким же правилам — по совести и чести, — как жил раньше, всегда. Так и делал, и приобретал друзей. Юмал и Кооршак, Гамильдэ-Ичен, Кэзгерул Красный Пояс… Да-а… Жаль, тот пояс, который Баурджин с помощью мальчишки-слуги Гали выкрал у Эрхе-Хара, оказался вовсе не поясом Кэзгерула! А ведь как все хорошо тогда сложилось — пока красавчик Эрхе-Хара занимался любовными утехами в жарких объятиях ненасытной Гэмбикэ, Баурджин вмиг уговорил слугу, посулив тому щедрую награду. И ведь не обманул — отдал собственную вторую пару сапог-гуталов. Хорошие были сапоги, почти что не ношенные, и Гали они пришлись впору. А как радовался Баурджин, заполучив пояс! И вот тебе на — не тот. Юношу разочаровал Гамильдэ-Ичен, первым делом прочитавший золочёную надпись. Прочитал, нахмурился:
— Это не пояс Кэзгерула! На том было написано «в девятую ночь месяца седых трав», а на этом — «летят и сверкают молнии».
— Н-да? — неприятно удивился Баурджин. — Жаль, а я так дорого его купил. Может, всё же, подарить Кэзгерулу? Пусть уж хоть этот.
Посоветовавшись, так и решили — торжественно вручили пояс сразу по прибытии в родное кочевье, как раз перед праздничным пиром.
— Носи, Кэзгерул! — повязав пояс, Баурджин обнял анду. — Вот тебе взамен пропавшего. Всё же ведь должен ты оправдывать своё прозвище! А то какой же ты Красный Пояс, если пояс у тебя не красный, а вовсе даже синий?
А красавчик Эрхе-Хара, как потом пояснил Гали, когда отряд Жорпыгыла Крысы проезжал мимо юрты Гамбикэ, о поясе даже и не вспомнил. Вернее, вспомнил, но так, невзначай, дескать, наверное, потерял где-то или, скорее всего, пропил. Что ж, пропил и пропил. Экое дело — бывает!

Боже, как красиво было вокруг! Залитые золотым солнечным светом величественные синие сопки, лазурное небо, нежно-голубое русло реки, пастбища в узких долинах, изумрудная зелень трав с алыми россыпями маков. Ну, точно как на картине Клода Моне, которую Дубову в сорок седьмом году довелось как-то видеть в Париже, в музее д’Орсе. Очень ему тогда та картина понравилась: голубое, с белыми густыми облаками небо, рощица на горизонте, на вершине холма, а на склоне, средь высокой травы — ярко-красные головки маков. И спускающиеся вниз люди — женщина с девочкой. Маковая россыпь не в центре картины, а сбоку, справа, словно бы художник невзначай подсмотрел, подумал — и нарисовал-сфотографировал. Душевная получилась картина. И вот сейчас, здесь тоже что-то подобное, даже, пожалуй, ещё красивее: небо ярче, травы зеленее, а уж про маки и говорить не приходится — прямо рвутся в глаза яркими алыми взрывами! Красота — не оторваться.
Баурджин вдруг поймал себя на мысли, что ему очень пришлись по сердцу здешние места — голубовато-синие сопки, чистая лазурь неба, пахучее разнотравье, река, ну и, конечно, маки.
Ещё немного постояв, юноша тронул коня и неспешно поехал вниз, к реки, к своим… К своим — ах, какое прекрасное слово! Проезжая маковым лугом, не удержался, наклонился, на ходу срывая цветы, вплёл коню в гриву.
— Хэй-гей, Баурджин! — увидали подъезжавшего десятника парни. — Как погостил, нойон? Как поживает твой анда, Кэзгерул Красный Пояс?
— Хорошо поживает, не жалуется, — улыбаясь, Баурджин спрыгнул с коня. — Что та белая кобылица, успокоилась?
— Успокоилась, — засмеялся Гамильдэ-Ичен. — Больше уже не брыкается.
— Сказать по правде, таки пришлось нам её стреножить, — подойдя ближе, пояснил Юмал. Ох, и здоровущий же был парень, как и его братец, Кооршак. Высокие, что твоя башня, сильные, косая сажень в плечах. И главное, оба добродушные, незлобивые, этакие на первый взгляд увальни, над которыми в роду Олонга ну разве что совсем уж маленькие младенцы не подшучивали. А братья на шутки не обижались, они вообще были необидчивыми.
— Ну, что братцы? — по очереди обняв всех, хитро улыбнулся десятник. — По такой жаре неплохо бы кумыса выпить. Холодненького, хмельного.
— Да уж, — мечтательно прикрыл глаза Гамильдэ-Ичен. — Кумыса бы сейчас хорошо выпить.
Баурджин хохотнул:
— Не рано тебе пить-то?
— Мне? — Гамильдэ-Ичен обидчиво хлопнул ресницами. — Мне — не рано, это вот им, — он кивнул в сторону мальчишек-подпасков, — рано! А, что спорить — кумыса-то у нас всё равно нет.
— Кто сказал, что нет? — делано удивился Баурджин.
— А что, есть разве?
— Ну-ка, глянь в моих перемётных сумах. Глянь, глянь, не стесняйся… Видишь там бурдючок?
— Неужели…
— Доставай! Меньше слов, Гамильдэ, а больше дела! Эй, Кооршак, Юмал, подходите, уважаемые, садитесь. Да, и мальчишек позовите, как напоят табун.
Замечательный оказался кумыс! В меру кислый, вкусный, хмельной — тоже в меру. Такой кумыс только ханам пить!
Они сидели на бережку, десятник Баурджин из рода Серебряной Стрелы и его люди, неспешно пили кумыс, смеялись, болтали, глядя, как плещется на мелководье серебристая рыбья молодь…
Дубов так расслабился, отдыхая душой, что аж песню стал вполголоса напевать:
— Эх, хорошо в стране советской жить!
Потом подумал, что это, наверное, не совсем правильно — какая ж тут советская страна? Так что же тогда — «хорошо в стране монгольской жить», что ли?
Баурджин взглянул на реку — вон там, с той стороны, тогда, в тридцать девятом, наступали самураи. А вот здесь, чуть левее, проходила наша линия обороны — как раз по Баин-Цаганскому плоскогорью. Стойко держался 149-й стрелковый полк под командованием Ивана Михайловича Ремезова, рядом — 24-й мотострелковый, комполка Федюнинский, а вот оттуда, во-он из-за той сопки, перешли в контрнаступление «бэтэшки» 11-й танковой бригады… Как давно это было! Давно?!
Баурджин усмехнулся и покачал головой. Да-да, именно из-за той сопки и поползли тогда наши танки, очень даже вовремя… Что за чёрт? Юноша пристально всмотрелся вдаль. Ну да, прямо к реке, к ним, погоняя плетью коня, скакал всадник. Даже не скакал, а нёсся, стремительно и быстро, как ветер.
Осадил коня у самого берега, и Баурджин узнал Тогрокула Рваный Гутал — одного из людей Кэзгерула. Улыбнулся:
— Садись к нам, Тогрокул! Ты проездом или по делу?
— По делу, — не слезая с лошади, хмуро кивнул всадник. — Собирайте табун, гоните в кочевье. За сопками видели тумены монголов!
— Монголы? — удивлённо переспросил Баурджин. — Но ведь они вроде бы откочевали в Гоби?
— Значит, вернулись. Кэзгерул велел передать, чтобы вы уходили как можно быстрей.
— Ну, Кэзгерул — это одно, а вот что скажет старый Олонг или Жорпыгыл Крыса?
— Жорпыгыл как раз у нас. Велел всем убираться, а меня послал к вам.
— Ну, так бы сразу и говорил, — свистом подозвав лошадь, Баурджин проворно вскочил в седло. — По коням, парни! Собирайте табун!

По пути в кочевье к парням Баурджина присоединялись и другие — Кэзгерул со своими людьми, Оглан-Кучук и прочие. Все тревожно переговаривались, то и дело подъезжая друг к другу. Так, по пути выяснилось, что вовсе не тумен видели пастухи, а довольно небольшой отрядец, и не за сопками, а в степи, и не монголы то были, а чёрт знает кто.
— В общем, конокрады! — злобно сплюнул под копыта коня Оглан-Кучук. — Я бы на месте хана выслал к ним воинов — напал бы! Разгромил бы… ну, или прогнал.
Старый Олонг с Жорпыгылом Крысой так и поступили — целых три дня лучшие воины рода (среди них и Баурджин со своим андой Кэзгерулом) рыскали вокруг кочевья, обследовали все пастбища, степь, сопки, маковые луга. Так никого и не отыскали. Следы копыт всё-таки были — чужаки явно присматривались к кочевью и, похоже, неожиданно ушли в степи. Наверное, устрашились вдруг появившихся воинов.

— Да, — слезая с лошади, Жорпыгыл довольно погладил себя по животу. — Эти собаки, видать, нас испугались. Сообразили, что ничего у них тут не выгорит! Ну и слава Богу.
Жорпыгыл Крыса тоже самолично ездил по сопкам и в степь — только не вместе со всеми, а с наиболее доверенными людьми, в числе которых были Оглан-Кучук и похожий на шакала Аракча, совсем пустой человечишко, маленький, мелочный и злобный, так бездарно провалившийся в должности десятника и не оправдавший надежды Жорпыгыла. Ну, не умел Аракча командовать людьми, да что там командовать — даже просто уживаться с ними. Полагал, что если он подчинённый — он всем пятки лижет, а уж если он главный, то все обязаны лизать ему. И середины — не было. Никого не уважал Аракча, потому и его самого тоже не уважал никто. А за что уважать такого шакала?
Пользуясь удобным моментом — Жорпыгыл разрешил всем отдыхать ещё сутки, а уж затем разъезжаться по пастбищам, — Баурджин решил всё-таки прояснить для себя вопрос с поясом Кэзгерула. Ведь кто-то же его выкрал и потом передал посланцу Инанч-Бильгэ. Не сам же посланец украл пояс: в чужом роде, где ты никого не знаешь, украсть что-либо весьма затруднительно. Значит, ему кто-то помог? Кто? Наверняка что-то может знать Хульдэ, она вообще в кочевье все про всех знает, такой уж характер. Вот её и навестить… нет, не в ханской юрте, лучше так, на нейтральной почве.
Устроившись неподалёку от белой юрты Олонга, юноша примерно с полчаса старательно начищал сбрую — в конце концов она так заблестела, что глазам стало больно. И не зря старался — углядел, как выскользнула из юрты худенькая востроглазая девушка. Позвал:
— Эй, Хульдэ!
— Ой! — обернулась девушка. — Это ты, Баурджин. Рада тебя видеть.
— Я тоже. — Юноша подошёл ближе. — Куда направляешься?
— Олонг велел съездить в степь, нарвать маков — что-то ему плохо спится.
— Поехать, что ли, с тобой, прокатиться?
— А и правда. — Хульдэ явно обрадовалась. — Поехали! Вдвоём-то куда веселее.
— Подожди, я возьму лошадь.

Вдвоём, уж конечно, оказалось весело. Едва выехав за кочевье, оба всадника — Баурджин и Хульдэ — не сговариваясь, принялись громко орать песни, в основном короткие — «богино дуу». Начинал — так уж вышло — Баурджин, а Хульдэ, смеясь, подхватывала, отвечала.
— А дорога серою лентою вьётся, — пряча улыбку, старательно выводил юноша.
— А по дороге два всадника скачу-у-ут, — подвывала Хульдэ.
— И не по дороге, а по степи-и-и, — отзывался Баурджин.
— А степь широкая-а-а-а!
— Хоть год скачи — не объеде-э-э-шь!
— И год, и два, и три-и-и… Хоть девять ле-э-эт!
— Ах, хорош мой тэрлэк!
— Да и мой ничего-о-о!
— Ах, ещё б и пояс… Такой, как у анды моего-о-о… Красный!
— Красный… Постой. — Хульдэ сбилась. — Так ведь пояс-то у побратима твоего украли!
— Кто сказал?
— Да все кочевье говорило!
Баурджин ухмыльнулся:
— Да врали! Пояс-то до сих пор у Кэзгерула, вот посмотри, как приедем!
— И посмотрю! — Девчонка бросила на своего спутника быстрый взгляд. — Нет, правда?
— Да правда…
— Что ж тогда… — Хульдэ вдруг резко перевела разговор на другую тему. — Ой, смотри, какая трава густая! Вот бы пригнать сюда наших коров.
Ага! Эка невидаль — трава густая! Хитра девица, но и Баурджин не лыком шит. Придержал коня:
— Давай-ка, передохнем малость.
— Давай, — сверкнув глазами, охотно согласилась девушка.
Передохнуть решили основательно: расседлав коней, постелили на траву попоны, улеглись. Над головами в сверкающем синевой небе ярко светило майское солнце, пекло, жарило, и только лишь лёгонький, пахнущий горькой полынью ветерок иногда приносил прохладу.
— Жарко как. — Хульдэ подула себе на лоб.
— Да, жарковато, — согласно кивнув, Баурджин сбросил с себя халат, оставшись по пояс голым. — А ты? — посмотрев прямо в глаза девушке, тихо спросил он. — Ты что же не раздеваешься?
— Так никто не помогает, — лукаво улыбнулась Хульдэ.
И они прильнули друг к другу, и руки девушки заскользили по плечам и спине Баурджина… Дээли Хульдэ был распахнут вмиг и тут же отброшен в траву… куда затем полетела и вся остальная одежда…
— Я так хотел тебя! — прошептав, юноша погладил девичью грудь… живот, бедра…
Девушка застонала:
— Я тоже.
Их смуглые тела сплелись, и долгое время для двоих не существовало на земле никого и ничего, кроме вот этой степи, пахучей травы, разноцветных цветов и бездонно синего неба… Ну — и кроме самих себя, разумеется.
— Расскажи мне что-нибудь, — лежа на спине, Баурджин погладил прижавшуюся к нему девушку. — Вот, к примеру, про красный пояс… Ты как раз про него начинала.
— Слушай, а давай лучше про что-нибудь другое? К примеру, про то, как старый Олонг перепутал настой сонных трав с арькой? Очень смешно! Значит, дело было незадолго до…
— Про Олонга с удовольствием послушаю, — юноша улыбнулся, — но только как-нибудь в следующий раз. Сейчас мне про пояс любопытно. Ну, вот, как он мог пропасть — а потом вновь появиться? Чудеса какие-то, право слово!
— И дался тебе этот пояс…
Баурджин ласково поглаживал девушку по спине правой рукою, левой же мягко ласкал грудь…
— Да я и слышала про него лишь краем уха… Ох, Баурджин, я расскажу… обязательно расскажу… чуть позже…
Девчонка тяжело задышала и с силой приникла к юноше…
И снова сплелись тела, и снова мир казался маленьким и — вместе с тем — бесконечным, а в синем небе светило жаркое солнце.
— Я думаю, пояс каким-то образом похитил Хуридэн, — наконец пояснила Хульдэ.
— Хуридэн? — Баурджин удивился. — А ему-то это зачем?
— Не знаю. — Девушка передёрнула плечами. — Может, правда, и не он… хотя я думаю, что всё-таки он. Видишь ли, Хуридэн вдруг всерьёз собрался выкупить меня у Олонга и жениться. Думает, я такая дура, что выйду за нищего. Он об этом как раз и говорил, перед самым вашим отъездом, причём говорил смело, как о деле уже решённом. Только вот сейчас почему-то поутих. Думаю, ему сначала меня пообещали, а потом не выполнили обещание — и слава Тэнгри! Вот ещё не хватало — выйти замуж за толстощёкого неудачника Хуридэна! Мне и у старика неплохо — сытно и, можно сказать, вольготно… Вот только скучно, уж что есть, то есть. Ничего, скуку я как-нибудь и сама развею!
Хульдэ с хохотом взъерошила юноше волосы, совсем не по-местному светлые. Баурджин вдруг подумал, что у этой девушки и у ещё одной его знакомой, Гэмбикэ, есть одна общая черта — обе беспредельно циничны, аморальны (если здесь уместно применить такой термин) и весьма не глупы. Даже умны — вполне достаточно для того, чтобы управлять мужчинами, причём вовсе не обязательно эти мужчины должны быть их мужьями или родичами. Да уж, не слишком-то симпатичные качества… Хотя, с другой стороны, как обойтись слабым девушкам без ума и холодного расчёта? Да и люди они, при всех их недостатках, очень даже не плохие, все бы такие были…
— А потом я увидела красный пояс на посланце найманов, — помолчав, промолвила Хульдэ. — И, знаешь, даже не обратила внимания. Пояс и пояс, мало ли на свете красных поясов? Даже не подумала тогда. Только вот теперь, после твоих слов…
— Но ведь ты говорила о поясе очень даже неохотно, — юноша усмехнулся. — С чего бы?
— Чувствовала, что дело касается Хуридэна… и меня… Кстати, выдать меня за него замуж мог только старый Олонг.
— Ага… Уж не хочешь ли ты сказать, что это именно он и организовал кражу, чтобы — смешно сказать — досадить собственному пастуху? А в обмен на украденный пояс Хуридэну обещали тебя, да обманули вора?
— Не знаю, уж что ты там себе думаешь, — несколько обиделась девушка. — А только я тебе все сказала. Всё, что знала и о чём догадывалась.
Взяв из травы дээли, она запахнула его на груди и вдруг улыбнулась:
— Ну, что? Маки-то собирать будем?

Вечером молодых пастухов неожиданно позвали в ханскую юрту. Баурджин, войдя, поклонился и скромно уселся почти у самого входа, приберегая рядом место для побратима. Поблизости сидели Юмал с Кооршаком, Гаарча, Хуридэн, похожий на шакала Аракча и Гамильдэ-Ичен, изо всех сил напускавший на себя значительный вид — ещё бы, похоже, он здесь был самым младшим.
— Рад… рад что вы пришли в мою юрту, — прошамкал старик Олонг, подведённый под руки слугами. Узенькая седая борода старого хана тряслась, губы дрожали, а голос был тускл и бесцветен. — Я тихо говорю… стар уже, стар… А вы — молоды. И вам надо продолжить род… — Хан махнул рукой и закашлялся. — Пойду… дальше скажет мой сын Жорпыгыл. Слушайте его, как бы это говорил я…
Повернувшись, поддерживаемый слугами хан, шаркая ногами, ушёл на мужскую половину юрты. И тут же его место занял щекастый здоровяк Жорпыгыл. Оглядев всех, ухмыльнулся, спросил вкрадчиво:
— Слышали, что сказал хан? Да, парни, вам надо жениться. Могу вас обрадовать — род Серых Спин, откуда мы обычно брали невест, вот уже третий день кочует у наших пастбищ, к северу от озера Буир-Нур!
— Хур-ра! — радостно забурлили собравшиеся.
— Нам, знатным, — приосанившись, продолжал Жорпыгыл, — отцы присматривают невест с детства. Вы же — простолюдины, и должны будете добыть себе жён сами! Похитить, увести и сделать своей первой супругой! Вы знаете законы степи — если не сможете привезти невесту, вы не мужчины! Отправляйтесь сегодня же ночью, не мешкайте, разрешаю каждому взять в набег двух коней из тех табунов, что пасёте! Ну, что смотрите?
— Слава великому хану! — хором откликнулась молодёжь.

Они выехали в сумерках — светловолосый Баурджин, его лучший друг и побратим Кэзгерул — синеглазый, с пепельными длинными волосами, развевавшимися за спиной, словно конская грива, добродушные здоровяки Юмал и Кооршак, светлоглазый умник Гамильдэ-Ичен — самый младший из всех, ему ещё не исполнилось и четырнадцати. За ним — тощий хитрый чёрт Гаарча с толстощёким Хуридэном, возможно — вором. Ну и ещё Аракча, злой, мрачный — он и сейчас хмурился да гнусно ругался про себя, а на кого — неизвестно. Впрочем, догадаться было можно… да неохота. Больно оно надо, догадываться, что там думал себе злобный шакалёнок Аракча! Пусть себе думает, главное, чтоб не вредил, не подличал. Ну а если уж начнёт подличать, так получит в ответ, как того и заслуживает!
Их путь лежал травянистой медвяной степью, меж синими сопками и голубой блестящей рекой, под высоким быстро темнеющим небом. Уже светила луна, и россыпи звёзд отражались в тёмной воде озера маленькими сверкающими светлячками. Пахло озёрным илом, засохшим конским навозом и травами. Воздух был свеж и прозрачен, кони сильны, а друзья казались надёжными. Что ещё нужно сыну степей? Только черноокая дева, что уже очень скоро станет его первой женой!
— Ох, думаю, непростое это дело, братцы, — всю дорогу сомневался Гаарча. — Не надо бы так, с наскоку. Сперва бы присмотреться — а то вдруг какая уродина попадётся?
— Это ты правильно сказал, — обернувшись, поддержал Кэзгерул Красный Пояс. — Не глядя чего ж кидаться? Верно, анда?
— Верно, — отозвался едущий рядом с побратимом Баурджин. — Думаю, мы сегодня приедем, затаимся, завтра посмотрим на дев. И к вечеру их — того. Похитим.
— Только смотрите, друг у друга девок не отбивать! — опасливо заметил Гаарча.
— Ага, — хохотнул Хуридэн. — Как их там различишь, в темноте?
Хуридэн… Баурджин искоса посматривал на парня и все думал — спросить того или нет про украденный пояс. И решил покуда не спрашивать, не тот был момент.
Бескрайняя степь стелилась под копытами коней пахучими травами, и горячий, прилетевший из знойной пустыни ветер куда-то гнал невесомые кругляки перекати-поля. С чёрного неба на скачущих парней равнодушно смотрели звезды. Залитая серебряным светом луны степь казалась морем, а чернеющие впереди сопки — неизведанными островами, полными тайн и чудес.
Парни ехали всю ночь. Эх, и здорово же было нестись вот так, по серебристой от лунного света степи под звёздным ночным небом, чёрным бархатом накрывавшим сопки! Да есть ли что лучше для юношей, чем ветер в лицо, удалой конь да верные друзья рядом?! Любо, братцы, любо!
Баурджин, как и все, тоже испытывал в этот момент какое-то ирреальное, ничем, казалось бы, не объяснимое счастье, всей душой упиваясь этим ночным рейдом, этим небом, серебряной луной, звёздами и, конечно же, степью.
— Хэй-гэй! Мы красные кавалеристы…
Юноша запел было, но тут же подавился попавшей в открытый рот мухой. Брезгливо сплюнув, обернулся и жестом поторопил остальных — показалось, будто бы парни уж слишком отстали.
— Там, за сопками, — летние пастбища Серых Спин, — показал вперёд Кэзгерул. — Предлагаю заночевать — не стоит идти в темноте через сопки, вполне можно угодить в какой-нибудь овраг и переломать лошадям ноги.
Баурджин и все остальные вполне согласились с таким утверждением, только лишь Аракча, по своему обыкновению, что-то ворчал себе под нос до тех пор, пока не уснул. Спали здесь же, в траве, стреножив коней и подложив под головы седла. Бескрайняя степь была сейчас мягкой постелью путников, а покрывалом — высокое звёздное небо.
Они проснулись, когда красный восход уже окрасил траву огненным светом. Багряные сопки отбрасывали длинные чёрные тени, было зябко, но, судя по обильной росе, день ожидался погожим, солнечным, тёплым.
Баурджин проснулся первым… ан, нет, первым был всё ж таки Гамильдэ-Ичен. Да что там первым — мальчишка, похоже, вообще не спал, а сидел вот так, устремив взгляд светлых серо-голубых глаз куда-то вдаль, и мечтал.
— О чём задумался, братец? — улыбнулся ему Баурджин.
— Судя по глупой улыбке — не иначе как о невесте! — прокомментировал Аракча и похабно захохотал.
— А ты помолчал бы! — вскинулся Гамильдэ-Ичен. — Не очень-то тебя тут кто спрашивает.
— Цыц! — шикнул на обоих десятник. — Некогда спорить, давайте живо по коням!

И вновь под копытами степь, и пряный запах трав, и в лицо — жёсткий горячий ветер. А впереди — высокие сопки, горы, издалека казавшиеся синими, а ближе вдруг ставшие разноцветными — коричневыми, тёмно-багряными, красными.
— Поедем оврагами? — обернулся Кэзгерул Красный Пояс.
Баурджин улыбнулся побратиму, кивнул. Свернули, спустились в овраг и — уже скрытно — поехали дальше, пока не достигли покатого склона сопки, поросшего густой травой и цветами — анютиными глазками, ромашками, трёхцветными луговыми фиалками, сине-красным иван-чаем, голубыми колокольчиками и васильками, розовым сладким клевером. Внизу, на склоне, паслось тучное стадо коров, было слышно, как лаяли сторожевые псы. Делать нечего, пришлось обходить, таясь по оврагам, меж сопками, в высокой траве.
Баурджин с Кэзгерулом, как и многие из тех, кто постарше, прекрасно понимали всю условность происходящего. Ну, естественно, Жорпыгыл вчера не искал никаких монголов, а с немногочисленной свитой ездил именно к Серым Спинам. Как говорится, у вас — товар, у нас — купец. Вот и договорились, и наверняка уже все предупреждены, и не стоило таиться. Нет, всё-таки стоило — обычай такой, да и красиво, одно слово — романтика.
Как и положено, парни подкрались к кочевью с подветренной стороны, чтобы не учуяли псы. Залегли, спрятав в кустах лошадей, укрываясь в траве, подползли ближе… Ага, вот они, девки! Невесты!
Девушки в красивых шёлковых дээли — видать, нарочно принарядились ради будущих женихов — поджав под себя ноги, сидели рядком и катали в войлок белую овечью шерсть, делая вид, что полностью поглощены работой. Ага, а одёжка-то — как раз для такого труда!
Парни подползли ближе, с интересом всматриваясь в невест.
— А они ничего, — возбуждённо шепнул на ухо Баурджину Гамильдэ-Ичен. — Работящие. А на лицо мне во-он та, крайняя, больше всех глянется. Нет, честное слово! Я б на ней женился бы! Только вот как именно её выкрасть?
В этом Баурджин никак помочь не мог — все девчонки на лицо казались одинаковыми. Одинаковые причёски «крыльями», одинаковые белила, брови одинаково подсурьмлены эдакими пикантными загогулинами, глаза — и те одинаковые, узкие. Да уж, поди тут разбери, которую красть?
Впрочем, кроме умника Гамильдэ, никто больше подобными сомнениями не страдал, ясно всем было — нужна первая жена, а значит, нужно брать. Любую, какая под руку повернётся, тут уж не до жиру, да и не выберешь. Да и не нужно! Положа руку на сердце, к чему столь тщательно выбирать первую в жизни жену?! Уж вторую, третью, четвертую — и сколько там ещё? — можно выбирать куда как лучше. И по расчёту, и — кому повезёт — по любви. И не только жён, но и наложниц. А первая, она и есть первая, пристрелочная, так сказать. Всё равно, ведь не очень-то скоро разберёшь — какая она? Если умна окажется — будет главной женой, верной помощницей мужа во всех делах, ну, а ежели дура… ей же хуже. Правда, если красивая и дура — это одно, а если одновременно дура и некрасивая — так это совсем другой коленкор выходит.
— Ничего, парни, — с улыбкой прошептал Кэзгерул. — Хватит ещё на наш век красавиц, а уж эти-то — чёрт с ними — какие уж попадутся, не драться же из-за них в самом деле!
Баурджин решил так же, кивнул парням — мол, самое время вскочить на коней, да ворваться в становище, налететь с молодецкой удалью, бросить красавиц невест через седло, украсть, увести, взять в жены! Эх…
Юноша уже приподнялся, напряжённый, словно натянутая тетива, готовый в любую секунду — вот, хоть сейчас — сорваться, метнуться, мчаться…
Как вдруг где-то невдалеке послышался стук копыт — кто-то ехал. Парни, как по команде, повернули головы. Верхом на гнедой кобыле, усевшись в седло по-пижонски, боком, приближалась молодая девушка в синем дээли, узких шерстяных штанах и красных сапожках-гуталах, с распущенными по плечам волнистыми темно-каштановыми волосами. Вот уж что ни в какие рамки приличия не лезло! Никак не позволительно юным девушкам вот так вот разъезжать — нахально, с непокрытой головой, с неприбранными волосами… Ну и ну! Не девка, а просто-напросто оторва какая-то! Наглая, как японский танк! Да, и за спиной её торчал охотничий лук.
— Привет, девчонки! — оторва спрыгнула наземь и улыбнулась. — Никак женихов ждёте, клянусь Христородицей!
Слава Богу, хоть христианка, не язычница. Можно сказать — своя. А она вообще-то ничего, красивая. Только уж больно наглая.
— О, явилась, наконец, Джэгэль-Эхэ! И где только тебя черти носили?
— По оврагам с красивыми парнями, — нагло отозвалась девчонка и, состроив ехидную гримасу, поинтересовалась: — Что, завидно?
— Да ну тебя к дьяволу, Джэгэль-Эхэ! И как тебе только не стыдно говорить такие слова?
— Ой-ой-ой! Кого это я слышу? Не тебя ль, разлюбезная Кайгили, застукали на дальнем пастбище с одним слугою?
— Молчи! Молчи, ведьма! — та, которую назвали Кайгили, тоже не уродина, вскочила и угрожающе замахала руками.
— От ведьмы слышу. — Джэгэль-Эхэ отклонилась назад и смачно плюнула прямо в лицо Кайгили.
— Ты смотри! — восхищённо удивился в траве Кэзгерул. — Ведь попала! Вот это баба!
— Да уж, — заворчал Юмал. — Не хотел бы я иметь такую жену. А ты, Гамильдэ?
— И я б не хотел! Плюнет ещё в глаз — вовек не отмоешься.
А между тем назвевавшая было у юрты — гэра — ссора как-то сошла на нет: бормоча какие-то ругательства, Кайгили предпочла усесться обратно.
— Ага! — прищурившись, усмехнулась оторва Джэгэль. — Струсила? Ну, кто ещё желает что про меня сказать? Предупреждаю, ударю сразу с ноги — вы ж знаете, я хорошо умею драться. Ну?
Девки прикусили языки — видать, и в самом деле знали, а, может, кое-кто уже и попробовал силу удара Джэгэль-Эхэ.
Оторва засмеялась:
— То-то! Значит, женихов ждёте…
— Тебе-то что?! И ждём! — вступилась за подруг красивая темноглазая девушка, статная и высокая. Кэзгерул при виде её незаметно вздохнул. И в самом деле — неплохая была девчонка…
— Не хочу с тобой ругаться, Курукче, — Джэгэль-Эхэ засмеялась.
— Ага, с ней, значит, не хочешь? А тебе вообще какое дело, кто тут кого ждёт?
— Да ладно, Айкиче, я разве против? Только у тебя ведь четверо детей, и все от разных. Не помешают счастливому браку? Ну, хотя б один был иль два — ещё куда ни шло, ну — трое… Но четверо!
— Мх… Змея! — выкрикнула униженная Айкиче — довольно-таки смазливая на вид девка. — Завидуешь чужому счастью, гадюка?
— Ага, нашла чему завидовать? Где оно у вас, счастье-то?
— У нас-то он будет, а вот у тебя — вряд ли. Никто тебя не возьмёт, Джэгэль, как бы ты ни старалась!
— Да и не надо! Ходить за мужем, варить пищу со старыми бабками, утирать сопливые носы — разве это счастье? — Джэгэль-Эхэ обидно расхохоталась и подбоченилась. — Если так — мне такого не надо!
— Ну и баба! — укоризненно прошептал Гамильдэ-Ичен. — Не баба — а сатана!
— Да уж, — поддержал его Гаарча. — Такая дьяволица ни за что замуж не выйдет. Кто возьмёт-то? А и возьмёт, так живо выгонит.
— Чтоб вы понимали! — Баурджин счёл необходимым заступиться за девушку. — Рассуждаете как типичные обыватели! Такие, как она, дирижабли на северный полюс водят, океанские корабли, паровозы, ну, или, на худой конец, трактор, как знаменитая Паша Ангелина! А вы говорите!
Истовая отповедь юноши, увы, осталась без ответа — большинство её просто не расслышали, ведь сказано всё было шёпотом, ну а кто расслышал, тот ни черта не понял.
Между тем нахалюга Джэгэль-Эхэ, похоже, вовсе не собиралась куда-то уезжать. По-прежнему всех подзуживала — развлекалась, а может быть, искала ссоры.
— Ты тут про детей говорила, Джэгэль? — пробасила, поднявшись на ноги, столь дородная женщина, что перед ней не только худышка Джэгэль-Эхэ, но и кое-кто покрупнее, к примеру, сам Баурджин или его анда Кэзгерул Красный Пояс, выглядели бы как броневички на базе «Эмки» против многобашенного танка Т-35. Мощная, с огромной — арбузами — грудью, высокая, словно скала, но вся какая-то ладная, ухватистая, с добрым широким лицом и аккуратно заплетёнными в две толстые косы волосами, женщина эта — нет, всё же девушка — явно производила впечатление, и не нахалке Джэгэль было с нею тягаться.
— Да, Алса-Буик, — скромно кивнула оторва. — Именно про них я и говорила.
— И ты не права, сестрица. — Алса-Буик укоризненно покачала головой. — Ещё никогда ни одному багатуру или даже хану не мешали чужие дети от первой жены! Благородный муж никогда, ни за что на свете не будет укорять за это любимую женщину, коли уж взял её замуж. А детей её будет воспитывать, как своих родных, — именно так гласят законы степи!
— Да я знаю. — Джэгэль-Эхэ отмахнулась.
— Чего ж тогда тут выступаешь? Ищешь хорошей драки? Может, со мной подерёшься?
— С тобой не буду, сестрица Алса-Буик. Не имеет смысла.
— Вот то-то! Тогда что ты стоишь, садись с нами, скоро явятся женихи… а может… — Великанша окинула быстрым взглядом округу и понизила голос. — А может, они уже и сейчас здесь. Слушают вас, да промеж собою смеются — мол, эвон, каковы ж дурищи!
— Вот это женщина! — восхищённо поцокал языком Кооршак. — Вот это красавица! И какие разумные речи говорит — видать, она к тому ж и умна. Вот бы такую украсть — так ничего б и в жизни не надо!
— Нет, Кооршак, дружище, тебе её ни в жисть не увезти!
— Это почему же?
— Хребет у лошади переломится!
— А ну вас, дуралеев. Все б вам смеяться!
Между тем Джэгель-Эхэ, видать, надоело-таки препираться — подозвав лошадь, она живо вскочила в седло, немного отъехала и вдруг обернулась:
— Хочу сказать — зря наши убрали дозорных с сопок! Ждёте женихов? Хорошее дело… Только не дождаться бы на свою голову кого другого! Говорят, в степях видели тумены монголов!
— И что из того? — усмехнулась Курукче. — Что монголам до нашего скромного кочевья? Здесь даже добычи никакой нет. Не считая нас с вами, верно, девушки?!
Девчонки разом захохотали.
— Смейтесь, смейтесь, дурищи! Как бы не пришлось потом плакать, — презрительно сплюнув, Джэгэль-Эхэ дёрнула поводья коня и понеслась к сопкам.
— Ну, и мне, пожалуй, пора! — Баурджин решительно пополз к лошадям.
— Во даёт! — испуганно-восхищённо прошептал Кэзгерул Красный Пояс. — Неужели на ту сатану польстился?!
Кооршак ухмыльнулся:
— А я всегда говорил — смелый человек наш нойон Баурджин! Очень смелый, очень…
Юноша гнал коня, стараясь держаться в тени сопок — не очень-то ему хотелось, чтобы своенравная девчонка заметила его раньше времени, ведь, кто знает, как она тогда себя поведёт? Может, возьмёт да и скроется где-нибудь? Ищи её потом, вовек не найдёшь!
А Джэгэль-Эхэ неслась, казалось, вовсе не разбирая дороги, бросая коня через русла ручьёв и неширокие балки. Баурджин-Дубов тоже подогнал коня, он давно заметил, что кочевники любили по всякому поводу пускать коня вскачь, видать, нравилось нестись… Какой же монгол не любит быстрой езды? Летела прямо в лицо цветочная пыльца, какие-то колючки, мошки, ещё какая-то хрень, юноша внимательно смотрел вперёд — по такой езде можно было запросто сломать себе шею. Ну и девчонка! Физкультурница, ититна мать, «Трудовые резервы». Вот это гонит! И куда, спрашивается, спешит? На тот свет, что ли, торопится?
Баурджин оглянулся — они отъехали уже довольно далеко от кочевья, так что почти скрылись из виду юрты-гэры, лишь маячило за чахлыми кустами жующее коровье стадо. Юноша посмотрел вперёд и удивлённо округлил глаза — девчонка исчезла! Ну, вот только что она была — и нету! И куда она могла деться? Угодила на полном скаку в какой-нибудь овраг, сломав коню ноги, а себе — шею? На всякий случай Баурджин ещё немного проехал по степи дальше, внимательно вглядываясь в траву, и уже только потом, не обнаружив ни коня, ни всадницы, ни оврагов, решительно свернул в сопки, кое-где поросшие приятственно-зелененьким редколесьем — небольшие дубки, корявые сосны, орешник. К вершине сопки, петляя между деревьями и большими серыми валунами, вела узенькая тропинка, по которой и поскакал юноша, пристально шаря глазами вокруг. А ничего интересного пока не было! Одни камни, кусты да деревья. Нет, конечно, ежели б Баурджин-Дубов был в душе поэтом, он мог бы назвать деревья «одиноко стоявшими великанами, до боли грустно машущими своими корявыми лапами-ветками, словно в напрасном ожидании исчезнувшей когда-то давно любимой», а камни — вот эти вот дурацкие валуны — к примеру, обозвал бы «огромными скульптурами, словно выточенными гигантской стамеской мастером-ветром», а вот эти желтоватые кусты — кажется, жимолость — сравнил бы, сравнил бы, сравнил бы…
— Эй! — раздался откуда-то сверху насмешливый голос. — Уж не за мной ли гонишься, парень?
Вздрогнув, Баурджин поднял голову и увидал на вершине большого серого валуна, который он только что столь красочно описывал в своих мыслях, ту, за которой гнался.
— Именно за тобой! — улыбнулся юноша. — Хочу взять тебя в жены!
— Ого! — Девчонка совершенно искренне расхохоталась. — В жены?! Меня?! Не пришлось бы потом пожалеть!
— Так ты согласна?
— Честно сказать — не знаю, — призналась Джэгэль-Эхэ. — Чисто внешне ты мне, в общем, нравишься… По крайней мере, пока. Но, пожалуйста, не думай, что я так легко соглашусь!
Юноша улыбнулся:
— Может, слезешь отсюда?
— Может, и слезу. — Джэгэль-Эхэ поудобнее улеглась на живот. — А может, и нет. Может, мне здесь нравится лежать? Кто ты такой, чтобы мне приказывать?
— Я не приказывал, — покачал головой Баурджин. — Просто попросил. Как равный — равную.
— Хорошо сказал! — Девчонка одобрительно улыбнулась и спросила: — А сколько тебе лет?
Юноша задумчиво почесал подбородок:
— Точно не знаю. Может, шестнадцать, а может быть, восемнадцать. Не помню. А что, это для тебя так важно?
— Странный ты какой-то. — Джэгэль-Эхэ окинула парня пристальным и несколько даже подозрительным взглядом. — Клянусь Христородицей, странный! Обычно все хорошо помнят, когда они родились — я, например, в год тигра, — и все всегда все про всех знают. А ты не только не помнишь, когда родился, но и про меня, вероятно, ничего такого не слыхал.
— Не слыхал, — качнул головой Баурджин. — Даже имени твоего не знаю.
— А на что тебе моё имя?
— Ну, как же! Я ж всё-таки жениться на тебе собрался. Как же без имени-то?
— Жениться он собрался, смотрите-ка. — Девушка усмехнулась. — А меня ты спросил?
— Так вот, спрашиваю. Да слезай ты оттуда, давай лучше по степи прокатимся или так, здесь погуляем.
Джэгэль-Эхэ ещё немного поломалась, давая понять, что «не на такую нарвался» и «видали мы таких женихов», а затем, ловко спрыгнув со скалы, свистом подозвала лошадь.
— Ну, поехали, — прыгнув в седло, девчонка словно бы невзначай пригладила ладонями волосы. — Хотя бы о себе мне расскажешь, а то я ведь совсем не знаю, кто ты такой?
— Как и я. — Баурджин тихонько рассмеялся. — Рассказывать обо мне недолго: ни кола, ни двора, да и конь, что подо мной, не мой — ханский.
— Какой же мне смысл выходить замуж за бедняка?
— Так это я пока бедняк, а вскоре — кто знает? В недавней войне с кераитами был назначен десятником.
— О! — Джэгэль-Эхэ насмешливо прищурилась. — Велика должность!
— Все когда-то с чего-то начинали, — ничуть не смутился юноша. — Вот ты, например, с чего?
— Я — по-разному. — Девушка резко оборвала тему, и Баурджин понял, что спросил что-то не то. Что-то такое, что девчонке почему-то совсем не хотелось вспоминать. Он улыбнулся:
— По-разному — так по-разному! Что, поскачем наперегонки во-он до того саксаула? Айда?
— Айда! — тряхнув головой, Джэгэль-Эхэ погнала лошадь с такой скоростью, что юноша вынужден был о-очень о-очень напрячься, чтобы её хотя бы чуть-чуть догнать, а уж о том, чтобы перегнать, не шло и речи.
— Ну, что? — Девушка насмешливо оглянулась. — Так и будешь тащиться, как старая скрипучая телега?
— Зато ты летишь, словно птица, — ничуть не обиделся Баурджин. — Хотя, конечно, могла бы и подождать.
— Так мы ж вроде наперегонки договаривались?
Юноша рассмеялся и тут же предложил больше не устраивать скачки, а просто проехаться рядом по степи или вот здесь, в сопках. Джэгэль-Эхэ улыбнулась, на этот раз вполне открыто, без всякой насмешливости. Ох, какая у неё была улыбка! Как яркий солнечный лучик, прорвавшийся сквозь тяжёлые дождевые тучи к земле, как лунная дорожка на тёмной глади воды, как семицветная радуга в дрожащем небесном мареве.
— Зубы твои, как жемчуг, — в полголоса произнёс на ходу Баурджин. — А губы — как розовые кораллы.
— Интересно как ты говоришь, — обернулась девушка. — Сам придумал?
— Нет, — честно признался молодой человек. — Это чьи-то стихи, а вот чьи — хоть убей, не помню.
— И не надо. — Джэгэль-Эхэ опустила очи. — Ты это так произнёс… как будто сам и придумал. Пусть так и будет, ладно?
Баурджин улыбнулся, чувствуя, как сердце начинает петь, а в душе поднимается кипучая радость. Ишь как заговорила Джэгэль-Эхэ! Если так и дальше пойдёт дело…
— Спустимся вниз, к реке? — предложила девушка. — Там такие красивые места! Прозрачная — видно дно — вода, зелёные деревья, кусты… И тишина. Лишь только слышно, как плещут о песчаный берег волны.
— Знаешь что, Джэгэль? — пустив коня рядом, Баурджин взял в свою ладонь девичью руку. — Мне кажется, ты тоже могла бы сочинять стихи!
— А может, я их и сочиняю? — Джэгэль-Эхэ хохотнула, но руку не выдернула, и потенциальный жених счёл это добрым для себя признаком.
Ближе к реке вьющаяся меж камней и деревьев тропа расширялась, так что по ней смогли бы проехать в ряд три, а то и четыре всадника, причём — не касаясь друг друга. Жаркое солнышко ласково светило из-за зелёных веток, отчего лучи его тоже казались какими-то зеленоватыми, искрящимися, радостными. В кустарниках ласково пели птицы, перескакивали с дерева на дерево белки, высоко-высоко в лазурном небе, неподвижно расправив крылья, парил коршун. Пахло утренней свежестью, хотя было уже далеко не утро, порывы лёгкого ветерка приносили из степи сладковатый запах клевера, от реки явственно несло прохладой.
Шум потока все приближался, становился отчётливее, слышнее, и вот уже за зелёными кронами заблестела широкая полоска воды. Немного проехав вниз по течению, Баурджин и Джэгэль-Эхэ очутились на заливном лугу, полном изумрудно-зелёной травы и цветов: сине-голубых колокольчиков, лимонно-жёлтых купальниц, разноцветных фиалок, медуниц, васильков.
— Славно как! — оценил красоту Баурджин. — Нет, в самом деле, славно! Давай здесь остановимся, Джэгэль.
Девушка придержала коня:
— Я только что хотела сама тебе это предложить.
Пустив лошадей пастись неподалёку, молодые люди завалились в траву, глядя в высокое небо. Привстав, Баурджин сорвал крупный тёмно-голубой василёк, протянул девушке — смотри, мол, какой красивый. Та улыбнулась и, повернув лицо к юноше, пристально посмотрела ему в глаза:
— Какой ты… Необычный… Светлый. У тебя всегда такие волосы или просто сейчас выгорели на солнце?
— Всегда такие. Не нравятся?
— Нравятся…
В блестящих карих глазах степной красавицы плясали золотистые чёртики, рот был полуоткрыт, и меж нежными коралловыми губами сверкали ослепительно белые зубы.
— Какая ты красивая! — искренне восхитился Баурджин и, обняв девушку, поочерёдно дотронулся губами до её щёк, а затем — нежно-нежно — поцеловал в губы, в любой момент ожидая отпора — не всякой кочевнице нравился жаркий вкус поцелуя. Нет, вроде бы обошлось, не вырывалась… скорее даже, наоборот…
— Сделай это ещё раз! — обнимая парня за шею, прошептала Джэгэль-Эхэ. — И ещё… ещё… ещё…
Сбросив свой дээл, Баурджин размотал пояс, стягивающий дэли девушки. Размотал, распахнул, обнажив стройное бронзовое тело — атласные плечи, высокую тугую грудь с коричневыми сосками, плоский живот с пленительною ямочкой пупка… Юноша осторожно накрыл губами упругий сосок… затем — второй, потом потянулся к пупку… и, захватив руками узкие шерстяные штаны Джэгэль, стянул и их, отбросив далеко в траву… Куда тут же полетела и остававшаяся на нём одежда…
И тугой комок тесно переплетённых тел покатился по мягкой траве к реке… вот — остановился, замер… И щекочущие девичьи руки застыли на спине юноши, карие, с золотистыми чёртиками, глаза, закатились, а из пухлых розовых губ вырвался стон…

— Только ты не думай, что этого достаточно для нашей с тобой свадьбы! — пригладив растрепавшиеся волосы, предупредила Джэгэль-Эхэ. — Это мы просто так, познакомились.
— Ну, ясное дело, познакомились, — с самым серьёзным видом кивнул Баурджин, чувствуя, как внутри него совершенно истерически смеётся Дубов.
Ещё бы не смеяться! Как-то совершенно по-другому представлял себе генерал угнетённых женщин Востока, вовсе не такими… э-э-э, так сказать, сексуально раскрепощёнными. А с чего б им такими не быть, когда никого не шокирует, если мужчина берет в жены девушку… то есть уже далеко не девушку… с ребёнком, а то и двумя-тремя. Берет и воспитывает её детей, как своих! И это здесь в порядке вещей! И никаких маразматических кликуш — старых дев, никаких парткомов, никаких «а что люди скажут»! А что люди скажут? Одобрят только, а некоторые ещё и позавидуют, если жена умна, добра и красива. А что у неё при этом от кого-то ребёнок, и не один — так это её личное дело. Если мужчина может себе позволить… гм-гм… несколько развлечься, то, чёрт побери, почему этого права должна быть лишена женщина? Потому что — хранительница очага! Именно так ответил бы на этот вопрос замполит Киреев. Ответил бы со всей убеждённостью, со всей марксистско-ленинской правотой. Фарисей! Именно так, кажется, такие нехорошие люди именовались в Библии? Или — ханжа — так попроще будет. Насколько представлял себе Дубов, та необычайная свобода нравов, что царила в степных кочевьях, вовсе не мешала женщинам, выйдя замуж, быть охранительницами очага и надёжной опорой мужа. Ах, славные какие обычаи! И какие женщины, какие девчонки! Независимые, сильные духом и телом, воительницы. Потому, наверное, и не очень-то прижились у кочевников многие обычаи мусульманства — ну-ка попробуй надень на таких баб паранджу! Они сами её на кого хошь наденут! Славно! Очень это все Баурджину-Дубову нравилось, хоть и — что греха таить — смущался сейчас генерал собственных откровенных мыслей, уж больно неожиданными они для него — товарища, между прочим, партийного — были. Ну, как бы сказал замполит Киреев — морально-бытовой разложенец, вконец опустившийся тип, что уж тут говорить! Давно пора вызвать на партбюро да пропесочить, так чтоб мало не показалось. За аморалку-то, товарищ генерал, не только какой-нибудь звезды с погона можно лишиться, но и — в особо запущенных случаях — партбилет на стол положить!
— О чём задумался? — Джэгэль-Эхэ погладила юношу по плечу. — Знаешь, у тебя такие глаза сейчас были… Не знаю даже, как и сказать? Словно бы ты смотрел внутрь себя.
— Туда и смотрел, — улыбнулся Баурджин. — А ты неглупая девушка, Джэгэль.
— Я умная.
— Что же ты так себя ведёшь? Ой, извини… Просто я видел кое-что утром в вашем кочевье…
— А! — Девушка засмеялась. — Я так и знала, что вы за нами подсматривали.
— Ну, не бросаться же на первых встречных.
Джэгэль-Эхэ почесала кончик носа — надо сказать, довольно изящного — и напомнила:
— Как же я там себя вела?
— Понимаешь… Это, конечно, твоё дело, но, мне кажется, ты слишком уж противопоставляла себя другим, обществу!
— Это эти-то дуры — общество?!
— А у тебя есть другое?
— Нет… Слушай, а ты вообще не дурак.
— Спасибо. — Юноша шмыгнул носом. — Ишь как мы с тобой отвешиваем друг другу комплименты. Прям как в той басне — «кукушка хвалит петуха, за то что хвалит он кукушку».
— Никогда не слышала такой поговорки.
— Ничего, услышишь ещё, какие твои годы?
— Знаешь что, Баурджин? — Девушка приподнялась на локте. — А давай искупаемся.
— Давай…
И оба, пробежав по шёлковой высокой траве, с разбегу бросились в реку, поднимая жемчужно-пенные брызги. Вода оказалось тёплой, приятной и такой прозрачной, что виден был и песок на дне, и чёрные, затянувшиеся зеленоватым илом коряги, и самые мелкие камушки.
— Ух, здорово как! Давай до того берега?
— Давай, поплыли…
Не столь уж и широка была река в этом месте, но всё же, пока плыли, утомились, вылезли отдышаться и долго сидели на песке, тесно прижавшись друг к другу.
— Джэгэль-Эхэ, — погладив девушку по спине, прошептал Баурджин, — тебе кто-нибудь говорил, что ты очень славная?
Джэгэль-Эхэ фыркнула:
— Говорили и не раз… Ой, шучу, шучу! Ты — первый!
— Можно, я тебе ещё раз поцелую… всё твоё тело…
— Зачем ты спрашиваешь?
И снова страсть, вспыхнув, словно сухая трава, охватила обоих, заставив остатками разума искать укромное место — мало ли, кто мог появиться на том берегу реки… или на этом. Они укрылись в жёлтых кустах жимолости и любили друг друга долго, страстно и нежно, так, что маячивший в небе коршун, словно устав завидовать влюблённым, камнем полетел вниз…
— А ведь его кто-то подстрелил! — проследив падение птицы усталым взглядом, встревожилась Джэгэль-Эхэ. — Ну да! Видишь, как он кувыркается? На добычу так не падают.
— Зачем стрелять в коршуна? Это же не дичь.
— Не знаю, — девушка зябко повела плечом, — может, на спор? Знаешь, наверное, хорошо, что мы сейчас здесь, в кустах…
— Конечно, хорошо, — жёстко прошептал Баурджин. — Взгляни на тот берег!

Он сам приподнял ветку… На противоположном берегу, на том самом, прокрытом цветами лугу, виднелись трое всадников на сытых конях. Ещё двое, спешившись, деловито арканили лошадей Баурджина и Джэгэль-Эхэ.
— Что они творят? — возмущённо прошептала девушка. — Эх, жаль, у меня нет с собой лука!
— У нас вообще с собой ничего нет, — шёпотом напомнил Баурджин. — Даже одежды!
Между тем чужаки заарканили-таки оставленных коней и, подобрав брошенную купальщиками одежду, неспешно поехали вдоль берега, держа наготове длинные боевые луки. Нет, эти всадники отнюдь не были простыми скотоводами: о том неопровержимо свидетельствовали их латы из крепкой воловьей кожи, тяжёлые сабли в красных сафьяновых ножнах и сверкающие на солнце шлемы. Точно такие же рисовали на картинках, изображающих древнерусских богатырей: Илья Муромца, Добрыню Никитича и прочих.
— Нас ищут, — выдохнула Джэгэль-Эхэ. — Господи Иисусе, как хорошо, что мы с тобой…
— Да, — кивнул Баурджин. — Хорошо, что мы вовремя спрятались. А представь, сидели бы сейчас на песке, как цуцики? Не успели бы и убежать — стрела быстрее. Как ты думаешь, кто это?
— Думаю, монголы… Какой-нибудь тайджиутский род. Нам повезло, что они язычники и почитают воду. Так бы, может, тоже решили б поплавать.
— А если б нас увидели купающимися?
— Убили бы, в том никаких сомнений. Однако что толку болтать, когда нужно действовать!
Ой, как нравилась сейчас Баурджину-Дубову эта степная барышня! Как она была собрана, деловита, как чётко рассуждала и строила планы, ничуть не паникуя, не стеная, не плача.
— Действовать? — не отрывая взгляда от монголов, тихо переспросил юноша. — Предлагай как. Имей в виду, у нас нет оружия, коней, мы наги и беззащитны.
— Наги — да, — усмехнулась девчонка. — Но не беззащитны. Главное — у нас есть ум и решительность, а оружие… Оружием в случае надобности может стать и простая палка или даже голые руки. Вот лошади — это да. Без них нам придётся туго.
— Пошли?
Баурджин хорошо понимал, что вообще-то дела их плохи, но вот понимала ли это девчонка? Похоже, что не совсем, слишком уж была беспечна. Хотя… всё же — нет. Не беспечна — бодра и деятельна. И весела — этого уж никак не отнимешь.
— Предлагаю всё же переправиться на тот берег, — промолвила Джэгэль-Эхэ. — Там всё-таки наши, а здесь чужая земля. Да! — Она вдруг встрепенулась. — Наши! Надо их предупредить! Скорее!
— Бежим!
Подождав, пока монголы скроются из виду, молодые люди бесшумно вошли в реку и, переплыв её, быстро поднялись в сопки. Прячась за деревьями и кустами, они со всей осторожностью отправились дальше, в любой миг готовые затаиться, приникнуть к земле или толстому стволу дерева. Один раз он чуть было не нарвались на небольшой монгольский отряд — очевидно, тот же самый, чьи воины только что шатались по берегу реки.
— Один десяток, два… — спрятавшись за валуном, тихонько считала девушка. — Четыре… пять… десять — сотня! Сотня! Похоже, это какой-то разведывательный отряд.
Сопки скоро кончились, а с ними — и уверенность в хоть какой-то защите. Перед беглецами лежала степь — бескрайняя и ровная, как стол — уж здесь не затаишься, не спрячешься, видно все как на ладони, и, главное — издалека. Были бы кони — можно было бы и не очень опасаться погони, а так…
Юноша скосил глаза:
— Что будем делать?
— И всё равно, надо идти! — закусив губу, упрямо произнесла Джэгэль-Эхэ. — Пусть мне не все нравится в моём роду, но это — мой род, моё кочевье, и другого у меня пока нет. И, клянусь, мне вовсе не всё равно, что станет с людьми Серых Спин! Идти! Конечно же, идти! Выбирать нечего.
— Боюсь, что уже поздно. — Баурджин показал рукою вперёд.
Там, у самого горизонта, поднимался высоко в небо густой чёрный дым.

Глава 12 
Девчонки 
Лето 1196 г. Восточная Монголия 

С древних дней у нас, хонгхиратов,
Были прекраснощёкие жёны,
Красивые миловидные дочки,
Всегда были прелестные внучки
И красивые девушки.
Л. Данзан. Алтан Тобчи

От кочевья Серых Спин осталась одна зола, ещё тёплая и взывающая к мщению. Низко, над самой землёй, ветер гнал остатки шерсти и мусор, серебрившийся в бесстрастном свете луны. Ни табунов, ни юрт, ни людей — вокруг не было никого, лишь выжженная земля да следы копыт, ведущие куда-то на север.
— Что будем делать? — тихо подойдя сзади, Баурджин положил руку на плечо Джэгэль-Эхэ.
— Спать! — обернувшись, натянуто улыбнулась девушка. — Не думаю, чтоб до утра мы тут смогли хоть что-то узнать. А для того чтоб узнать, нужны силы.
— Спать, так спать. — Юноша согласно кивнул и предложил поискать удобное место, желательно — с высокой травой или раскидистыми кустами.
Джэгэль-Эхэ грустно улыбнулась:
— Кусты здесь не растут, ты же знаешь. Что же касается густой травы — вряд ли мы найдём её поблизости от кочевья. Придётся уходить.
— Что ж, идём! — Баурджин ободряюще сжал девичью руку. — Нечего сейчас копаться в золе — утром вернёмся и все хорошенько рассмотрим. Кстати, ты видишь — нет ни одного убитого! О чём это говорит?
Девушка наморщила лоб:
— Что же, выходит, всех увели в рабство? Не может быть! Что же, наши совсем не защищались?
— А много здесь было воинов?
— Нет. — Джэгэль-Эхэ машинально пригладила рукой растрепавшиеся волосы. — Почти все — на дальних кочевьях.
— Так они наверняка уцелели!
— Если монголы не добрались и туда. А ведь могли добраться, могли… — Девушка шмыгнула носом — вот-вот заплачет, и Баурджин крепко прижал её к себе.
— По степи давно ходили слухи о монгольских туменах, — справившись с собой, негромко продолжала Джэгэль-Эхэ. — О туменах, понимаешь?! А наше кочевье, думаю, спалил лишь какой-то отряд. Может быть, тот же самый, воинов которого мы с тобой видели у реки.
— Что сейчас гадать? — поёжился юноша. — Идём, хоть немного поспим. Кажется, по пути я видел вполне подходящее для ночлега место.
Яркая луна заливала степь призрачным мертвенно-бледным светом. В темном небе тускло мерцали звезды. Было довольно прохладно, как и всегда ночью, и, чтобы согреться, часть дороги путники преодолели бегом. Достигнув же «подходящего места» — густого разнотравья у солончаков, — без сил повалились в траву и быстро уснули, тесно прижавшись друг к другу.

— Вставай, поднимайся, Иван! Самураи!
Кто-то настойчиво тряс Дубова за плечо. Да Иван уже и сам проснулся, уже понял, что — самураи. По разрывам бомб и снарядов, по мерзкому завыванию вражеских пикировщиков, по тяжёлым пулемётным очередям.
Вот, снова рвануло! На этот раз где-то совсем рядом.
— Ишь, старается, гад! — сплюнул в сторону того берега старшина Старогуб. — Видать, решились-таки, мало мы им тогда дали. Сейчас отстреляются, в атаку пойдут.
— Ничего, — сжав губы, Дубов — теперь уже первый номер — прицеливаясь, повёл массивным пулемётным стволом. — Пусть только сунутся, сволочи!
Снова разорвалось. И ещё! И ещё! И ещё! Свистящий осколок, залетев в траншею, пробил, опрокинул, отбросил в сторону стоявший на дне котелок с супом.
— Вот, гадина проклятая! — заругался на японцев Иван. — Эх, надо было вчера доесть!
— Чего ж не доел?
— Да неохота было.
Старогуб и Дубов разговаривали криком — а иначе как тут услышишь друг друга? Можно было бы помолчать, переждать, пока закончится артобстрел, пока из вражеских пикировщиков перестанут валиться бомбы, пока… В общем, дождаться относительного спокойствия и уж тогда поговорить. А вот и нельзя было ничего такого дожидаться, и не потому только, что всё равно не дадут поговорить японцы, пойдут в атаку, нет, не только поэтому. Просто Дубов уже наловчился разговаривать в канонаду о каких-то привычных, насквозь обыденных вещах, сначала для того, чтобы отвлечься, подбодрить себя, а потом заметил, что разговоры эти точно таким же ободряющим образом действуют и на других, особенно на молодых, не обстрелянных ещё бойцов. Ведь что такое вражеский артобстрел, бомбёжка? Это не только вой и разрывы авиабомб и снарядов. Это — психика! Когда трясётся, словно живая, земля, когда звенит в ушах, когда взрывная волна сметает на своём пути все, лавиной пролетая над траншеями, когда, чтоб уйти от всего этого ужаса, нельзя даже вжаться в землю — она же живая, трясётся! Вот тогда приходится туго. Именно в этот момент, до вражеской — или своей — атаки. Уж тогда, выпрыгивая из траншей или отражая бегущих, плюющихся огнём врагов, уж тогда все воспринимается совсем иначе. Ты видишь — вот они, чёртовы самураи, вот их шеренги, вот — злые огоньки выстрелов. А вот когда снаряды и бомбы… Вот они валятся на тебя с неба или ещё неведомо откуда, и, независимо от воли, появляется такое чувство, что уже никак не спастись и ничего не поделать. И это поганое чувство нужно уметь в себе подавить, и Дубов, уже как и все обстрелянные бойцы, умел это делать, а молодёжь, увы, нет. Потому и назывались молодые бойцы необстрелянными. Потому что не знали ещё чувства, будто исключительно на тебя направлен разящий стальной вал, не знали свистящих осколков, горячей ударной волны и земной дрожи.
— Да-а, — улучив момент, снова закричал Дубов. — Придётся завтра на кухне добавки просить!
Старшина засмеялся:
— Так они тебе и дали добавку!
— Гляди-и, догонят и ещё дадут!
Это уже вступил в беседу сержант Гришко, славный такой парень из Мелитополя.
— Ох, как долбануло!
Все непроизвольно пригнулись, а с бруствера вниз полетела, осыпаясь, земля. Да, на этот раз снаряд упал совсем рядом… Ещё бы чуть-чуть, и… Траншея, кстати, была выкопана с учётом старых бомбовых воронок. Но это ерунда, конечно, что снаряд — или бомба — два раза в одно место не попадает. Попадает, и ещё как!
— Писатели вчера успели уехать? — прогоняя гнусные мысли, закричал Дубов.
А снаряды рвались, свистели, и всё так же завывали бомбардировщики.
— Кто-о? — приставив ладонь к уху, криком переспросил Старогуб.
— Писатели! Ну, помнишь вчера приезжали вместе со штабными?
— А! Писатели! А я так думал — артисты. Больно уж песни душевно пели.
— Чего пили?
— Да не пили — пели!
— А!

И вдруг — затихло все, замерло! Вот, только что вокруг грохотало и лязгало, а сейчас — раз! — и тишина.
— Ну, братцы. — Дубов обернулся к своим. — Сейчас пойдут, ринутся… Ну а мы их тут встретим со всем нашим гостеприимством!
Как старший по званию, он выбрался на бруствер, осматривая местность… и увидел, увидел-таки серые фигуры врагов… Усмехнулся, поправляя на голове каску, — серые самураи, серая, словно выжженная, земля, и такое же серое утро…
— Приготовились! — оглянувшись, скомандовал Старогуб, с удовольствием наблюдая, как ладно и сноровисто действовали бойцы. — Главное, парни, не торопитесь. И помните, без команды не стрелять.
— Так точно, помним, товарищ старшина!
Сквозь прорезь в пулемётном щитке Дубов напряжённо всматривался в позиции врагов. Во-он они, там, за рекою, близко… Ну, идите, идите…
Иван скосил глаза на старшину. Потом на своего «второго» — молодого парнишку из недавно присланных.
Старшина поднял руку:
— Винтовки — огонь!
Сухо защёлкали выстрелы.
— Дубов, готов?
— Так точно, товарищ старшина!
— Огонь!
Пулемёт застрочил основательно и утробно, будто какой-нибудь тароватый мужичок, плотник или столяр, сноровисто делал свою работу.
В тяжёлые очереди пулемёта вклинились короткие и злые трещотки — японские. И пошло! И поехало!
Со всех сторон слышались очереди, злые площадные ругательства, крики… У Дубова опять каска съехала набекрень, великовата была, все забывал сменить… Бамм! Ударила прямо в каску шальная пуля… а может, не шальная, может, и снайпер… Ух, как зазвенело в ушах! При артобстреле так не звенело. Видать, тяжёлая пуля, пулемётная…
— Огонь, парни! Огонь!
А самураи уже принялись форсировать реку, тонули сотнями, но всё равно упрямо напирали, огрызаясь огнём и умело используя местность.
— Ничего, — зло шептал Дубов. — Ничего…
Позади, в небе, вдруг послышался тяжёлый густой гул бомбардировщиков. Иван на миг поднял голову и радостно улыбнулся — наши! СБ!
— Дайте им, гадам! — радостно, до слез, захохотал Дубов, чувствуя уже, что вражеская атака захлебнулась, что бой скоро кончится, что ещё один раунд — может быть, даже последний раунд этой войны — закончился в нашу пользу.
А потом, уже после полудня, даже ближе к вечеру, когда вражеская атака была отбита, раненые перевязаны, а погибшие — ну, как же без них? — похоронены, — за позициями задымила полевая кухня.
— Ну, наконец-то! — весело прищурился Дубов…

— Вставай! — вдруг проснувшись, юноша пошевелил прижавшуюся к нему Джэгэль-Эхэ. — Хорошо бы чего-нибудь съесть!
Девушка тут же открыла глаза — взглянув на парня сперва непонятливо-изумлённо, а потом — с видимым облегчением.
— Пойдём к кочевью. — Джэгэль-Эхэ уселась, притянув колени к груди, и Баурджин не без труда подавил в себе желание погладить её по спине — не до того сейчас было. Насущными делами нужно заниматься, а не… всякими глупостями.
— Нет! — жёстко произнёс молодой человек. — К старому кочевью мы не пойдём, Джэгэль-Эхэ. Что нам там делать? Собирать золу или глотать пыль? Монголы сожгли и разграбили все. Сейчас нам нужно разыскать хоть кого-нибудь из твоих, что-нибудь узнать, да хорошо бы ещё и перекусить, и раздобыть какую-нибудь одежду. Ничего этого мы в сожжённом кочевье не отыщем, а значит, и не нужно зря тратить на него время.
— Какой ты… — выслушав юношу, тихо произнесла Джэгэль-Эхэ.
— Какой?
— Ты рассуждаешь, как умудрённый опытом степной князь-нойон, а вовсе не как обычный мальчишка. И, знаешь, тебе даже хочется подчиняться. Словно бы в твоей голове все уже сложилось, как надо.
— Ну, положим, ещё не все, — хмыкнул Баурджин. — Но и остальное сложится — с твоей помощью, Джэгэль-Эхэ, с твоей помощью!
— Как я могу помочь твоим мыслям?
— Очень просто! Расскажи о ваших дальних пастбищах. Подробно, всё, что знаешь — где расположены, сколько в них пастухов, что за скот?
— Поняла. — Джэгэль-Эхэ коротко кивнула и очень толково и кратко изложила требуемые Баурджину сведения: — Каумэль-Джэлэк — пастбище на юге, ближе к вашим кочевьям. Трое пастухов, две собаки, конский табун, овечья отара. От этого пастбища на восток — в дне пути — урочище Алтан-Чуулу — «Золотой Камень» — там такой блестящий круглый камень. Лошадей мало, в основном овцы, козы. Двое пастухов, вернее — подпасков. Урочище дальнее — малолетки там вполне справляются. Так… К северу, от Алтан-Чуулу, в двух днях пути, одно за другим три пастбища — богатые, многотравные, с двумя десятками пастухов и большими табунами.
Перечислив, девушка замолчала.
— Все? — спросил Баурджин.
— Все.
— Значит — северные, богатые, отметаем сразу же. Именно на севере располагаются угодья монголов, следовательно, по пути они наверняка завернут в ваши становища. Угонят табуны, убьют пастухов. Не кривись, я вовсе не желаю им смерти, просто говорю, что может быть. Теперь — юг. Юг — тоже вряд ли, ведь именно оттуда пришли монголы. Юг… А ведь там и моё кочевье, Джэгэль-Эхэ! Неужели… Ладно, не стоит грустить раньше времени. Идём на восток, к Золотому Камню! Пастбище Алтан-Чуулу — за рекой Халка?
— Нет, оно на этой стороне, южнее.
— Тем лучше. Говоришь, день пути?
— Это на лошади, а пешком… даже и не знаю сколько. Да и кто вообще ходит пешком?

Они шли два дня, никого по пути не встретив, ни монгольских туменов, ни одиноких всадников. Лишь одна покрытая высокой травою степь тянулась под ногами путников, питавшихся лишь птичьими яйцами и съедобными корешками. Один раз, правда, удалось убить камнями змею, которую, разделив поровну, так и сжевали на ходу, сырою — змеиное мясо неожиданно оказалось нежными и вкусным, чем-то напоминая цыплёнка.
— Скоро! — на следующее утро Джэгэль-Эхэ с улыбкой показала рукою вперёд, где синели сопки. — Уже скоро. Видишь, там начинается плоскогорье?
— Вижу…
И к вечеру путники уже были у цели, исхудавшие, грязные, но счастливые. Счастливые от того, что увидели пасущую около большого блестящего камня овечью отару…
— Пригнись!
Натренированное ухо фронтового разведчика услышало какой-то подозрительный шум в кустарнике справа. Увлекая за собой девушку, Баурджин тут же нырнул в траву, за камень. И вовремя — над головой зло просвистела стрела!
— Эй, там! — осторожно высовываясь из-за камня, громко закричал Баурджин. — Кончай стрелять — свои! — Он обернулся к Джэгэль-Эхэ. — Быстро вспоминай, как зовут здешних подпасков?
— Ммм, — та нахмурилась, — чёрт их знает, как их зовут, не помню точно… Кажется, Батмунх и Чойдаши… Нет, не Чойдаши, Цэрэн. Или, всё-таки, Чойдаши?
— Эй, парни! — снова высунулся из-за камня молодой человек. — Батмунх, Цэрэн, Чойдаши! Не стреляйте, мы свои, клянусь Христородицей и Иисусом Христом, Сыном Божьим!
— Говорите-то вы вроде правильно, — крикнули из кустов ломким мальчишеским голосом. — Но почём мы знаем, что вы не монголы? Может, выпытали про нас у пленных?
— Резонно, — Баурджин ухмыльнулся. — Из этого парня, думаю, выйдет толк. Однако ж что делать? Что-то они не очень поддаются на уговоры. Вот что, — он повернулся к Джэгэль-Эхэ, — ты их сейчас отвлеки, а я…
— Эй! — на этот раз первыми крикнули из кустов. — Если вы — свои, то скажите, как в детстве дразнили девицу по имени Курукче?
— Эту дуру-то? — встав во весь рост, Джэгэль-Эхэ презрительно сплюнула. — Рваное Ухо её дразнили, вот как! За то, что она, дурища, старшей сестры серьгу как-то в ухо повесила и…
— Джэгэль-Эхэ! Джэгэль, тебя ли вижу?! — громко закричав, из кустов выскочила девчонка в синем дэли, с расцарапанным лицом, и, широко расставив руки, побежала к камню. — Джэгэль! Подруженька!
— Курукче?!
— Джэгэль! — Девчонка с разбега бросилась Джэгэль-Эхэ на шею. — Джэгэль, Джэгэль! — со слезами причитала она. — А я-то уж думала — никого не осталось из наших.

Глава 13 
Убить Темучина! 
Лето 1196 г. Восточная Монголия 

Кого можно победить,
Того и победили;
Кого можно оскорбить,
Того и оскорбили…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Гнев и жажда мести гнали по степи двух всадников — Баурджина и Джэгэль-Эхэ. В изодранных, не по размеру лохмотьях — уж какие нашлись у юных пастушков — они летели, словно две стрелы, пущенные из тугого лука, почти не задумываясь над тем, как встретят следующий день. На север! На север! — в унисон стучали сердца. Немытые язычники монголы хотят войны? Они получат войну, такую, что мало не покажется!
Баурджин на скаку усмехнулся — слишком уж самонадеянными были мысли. Освободить друзей — вот что сейчас главное, а вовсе не месть. Освободить… Если они ещё живы. Интересную и в чём-то даже обидную для воинов-найманов историю поведала Курукче Рваное Ухо. Оказывается, напавших на кочевье монголов многие — да всё, что уж там говорить! — приняли за женихов, обрадовались — и были взяты в плен. Все кочевье сгорело, и оставшийся прах разогнал горячий степной ветер. Плен… Впрочем, для многих девушек Серых Спин это был не самый плохой вариант — какая, по большому счету, разница, чьей женой быть, наймана или монгола? Монгола даже предпочтительнее — их племя сейчас сильно, а вождя Темучина многие уже называют ханом. Чингис-Ханом, если точнее — «Силой Вселенной». Так рассуждали многие, но не все, ведь кое-кто из девушек тайком сговаривался с парнями из других родов, а кто-то уже давно был помолвлен и не хотел ничего менять в своей размеренной жизни. Ну, и любовь, конечно… Многие женщины ведь искренне любили своих мужей. И променять их на никогда не моющихся язычников? Да сохрани Христородица!
Таких брали силой. Курукче вот удалось вырваться, пожалуй, одной. Повезло в том, что во время набега оказалась поблизости лошадь. Девушка не стала строить планы на монгольского мужа, по правде сказать, давно нравился ей один парень в найманском кочевье… тот, что носил красный пояс. Встречались, встречались уже они во время степных праздников, и Курукче, опустив сияющие глаза, исподволь старалась попасться навстречу этому парню со странными глазами, тёмно-голубыми, как вечернее небо. И когда молодой найманский хан Жорпыгыл приехал с несколькими друзьями договариваться о похищении невест, сердце степной красавицы замерло. Ну вот, вот оно! Теперь бы только не сплоховать, не разминуться со странноглазым парнем, у которого волосы, как серая степная пыль. Курукче лично объехала всех незамужних дев, даже к змее Джэгэль-Эхэ заглянула, не убоявшись её скверного характера, созвала в круг — уселись, трепали шерсть, ждали, чувствуя — вот они, женихи, здесь, уже рядом…
И тут на тебе — монголы!
Курукче гнала коня по кочевьям, по дальним пастбищам, и везде видела одно — запустение, смерть и следы копыт монгольских коней. По пути в урочище Алтын-Чуулу её нагнал всадник — родной, мальчишка-пастушонок Батмунх — грязный, заплаканный, с исцарапанным в кровь лицом. Он и рассказал, как монголы взяли в плен женихов. Заметили их ещё издали, но не стали сражаться, просто раздели пленных девчонок, привязали к коням и, выслав посланца, передали — не сдадитесь, всех пленниц убьём, и убьём жестоко — снимем с живых кожу. Виноваты будете вы — вас же честно предупредили. Ещё сказали — кочевье ваше не станет мстить, старый хан Олонг умер, а новый, его сын Жорпыгыл Крыса, целовал синее знамя Темучина, став вассалом монголов. Вот и у вас будет выбор.
Выбор…
Баурджин подогнал коня, хотя и без того нёсся быстрее лани. Но всё равно, казалось — медленно, медленно, очень медленно. Оглянулся — не отстала ли Джэгэль-Эхэ?
Ага, эта отстанет, как же! Юноша вдруг ощутил гордость за свою — он уже её так называл, пока, правда, только лишь в мыслях — невесту. Гордость и вместе с тем озабоченность, если не сказать больше — тревогу. Джэгэль-Эхэ! Очень похожая девушка сидела на коне у того парня, что спас его от смерти тогда, на Халкин-Голе, во время боя с японцами. Волосы — точно похожи, ну а глаза… глаз Дубов тогда, естественно, не заметил. А вообще, Джэгэль-Эхэ сильно напоминала Татьяну, покойную жену Дубова. Даже не столько внешне, хотя и здесь имелось определённое сходство. Те же повадки, походка, даже жесты… Бывает же так! Вновь обрести, казалось бы, навсегда утраченную любовь.

Они встретились с Татьяной в Берлине в конце мая сорок пятого года, в Тиргартене, недалеко от рейхстага. Военная журналистка с точёной фигуркой и длинными каштановыми волосами сразу же запала в сердце бравого разведчика-капитана — запала раз и навсегда. Он сделал ей предложение сразу, как только увидел — красивая девушка, младший лейтенант в ловко сидевшей на ней форме, снимала трофейной «Лейкой» полевую кухню и толпящихся вокруг неё детей с мисками и широко распахнутыми глазёнками. Иван подошёл, представился — а не хотите ли, товарищ младший лейтенант, прогуляться по берегам Шпрее? Там есть что снимать. И сирень — о, видели ли вы, как цветёт в Берлине сирень?! А запах, вы чувствуете этот запах?! Он даже перебивает кислый запах гари. Вы в каком полку служите? Что вы смеётесь, я не Остап Бендер! Позвольте представиться — капитан от инфантерии Иван Ильич Дубов. Можно просто — Иван. Что, по-старорежимному говорю? Нет, я не из графьев, ошиблись — самая что ни на есть трудовая косточка. Просто мне это слово нравится — инфантерия. Вот сравните — «пехота» и «инфантерия», что красивее? А? То-то же… А вас как зовут? Татьяна… Знаете, есть в этом имени что-то такое… нет, не онегинское… такое, я бы сказал, твёрдое, даже упрямое, что ли. Вот «Таня» — куда как нежнее звучит, по-доброму так, по-домашнему…Правда, Таня? Надолго в Берлин? В Париж едете?! Ай-ай-ай! Здорово! «Три мушкетёра», «Двадцать лет спустя», «Виконт де Бражелон»… Бодлер? Нет, не читал, даже не слыхал про такого… А вы прочтите!

Чтоб целомудренно стихи слагать в Париже,
Хочу, как звездочёт, я к небу жить поближе,
В мансарде с небольшим оконцем, чтобы там,
В соседстве с тучами внимать колоколам,
Когда плывёт их звон широкими кругами…

А вы, значит, вот так, одна — и в Париж? Ах, с корреспондентами… А охраняет вас кто? Как это — никто? Мало ли… Вы в какой газете трудитесь? В «Известиях»… Солидно! А когда уезжаете? Уже завтра? Ах, вон оно что…
Он сумел всё ж таки добиться. Побежал в штаб, умоляя выделить журналистам охрану. Знакомые в штабе имелись, и Дубова, конечно, послали… за шнапсом, разумеется. А поди, разыщи его, шнапс, в конце мая сорок пятого! Ужом пришлось вывернуться, чтобы найти, зато потом… Потому с утра уже, начистив бархоткой орден Красной Звезды и медали, капитан Дубов, во главе взвода охраны — понижение, чего уж там, капитану взводом командовать, ну да уж сам напросился — явился в распоряжение корпункта Совинформбюро.
Так и оказался в Париже вместе с Татьяной, Таней… Утром и днём честно нёс службу, а вечерами — золотисто-синими парижскими вечерами — они вдвоём гуляли по городу, от вокзала Сен-Лазар — там, рядом, на узенькой рю д’Амстердам, в небольшом полуподвальчике и располагался корреспондентский пункт — по широкому, в цветущей акации, бульвару до площади Этуаль с Триумфальной аркой, потом, по авеню Марсо, к Сене, через мост, на набережную Орсэ, потом к Эйфелевой башне…
Гуляли, Татьяна — нет, уже — Таня — по-французски читала стихи, а Дубов слушал, не понимая, но млея от счастья. А летом нагрянул к Тане в Москву. Явился, в орденах и медалях в коммунальную квартирку на Ордынке, и сказал просто — к тебе!
Ой, как же Джэгэль-Эхэ была похожа на Таню! Дубов только сейчас это осознал, почувствовал. Такая же заводная, упрямая — было, было это в Татьяне, несмотря на весь домашний лоск. Жаль, рано ушла. Но остались дети, внуки… Какое-то не совсем понятное, грустно-щемяще-удивленное чувство нахлынуло вдруг на Дубова-Баурджина. Дети… Уже взрослые, вполне состоявшиеся люди. Внуки… Внучка Олёнка и пузатый карапуз Алёшка. Как они там, родные? Навещают ли могилку деда? Могилку… А не рано ли себя хоронить? Может, он, Иван Ильич Дубов, там всё ещё жив?! Может, здесь, в образе найманского паренька Баурджина — совсем другой Дубов? Или прежний, но… Тьфу ты, совсем запутался. Да и ладно! Не время пока сейчас размышлять, не время искать урочище и дацан — нужно действовать, отыскать, спасти друзей и их девушек. Вызволить из грязных монгольских лап…
Темучин… Так зовут их хана. Будущий Чингисхан, Потрясатель Вселенной — захватчик. Пусть не он сам, но его потомки принесут русской земле столько горя! Дубов вспоминал всё, что читал в книгах, что видел в кино: жадные узкоглазые орды, несущие смерть, огонь и кровь. И жуткое, унижающее достоинство рабство — монголо-татарское иго, говоря словами Маркса, «иссушающее саму душу народа». Или это Энгельс сказал, не Маркс? А впрочем, какая разница — они всё равно как близнецы-братья. Чингисхан — вселенский злодей, завоеватель, жестокосердное чудище, явившееся из унылых монгольских степей во главе диких неисчислимых полчищ, явившееся, чтобы убивать и грабить! Чтобы нести порабощение, слезы и смерть! А что если… Что если убить Темучина?! Вот сейчас как раз будет удобный случай… Почему бы и нет? Кто знает, если б вовремя убили Гитлера, если б удалось хоть одно из многочисленных покушений, то… Вообще, бред, наверное. Антинаучный, антиисторический бред, как сказали бы в полковой школе партактива. Что говорит нам марксизм-ленинизм и исторический материализм? Признавая роль личности в истории, пальму первенства всё же отдаёт народным массам. Никаких случайностей в истории нет! Есть чёткие закономерности, обусловленные материально-культурным развитием общественно-экономических формаций, сиречь базисом и надстройкой. Так что, исходя из исторического материализма, убивать Чингисхана нет никакой надобности — не будет его, придёт другой, такой же, а то и хуже. И это совершенно не важно кто. Историю творят народные массы, исторические личности — а Чингисхан, бесспорно, личность вполне историческая — лишь помогают им, время от времени возникая в нужный момент. Так-то оно так… но Дубов, вероятно, был плохим марксистом, потому что решил — убить! Если уж есть такая возможность… А не будет, так её всегда можно создать.
Перескочив на ходу на заводную отдохнувшую лошадь, Баурджин догнал вырвавшуюся вперёд девчонку:
— Эй, Джэгэль-Эхэ! Не слишком ли быстро ты скачешь?
— Нет, не быстро! — Девушка повернулась в седле. — Чем скорей мы доскачем до монгольских кочевий, тем быстрее освободим наших.
Баурджин восхищённо свистнул: вот это уверенность! Всем бы так.
— Как там Курукче? Справится одна с кочевьем?
— Она упёртая, сможет! И за парнями присмотрит, и за скотом.
В расстилавшейся под копытами лошадей степи теперь, когда лето текло к середине, ничего не осталось от того буйства красок, что имело место весною. Иссушенная палящим зноем трава пожухла и прилегла к земле, исчезли цветы — васильки, колокольчики, маки, даже вездесущих ромашек — и тех не было видно. Лишь серая пыль, да ковыль, да перекати-поле. Ну, ещё попадались твёрдые, словно камень, кусты саксаула. И все. Не за что зацепиться глазу.
Впереди, над сопкой, в блеклом небе висели два коршуна.
— Стой! Там люди! — поглядев на птиц, Баурджин, поднял коня на дыбы.
— Да, — вернувшись назад, Джэгэль-Эхэ задумчиво нахмурила брови. — Видно, там разделали барана… Стервятники чуют поживу.
— Обойдём их с севера, — низко прильнув к гриве, Баурджин бросил лошадь в галоп, чувствуя, как, нагоняя, несётся позади девушка.

Они подобрались, откуда их не ждали — оставив внизу коней, взобрались на вершину холма, таясь в расщелинах и меж камнями. Ага! Вот!
Внизу, на поросшем редким кустарником склоне, помахивая хвостами, паслись лошади, а невдалеке от них разделывали барана двое смуглых воинов в засаленных тэрлэках. Третий же, сидя в седле, внимательно осматривал степь.
— Прикрой меня, — обернувшись, прошептал юноша.
Джэгэль-Эхэ кивнула, натягивая тетиву лука. Ох, не повезёт этим парням, если что…
Баурджин поднялся на ноги и, беспечно насвистывая, пошёл по узенькой, попавшейся под ноги тропе. Он хорошо видел, как заметившие его воины деловито потянулись к оружию — к тем же лукам, а сидевший на коне — к сабле.
— Сайн байна уу? — выставив руки ладонями вверх, поздоровался Баурджин. — Хорошо ли живете?
— Спасибо, хорошо, — напряжённо отозвался тот, что сидел на коне. По всей видимости, он и был здесь старшим поста, а в том, что это пост, Баурджин-Дубов ничуточки не сомневался.
— Как поживает твой род? — не спуская с юноши подозрительного взгляда, вежливо, как и положено в степи, осведомился всадник. — Много ли добычи? Все ли поголовье на месте?
«А он явно озадачен! — быстро отметил для себя Баурджин. — Не знает, как поступить, и прячет растерянность под бесстрастной маской — ишь, даже поздоровался непонятно как. „Много ли добычи?“ — так обычно приветствуют охотников, а фразой: „Все ли поголовье на месте?“ — пастухов. К тому ж я пришёл с севера… если б с юга, из степи…»
— Где же твой конь, путник? И скажи наконец твоё имя.
— Мой конь привязан в надёжном месте, а зовут меня… Впрочем, что толку тебе в моём имени? Лучше вот, взгляни…
Поистине царственным жестом, вовсе не вязавшимся с его куцей одёжкой — что поделать, другой у пастушков не нашлось, — Баурджин снял с шеи золотую пайцзу с изображением кречета и протянул всаднику.
Наклонившись в седле, тот с благоговением рассмотрел блеснувшую на солнце пластинку и с почтением вернул её юноше:
— Что я могу сделать для тебя, уважаемый?
— Я ехал к хану с важным известием. — Баурджин повесил пайцзу на шею. — Но разбойники-татары напали на меня по пути. Еле ушёл, убив нескольких.
— Пусть их тела сожрут собаки, а души никогда не попадут к Тэнгри! — важно произнёс всадник.
— Как твоё имя, уважаемый? — в свою очередь поинтересовался путник.
— Меня зовут Алтан-Зэв. Алтан-Зэв из царственного рода Борджигин!
— Алтан-Зэв? — чувствуя, что ледок недоверия ещё не совсем растаял, Баурджин улыбнулся как можно радостней, словно бы случайно встретил лучшего друга, которого не видал по крайней мере лет десять, а то и больше того. — Не тот ли ты Алтан-Зэв из Борджигинов, о котором мне… о котором мне столько рассказывал мой старый друг Боорчу?
— Ты знаешь Боорчу?! — Алтан-Зэв чуть ли не подпрыгнул в седле. — Славный Боорчу, побратим нашего хана, твой друг?!
— Чуть ли не побратим… Пили мы тут с ним одно время, — ничуть не соврал Баурджин.
Алтан-Зэв поспешно соскочил на землю и поклонился:
— Не откажи попробовать наше угощение, славный… э…
— Баурджин моё имя, — не стал больше запираться юноша, в конце-то концов, не такая уж это и была тайна. — Баурджин из рода Серебряной Стрелы.
— Я что-то слышал о Серебряных Стрелах…
— Да, это древний ханский род! — Баурджин приосанился и все дальнейшее оказываемое ему почтение уже воспринимал как должное, жалея лишь о том, что оставил за камнями Джэгэль-Эхэ. Впрочем, какая-то подстраховка всё же должна быть? Кто знал, что все пройдёт так гладко и имя Боорчу произведёт такое впечатление на начальника сторожевого поста!
— Казын, Керемба, живо разводите костёр, да не жалейте хвороста, не каждый раз к нам в гости забредают такие люди! — повернувшись, распорядился Алтан-Зэв.
А ведь он молод, очень молод. Вряд ли старше самого Баурджина, а скорее ещё и младше. А эти, его подчинённые, смуглые, с морщинистыми обветренными лицами, явно старше, и намного. Что же он ими командует? Ах, да, Борджигин — царственный род. Молодой — командир, а у него в подчинении — старички. А они ведь должны ему завидовать! Нет, даже не завидовать, а как бы это сказать, испытывать некую затаённую обиду, что ли. И при каждом удобном случае всячески выпячивать свой опыт, который у обоих, несомненно, имелся. Что в таком случае должен делать молодой командир? Правильно. Самоутверждаться! С одной стороны, это сейчас хорошо — парень не вполне доверяет подчинённым, с другой же — плохо. Плохо, потому что не знаешь, чего от него ждать.
— Баурджин-гуай…
Ага, вот как он его назвал — «гуай» — «уважаемый», это хороший знак, не каждого встречного так называют, далеко не каждого. Теперь бы постараться оправдать его надежды, втереться в доверие, а уж там — смотря по обстоятельствам.
— Баурджин-гуай, ты сказал, что меня вспоминал сам славный Боорчу? — словно бы исподволь, негромко, но так, чтоб хорошо слышали орудующие у костра подчинённые, поинтересовался Алтан-Зэв.
— А как же?! Вспоминал, и не раз! — охотно пошёл навстречу простоватому степному пареньку хитрый, аки змий, Дубов. — Хвалил — и умён-де Алтан-Зэв, и храбр, и отважен. Вот, мол, пример — такими хочу видеть детей своих!
Алтан-Зэв аж порозовел от удовольствия и, скосив глаза, наблюдал за реакцией подчинённых — а в том, что те хорошо расслышали слова гостя, не было никаких сомнений.
В ожидании угощения Баурджин уселся на траву и вытянул ноги, с удовлетворением отмечая, что и Алтан-Зэв присел рядом на корточки. О том, чтобы уехать как можно быстрей, не могло быть и речи — по степным обычаям, отказаться от предложенного угощения значило нанести смертельную обиду и, очень может быть, получить стрелу в спину. Здесь нужно быть вежливым, да и, честно говоря, подкрепиться бы давно не мешало. Хоть они с Джэгэль-Эхэ и если недавно, но что это была за еда? Сухой пресный сыр да размягчённый под седлом во время скачки тонкий кусок вяленого мяса. Сытно, конечно… Но всё же это совсем не то, что кушанье, кипящее сейчас в котелке под чутким присмотром воинов.
— Боорчу как-то подарил мне пару девчонок, — разоткровенничался Баурджин — и, кстати, ведь ни слова не врал! — Хорошие такие девки, весёлые. У тебя, Алтан-Зэв, нет жены?
— Ещё нет.
— Я поговорю с Боорчу. Ты заходи как-нибудь в его гэр, выпьем арьки, песен попоём, подберём тебе хорошую деву!
— Даже не знаю, как и благодарить, — неумело пряча довольную улыбку, сконфузился Алтан-Зэв.
— А, пустое! — Гость махнул рукой. — Возьми да приедь, у нас ведь с Боорчу по-простому. Хотим выпить — пьём. И всякому гостю рады, особенно тебе, Алтан-Зэв! Тем более ехать тут вроде бы недалеко.
— Два дня… — Парень мечтательно прикрыл глаза. — А я б и приехал! Да только сейчас нельзя — служба. Вот сменюсь, тогда другое дело!
— Договорились! — Баурджин покровительственно потрепал паренька по плечу. — Как сменишься, так сразу и приезжай. Гэр Боорчу всякий знает! И я у него как раз буду в гостях.
— Вот славно будет!
«Приятный парнишка! — откушав варенного с пахучими травами мяса, расслабленно подумал Баурджин. — И главное — доверчивый».
— Есть к тебе одна просьбишка, Алтан-Зэв-гуай!
Услыхав «гуай», парнишка смущённо потупил очи:
— Всё, что угодно, уважаемый Баурджин! Хоть луну с неба.
— Луну с неба не надо. А вот нет ли у тебя случайно какого-нибудь не слишком засаленного дээли? Даже желательно двух? А то эти гнусные татары… Ведь обобрали до нитки, мерзавцы, — налетели десятеро на одного.
— Дээли?! — радостно переспросил Алтан-Зэв. — В перемётных сумах у нас много всякого добра, слава великому Темучину! Тебе повезло, Баурджин-гуай, что мы ещё не возвращались в кочевье, так вот, с похода, тут и стоим, караулим. Эй, Казым, принеси мои сумы! Рад буду оказать тебе услугу, почтеннейший Баурджин-гуай, заодно и похвалюсь добычей. Смотри!
Он вывалил содержимое перемётных сум прямо на пожухлую траву недалеко от уже погасшего костра. Чего тут только не было! У Баурджина даже глаза разбежались, не от жадности, само собой, от любопытства. Сверкающие — золотые и серебряные — мониста, дорогущие коралловые бусы, какие не стыдно подарить даже старшей жене хана, божественной Бортэ, разноцветные шёлковые пояса, чжурчжэньские монеты с дырочками, какие-то колокольчики, то ли коровьи, то ли для конской сбруи, серьги с тускло мерцающими рубинами, несколько зимних ватных халатов — «ховантэй дээл», ну и пара, нет, даже тройка, летних дээли тоже нашлась. Один — голубой, с серебристым орнаментом, другой — ярко-красный, с золотым шитьём. Нашлись в куче награбленного добра и несколько пар сапог-гуталов, и ещё всякая всячина, в том числе и одна непонятная железяка… в которой опытный Дубов, присмотревшись, с удивлением опознал обломок пропеллера от самолёта!
— Слышь, Алтан, — облизывая в миг пересохшие губы, прошептал Баурджин. — Где ты отыскал эту штуку?
— А, недалеко, — беспечно отмахнулся парнишка. — В урочище Оргон-Чуулсу. Искали с приятелями старый дацан — про него все уши прожужжали найманы, — так ничего и не нашли. Только вот эта штука под ногами валялась, я подобрал — сгодится для чего-нибудь.

Часть степных постов Баурджин и Джэгэль-Эхэ объехали далеко стороною, оставшимся показывали золотую пайцзу и беспрепятственно следовали дальше, постепенно продвигаясь на север, к могучей реке Керулен, где, судя по словам Алтын-Зэва, и располагалась сейчас походная ставка Темучина, объявившего войну кераитам Эрхе-Хара и поддерживающим его найманам. Найманы, впрочем, были далеко, кераиты куда ближе — и уже не один их род униженно прислал Темучину посланцев. Как пояснил всё тот же словоохотливый Алтан-Зэв, почуяв монгольскую силу, кераиты вновь поспешили вернуться под стяги своего старого хана Тогрула, верным вассалом которого и проявил себя Темучин из рода Борджигин. Власть и авторитет Тогрула были восстановлены снова — и старый хан на все лады превозносил Темучина, ведь если бы не он, то ещё не известно, как бы все сложилось в мятежных кераитских кочевьях.
Унылая степь всё чаще перемежалась сопками, затем пошли редколесья, и вот уже как-то утром, проехав часа полтора, путники с радостью и восторгом увидели на горизонте голубую ленту реки. А по всему берегу, сколько хватало глаз, тянулись гэры…

— Кто такие? — словно бы из-под земли выросли караульные на сильных сытых конях.
— Вот. — Баурджин показал пайцзу. — Мы — из союзного рода Олонга, едем в гости к моему старому приятелю Боорчу!
— Славный Боорчу — ваш приятель? Проезжайте.
И так происходило всё время. Вот только здесь, уже почти у самой реки…
— Почему я должен верить вашим словам? — седой монгол в золочёных доспехах подозрительно осмотрел путников. — У вас пайцза с кречетом — очень хорошо — но, быть может, вы её украли? Кто поручится, что это не так? Может быть, вы татарские лазутчики, задумавшие убить Повелителя? Кто скажет за вас слово?
— Боорчу! — тут же ответил юноша. — Мы ведь к нему и едем.
— Боорчу? — Седой усмехнулся. — Откуда я знаю, что вы просто не прикрываетесь его именем?
Вот, старый хрыч! И привязался же. Прямо не монгол, а какой-то гестаповец.
— Обоих связать и стеречь, — живо распорядился монгол. — Обращаться вежливо, но глаз не спускать. Вы, двое, — щелчком пальцев он подозвал нукеров, — скачите к Боорчу, он должен быть с Повелителем на кречетовой охоте.
Махнув рукой, седой в сопровождении нескольких всадников неспешно поехал к реке. Баурджин стиснул зубы. Дело явственно пахло керосином — похоже, они нарвались на какое-то нешуточное начальство, может быть даже — на службу безопасности. Вот вам и дикие немытые кочевники! Моются они или нет, но дело своё знают.
— Пусть уважаемые господа позволят связать вас, — вежливо поклонился один из нукеров, судя по всему, десятник. Этакий исполнительный служака-сержант, щеголеватый, в ладно пригнанной форме — если в данном случае можно считать формой отполированный до блеска панцирь из воловьей шкуры и ярко начищенный остроконечный шлем с кожаными наушами и назатыльником.
— Да, пожалуйста, — усмехнувшись, Баурджин протянул руки ладонями вверх. Глядя на него, то же самое проделала и Джэгэль-Эхэ, хотя, судя по затаённому блеску в её глазах, девчонка явно предпочла бы другой, более воинственный, выход.
— Клянусь Христородицей, мы не замышляем никакого зла против вас или вашего хана, — юноша широко улыбнулся, — мы просто-напросто хотим навестить нашего друга.
— Слышал, — ухмыльнулся десятник, глядя, как нукеры сноровисто связывают ремнями руки путников. — Боорчу — славный князь! Весёлый.
— Вот и я говорю! — оживился Баурджин. — Что ж нам теперь делать?
— Ждать, — последовал краткий ответ. — Если всё так, как вы говорите, Боорчу пошлёт за вами слуг, если же нет… — Десятник отошёл и принялся с деланным безразличием прохаживаться поодаль.
— Я могу сбить этого с ног, — показывая глазами на ближайшего нукера, негромко сказала Джэгэль-Эхэ. — А ты в это время нападёшь на десятника. Там, за юртой, лошади — пусть попробуют нас догнать.
— Нет, Джэгэль, — молодой человек качнул головой, — мы не для того сюда добирались, чтобы бежать при первой опасности. Не забывай, у нас другая задача!
— Как же мы её выполним, если нам вот-вот переломают хребты?
— С чего ты взяла, что переломают? Вот когда начнут ломать, тогда и будем действовать.
— Не было бы поздно… Ты действительно знаешь этого Боорчу?
— Да знаю…
Несмотря на внешнюю невозмутимость, Баурджин сейчас лихорадочно соображал — что делать? Опасность подвергнуться мучительной казни была вполне реальной, ведь на самом-то деле никакие отношения не связывали Боорчу — судя по всему, немаленького монгольского вельможу — и простого найманского паренька, десятника всего-навсего. Ну, пили один раз, было… Так мало ли кто с кем пил? Ладно… Наверняка Боорчу сейчас пришлёт за ними людей, даже так, из чистого любопытства. А вот когда они, эти люди, станут конвоировать пленников к своему хозяину, вот тогда поглядим… Да, надо, чтоб развязали руки… Вот они и развяжут, главное, понаглее наехать на уши — это ж всё-таки не профессионалы-смершевцы, просто-напросто слуги.
— Кажется, кто-то к нам скачет, — повернув голову, заметила Джэгэль-Эхэ.
Баурджин резко обернулся и увидел несущийся по берегу реки отряд — человек десять всадников в кожаных латах. Впереди, на белом коне, скакал разодетый в пух и прах вельможа. Неужели сам Боорчу?
Юноша присмотрелся. Ну, да — знакомое приятное лицо, щегольская бородка — Боорчу и есть! Вот это номер — сам пожаловал… Однако что же делать-то? Ладно, как говаривал Наполеон Бонапарт, сначала ввяжемся в драку, а там посмотрим. Или это вовсе не Наполеон говорил?
— Где тут мои гости? — осадив на всём скаку коня, громко закричал Боорчу.
— Вот они, почтеннейший Боорчу-гуай, — десятник молодецки выпятил грудь, — парень и девушка. Говорят — старые твои друзья.
— Девушку вижу в первый раз, — холодно заметил вельможа. — Впрочем, она ничего, красивенькая. Что же касается молодого человека — то я и его вовсе не знаю!
— Ах, вот оно что…
— Эй, эй! — Баурджин затряс связанными руками. — Как это не помнишь, ты чего, совсем спятил?
— Что-о?! — обернулся Боорчу с недоумением и угрозой. Похоже, в таком тоне здесь с ним мало кто разговаривал, ну, разве что сам Темучин. — Это кому ты говоришь столь дерзкие слова, незнакомец?
— Тебе, кому же ещё-то? А мы-то к тебе так рвались, думали, посидим, выпьем… Дээли вон, красивые надели, хотели тебе приятное сделать.
— Дээли и правда красивые, но вы-то кто?
— Найманское кочевье помнишь? Ну или кераитское? Мы там с тобой ещё песни пели, после арьки…
— Ну-ну? — В зеленовато-карих глазах вельможи вдруг проскользнуло какое-то смутное узнавание.
— А потом арька кончилась, и я решил съездить, взять ещё. Ты мне ещё двух девок в дорогу дал, не помню уж теперь, как их и звали. Подарил, можно сказать. Ну, помнишь? Мы красные кавалеристы и про нас… Не вспомнил? Ну, тогда другую спою — выпьем за Родину, выпьем за Сталина, выпьем и снова нальём!
— А-а-а! — Лицо Боорчу вдруг озарилось улыбой. — Охотник! Мерген! То-то я смотрю — лицо мне твоё знакомо. Так бы сразу и сказал! Да уж, немало мы с тобой тогда выпили. Эй, развяжите его. Впрочем, я сам развяжу.
Соскочив с коня, Боорчу вытащил из-за пояса нож и ловко освободил от пут сначала Баурджина, а затем — и его немало удивлённую спутницу.
— Это что, супруга твоя?
— Невеста.
— Что ж молчишь? Сейчас помолвку отпразднуем! А ну-ка дай обниму тебя, друже… И невесту твою… Хороша невеста, крутобёдрая! Ухх! Вот уж гадал, кто это мог ко мне приехать? А это ты! Кстати, ты куда тогда делся?
— Да заплутал. Темно кругом, а места незнакомые.
— Говорил, надо было вместе ехать! Вместе б не заплутали, да и веселее. Ну, что стоим? Где ваши лошади?
— Во-он у того гэра привязаны.
— Так отвяжите и едем!

Выпить в белом гэре Боорчу пришлось много. Зато Баурджин узнал главное — где содержатся пленники из найманского рода. Оказалось — в земляной яме на обрывистом берегу реки.
— Так их что, казнят?
Боорчу пьяно шатнулся:
— Может быть. А может быть, и нет. Может быть, Темучин предложит им службу. Но может и казнить… А чего ты про них спрашиваешь?
— Так… Слушай, Боорчу-гуай, мы с Джэгэль хотим немного прогуляться ну… и это самое…
— Ясно, ясно, — вельможа хохотнул. — Предаться любви, так?
— Ну, ты прям прозорливец! Ничего от тебя не утаишь, не скроешь.
— Да, как раз за ямой, за кустами, есть укромное местечко…
— Как бы нам не помешала стража…
— Не помешает, они туда редко заглядывают, разве что как стемнеет.
— А как же пленники? Их что же, никто не сторожит?
— А ты попробуй выберись из ямы! Крылья-то у них пока не выросли, понял?!
— Ну, так мы пойдём?
— Идите, идите. — Боорчу махнул рукой. — Вообще-то я б для вас и в гэре укромное местечко нашёл…
— У реки интереснее!
— Шутник… Ну, иди, иди… Возвращайся скорее — у нас ещё три бурдюка. А мало будет — я знаю, у кого спросим! — хитро подмигнув гостю, Боорчу повалился на кошму и тут же заливисто захрапел.
— Умаялся, сердечный!
Покачав головой, юноша громко позвал с женской половины гэра Джэгэль-Эхэ и вместе с нею покинул просторное жилье. Следом, таясь за привязанными лошадьми, выскользнула юркая фигурка слуги… Потом появился ещё один.
— А мой собутыльник не так уж прост, — негромко пробурчал себе под нос Баурджин. — На кривой козе не объедешь, хоть и выпить любит. Впрочем, все они здесь это дело любят. Что ж… — Он обернулся к невесте. — Слышишь, Джэгэль-Эхэ, уж нам придётся-таки поводить их за нос!
Взяв лошадей — передвигаться по кочевью пешком выглядело бы уж слишком подозрительным, — хитрющая парочка вихрем понеслась к берегу реки, вернее, к яме с пленниками. Баурджин несколько раз оглядывался, и отсутствие видимой слежки вовсе его не обрадовало — юноша прекрасно понимал, что к реке ведёт много путей, и соглядатаи наверняка знали их все.
Вот она, яма… Ну и зловоние! А по краям кусточки — это хорошо, это очень хорошо. Вот берег, кусты… и река! Широкая, голубая и, видно, глубокая. Опасно, очень опасно держать пленников рядом с этой водной дорогой. Впрочем, язычники-монголы вовсе не воспринимали реку как дорогу. Их дорога — степь, скачи, куда хочешь. А река — это святое. Потоки богов. Конечно, в случае нужды язычники вполне умело переправлялись через любые реки, но никогда в них не купались — страшный грех! Кочевник — существо сухопутное.
— Ну, во-он они! — усевшись за кустами почти у самого обрыва, Баурджин кивнул назад.
— Кто — они? — вскинула глаза Джэгэль-Эхэ.
— Люди нашего гостеприимного хозяина, кто же ещё-то? — Юноша усмехнулся. — Однако что ж… Зачем мы сюда пришли?
Неожиданно с силой притянув к себе девушку, он запустил руку в вырез её красного дээли и, нащупав грудь, нежно погладил сосок. Другая рука скользнула к поясу…
— Постой! — Джэгэль-Эхэ сверкнула глазами. — Сейчас же не время.
— Как раз самое время, любовь моя! — с жаром возразил Баурджин. — Самое время… Ну, снимай же скорее одежду…
— Ты прямо…
— Не говори ничего… просто обними меня крепко… И не забывай погромче стонать.
— Это ещё зачем?
— Для наших слушателей. Сделай это для меня, ладно?
Джэгэль-Эхэ улыбнулась, с удовольствием подставляя под ласки любимого своё бронзовое упругое тело. Осторожно положив девушку на брошенный на траву дээли, Баурджин ласкал губами её шелковистую кожу, чувствуя, как тонкие девичьи руки нежно оплетают шею, а губы шепчут томные слова любви… Вот тела сплелись… Вздрогнули… Девушка застонала…
— Громче, Джэгэль… Громче…
— И ты…

Посланные Боорчу слуги, сидя неподалёку, завистливо истекали слюной. Ну, ещё бы… Вот снова послышался женский стон — громкий, на выдохе… казалось, даже дыханье любовников — и то было слышно.
— Везёт же людям! — негромко сказал один другому. — Интересно, долго ещё нам придётся это слушать?
— А мне нравится, — ухмыльнувшись, отозвался второй. — По крайней мере — уж ясно, что любовники никуда не ушли — ни к яме с пленниками, ни куда-нибудь ещё. Слава Тэнгри, очень хорошо слышно — чем они там занимаются.
Оба цинично расхохотались и принялись шёпотом комментировать каждый более-менее значительный стон или крик.
Тем временем Баурджин уже подползал к земляной яме, обдирая руки о пересохшую, твёрдую, как камень, землю. И как они умудрились выкопать здесь яму, позвольте спросить? Наверное, весной копали и, может быть, даже не в этот год. Странно, что пленников никто не охраняет. Боорчу сказал — яма глубока, а крыльев у них нет. К тому же в кочевье полно воинов, просто так не выберешься, заметят. А ночью, по словам того же Боорчу, часовых всё же выставляют.
Оп! Впереди, у самой ямы, шевельнулось что-то серое. Крыса? Нет, для крысы, пожалуй, слишком большое… Человек! Точно — человек. Осторожно пробирается туда же, куда и Баурджин — к яме. Позади, за кустами, громко и сладострастно возопила Джэгэль-Эхэ. Молодец, девочка, старается, ничего не скажешь! Только вот не перестаралась бы — не слишком ли громкий крик? Вот и тот, что полз впереди, услыхал, дёрнулся, застыл, обернулся… Женщина! Ну, точно — женщина. Молодая темноглазая девчонка… или смазливый мальчишка, подробно было пока не разобрать — серое все, да и лицо показалось лишь на короткий миг. Приятное такое лицо, довольно милое для монголки, а глаза тёмные, и не сказать чтоб слишком уж узкие, только уголки сильно подняты к вискам. Может, ещё раз обернётся? Нет, ползёт целеустремлённо, быстро. И ловко как, сноровисто! Будто все лето тридцать девятого проползал на брюхе под японскими пулями по всему Баин-Цаганскому плоскогорью. Ах, как кричит Джэгэль! Кричи, девочка, кричи. Кричи громче!
Баурджин вовсе не опасался того, что ползущий — или ползущая — впереди вдруг его заметит: уже смеркалось, и садящееся солнце, оставляя на реке дрожащую золотую дорожку, светило юноше в спину. Да не просто светило — припекало, Баурджин даже вспотел.
А тот, впереди, уже замер у самого края ямы и этак негромко свистнул. Оглянулся… Юноша вжался в землю. Завозился, перебирая руками… Ага! Наверняка, опускает в яму верёвку или пояс — тоже замыслил помочь пленным бежать? Интересно, кто этот нежданный союзник? Может, стоит открыться ему — или ей — и дальше действовать вместе? Если бы Баурджин был обычным кочевым пареньком, он так бы и поступил, но разведывательный опыт Дубова холодно советовал подождать. Вот полезут из ямы люди, вот побегут или, там, поползут, вот тогда и можно будет показаться, вовсе не поздно будет, а пока… Кто знает, что у этого серого на уме?
А похоже, неизвестный и не собирался никого освобождать! Вон как ходко рванул от ямы. Да не к реке — к кочевью. Зачем же было сюда приползать? Баурджин переместился вперёд, за небольшие кусточки, пристально, до боли в глазах, всматриваясь в жёлто-серую, поросшую невысокой выгоревшей на солнце травою, землю. Мешок! Ну да, ползущий тащил за собою мешок. Не большой такой, но и не маленький… Что за чёрт? Кажется, мешок шевелился! Именно, что кажется… это просто воздух над землёю дрожит — нагрелся. Ох, как шустро ползёт — эвон, уже и не видно! И направляется явно к юртам… Вот вскочил на ноги, метнулся за коновязь… Ладно, пора и нам!
Солнце уже почти село, лишь самый краешек его светился над сопками, озаряя быстро синевшее небо. Ещё немного, и на берег опустятся сумерки и — очень быстро — упадёт темнота. А тогда появятся и часовые, если Боорчу не соврал, хотя, спрашивается, а чего ему врать-то? Как говорится, что у пьяного на языке…
Ага! Протянутая рука Баурджина нащупала что-то железное. Юноша осторожно поднял голову… Решётка! Вот так сюрприз, ничего не скажешь! Явно из категории неприятных… Интересно, как она открывается? Какой-нибудь хитрый замок?
Юноша ополз решётку кругом — вот он… Всего лишь щеколда! Однако как теперь откинуть саму решётку — ведь это будет хорошо заметно издалека. Вдруг да кто невзначай взглянет? Что тогда? А тогда бежать со всех ног к реке — иного пути нет. Прыгать с разбега в воду, плыть на тот берег или вниз по течению, насколько хватит сил. Главное, чтоб успели выбраться. Да, для начала хорошо бы всех предупредить…
Баурджин посмотрел в яму. Пахнуло смрадом.
— Эй, парни… — тихонько позвал юноша. — Кэзгерул, Гамильдэ, Юмал…
— Кто здесь? — донеслось из ямы, словно бы из туннеля. Глубоко, однако… Хватит ли пояса? Должно хватить, Баурджин нарочно намотал на себя два — свой и Джэгэль-Эхэ.
— Это я, Баурджин…
— Баурджин?! Не смейся над нами, незнакомец!
— Слушайте внимательно. Как начнёт темнеть, я откину решётку и спущу в яму пояс. Быстро выбирайтесь и бегите к реке… я покажу куда. Кто добежит, пусть не ждёт остальных, а переправляется на тот берег, и не здесь, а подальше, вниз по течению, там, на том берегу, я видел лесочек — в нём и встретимся. Помнится, все умели плавать?
— Здесь ещё пара ребят. Язычники. С ними-то как быть?
А голос очень похож на голос Кэзгерула! Глуховат только, ну, так ведь — яма. Язычники… Эти точно плавать не умеют, для язычника осквернить воду — страшный грех. Что ж, путь идут бродом… он выше по течению… а дальше уж кому как повезёт.
Подняв голову, Баурджин посмотрел в небо, полное жёлтых звёзд. Пора…
Вскочив на ноги, он приподнял решётку… Эх, и тяжеленная же! Откинуть её просто не хватало сил! Камень! Быстро подложить какой-нибудь камень… Вот, кажется, подходящий… И — этот… Та-ак…И-и-и… раз! Дёрнуть решётку, подвинуть камень ногой — ага — есть! Узковато, правда, ну да ничего, при известной сноровке протиснуться можно.
Баурджин поспешно размотал пояса, связал тугим узлом — так связывают на ярме дышла кибитки. Опустил получившуюся верёвку вниз и негромко сказал в темноту:
— Давайте!
Пояс дёрнулся, натянулся… Кто-то лез… Интересно, кто первый?
Помогая, юноша протянул руку:
— Гамильдэ-Ичен!
— Я самый лёгкий… — улыбнулся парнишка.
— Не болтай — живо беги к реке, вон туда. — Баурджин показал рукой.
Следующим показался Гаарча, за ним — Хуридэн, потом самые тяжёлые — Кооршак с Юмалом. Пояса выдержали, даже не затрещали! Вот что значит цзиньская работа!
— Бегите, парни. Только не топочите на все кочевье!
Кэзгерул Красный Пояс выбрался последним. Побратимы быстро обнялись.
— Они пленили нас гнусным обманом…
— Потом расскажешь, анда. Язычники что, не хотят бежать?
— Нет, не хотят. — Кэзгерул покачал головой. — Надеются поступить в войско Темучина.
— Так, может, и вам…
— Нет. Нас убьют. Так захотел предатель — Жорпыгыл Крыса!
— Жорпыгыл — предатель?
— А ты думаешь, почему нас держат в яме? Ладно, потом расскажу.
Побратимы быстро побежали к реке. Прохладная ночная темень окутывала берег плотным непроницаемым покрывалом. В кочевье запылали костры.
— Плыви, я скоро!
Свернув, Баурджин замедлил бег и осторожно пробрался к устам, за которыми устало стонала Джэгэль-Эхэ.
— Ну, наконец-то! — увидев вернувшегося жениха, воскликнула девушка.
— Тсс! — Юноша накрыл её губы рукой. — Идём. Можешь не одеваться — удобнее будет плыть.
— Ага… Только потом — замёрзнешь.
Джэгэль-Эхэ прихватила халат, пристроив его на шее этаким хомутом.
— Думаю, какое-то время у нас есть, — на ходу рассуждал Баурджин. — Пока соглядатаи выждут, пока осмотрят кусты, пока сообразят, что к чему… Осторожней, здесь круча!
Спустившись с обрыва, молодые люди бесшумно вошли в реку и быстро поплыли вниз по течению. Это хорошо, что язычники не пловцы, это очень хорошо! Они и рассуждали-то исходя из собственных представлений о мире, считая любую реку преградой. А ведь можно было посмотреть иначе, не преграда — путь! Этим-то путём и пользовались сейчас беглецы. Вода была тёплой, словно парное молоко.
— Надо не просмотреть лес на том берегу! — отплёвываясь, произнёс Баурджин. — Слава Христородице, хоть ночь выдалась звёздная.
Звёзд в ночном небе и впрямь было много, а вот вместо полной сверкающей луны поблескивал лишь узенький серп месяца, даже не серп, а так — серпенок.
— Вон он, твой лес, — перебивая шум течения, выкрикнула Джэгэль-Эхэ, кивнув направо.
— Да, это он. — Баурджин улыбнулся. — Выбираемся.
Быстро выбравшись на берег, они побежали к лесу.
— Ты, Баурджин?! — негромко спросили из-за деревьев.
— Анда?
— Я! А кто это с тобой?
— Невеста. Где наши?
— В лесочке, как и договаривались.
Баурджин оглянулся назад и прислушался: никакого шума. Похоже, никто за беглецам не гнался, по крайней мере — пока.
— Анда, дай обниму тебя!
Побратимы заключили друг друга в объятия и некоторое время так стояли.
— А не пора ли нам идти? — несколько ревниво произнесла Джэгэль-Эхэ.
Друзья посмотрели на неё и дружно рассмеялись.
В лесочке — впрочем, лесочком это казалось лишь издалека, просто росли на вершине холма кусты да пара корявых сосен — собрались почти все, мокрые, исхудавшие, но довольные. Не было Гаарчи и Хуридэна… наверное, промахнулись, выбрались из воды не в том месте.
— Ничего, — махнул рукой Баурджин. — Утром их отыщем, пошлём кого-нибудь. Сейчас что будем делать?
— Я бы ушёл как можно дальше от реки, — негромко промолвил Гамильдэ-Ичен. — Хотя бы во-он к тем сопкам. — Он показал рукою на север. — Там, кажется, настоящий густой лес — есть где укрыться на первое время.
Баурджин кивнул:
— Пожалуй, мы так и сделаем — оставаться здесь слишком опасно. Эх, жаль Гаарчу с Хуридэном, но уж ничего не поделаешь — нам их сейчас не найти. Правда, можно немного подождать, ведь погони нет.
— Да, подождём, — засмеялся Кэзгерул Красный Пояс. — Заодно и отдохнём малость, переведём дух. Как ты нас нашёл, анда?
— Долго рассказывать. Не сейчас.
Безрезультатно прождав отставших, по прикидкам Баурджина-Дубова, примерно около часа, беглецы решительно зашагали по плоскогорью, спускаясь с холма в узенькую долину. Вот тут уже пришлось пожалеть, что ночь почти безлунная, тёмная! Того и гляди, можно было переломать ноги, а то и шею, угодив в расщелину или споткнувшись об какой-нибудь камень. Хорошо хоть в долине мягким ковром расстилалась под ногами трава. А сопки впереди уже были вот они — рядом. И точно — все покрытые лесом!
— Славно! — зябко потирая руки, радовался Гамильдэ-Ичен. — Уж в лесу-то нас никто не найдёт, не догонит, уж там-то мы спрячемся. Жаль только, сложно идти по такой темени!
И, словно в ответ на его слова, темнота вдруг озарилась светом! Сотни факелов вспыхнули разом — ну, почти разом, — озаряя оранжевым светом долину. Баурджин похолодел — их окружала по крайней мере сотня конных воинов. А впереди, преграждая беглецам путь, сидя на белом коне, довольно ухмылялся… Боорчу!
Вот вам и пьяница!

Глава 14 
Служить? 
Лето 1196 г. Восточная Монголия 

О, если б я мог, как живительная вода,
Быть жаждущим людям полезным и нужным всегда!
Д. Бямба

— Так вот зачем ты пробрался в моё кочевье, охотник-мерген! Я сразу узнал тебя, светловолосый! — глядя на связанного Баурджина, великий хан тайджиутских родов Темучин сурово сдвинул брови. — Тебе было мало тех милостей, которые я тебе оказал, возвысив твой род? Ты решил обмануть меня! Нанести мне вред! И, клянусь Тэнгри, если бы не мой верный Боорчу, ты, шелудивый пёс…
— Не дело великого хана оскорблять безоружного пленника, — покачал головой Баурджин, не без интереса рассматривая Темучина.
Ну, да, именно его он тогда и встретил в охотничьем домике, в компании Джэльмэ. Повелитель… Властен, глаза желтоватые, тигриные, лицо, пожалуй, вполне обычное, не столь уж монгольское — без резко обозначенных выдающихся скул. Усы как у старшины Старогуба. Но взгляд, взгляд! Словно бы прожигал насквозь. Истинный Повелитель!
— Великий хан, позволь молвить, — с визгом выкатился под ноги хана грязный гнилозубый старик, растрёпанный, с выпученными глазами и искажённым в гримасе ртом, вполне достойный украсить своей особой какую-нибудь психиатрическую лечебницу.
— Что тебе, мой верный Кокэчу? — Темучин покусал ус. — Ты хочешь сказать мне волю богов?
— Убей его, убей! — брызжа слюной, завизжал старик.
Баурджин даже попятился — до того было неприятно. Даже попросил:
— Убрал бы ты от меня этого сумасшедшего, великий хан. Крутится тут под ногами, смердит, мешает нам с тобой разговаривать — а мы ведь только начали беседу.
— Этот «сумасшедший», как ты выразился, — великий шаман Кокэчу, — жёстко отозвался хан. — И за его оскорбление тебе сломают хребет.
— Дался тебе мой хребет… Мне уже его раз пять должны сломать, словно я тут невесть что наделал. А ведь всего-то — выручил своих друзей, — тут пленник вздохнул. — Вернее, попытался выручить, увы, неудачно.
— Значит, мои враги — те, что в яме, — твои друзья?
— Выходит так, великий хан. — Баурджин пожал плечами и попросил, если можно, развязать ему руки — затекли.
— Ха! — усмехнулся Темучин. — Вы только посмотрите на этого наглеца и предателя!
Юноша насупился:
— Вот уж предателем никогда не был. Обвинение твоё необоснованно, великий хан.
— Как это необоснованно? — Вождь монголов откровенно забавлялся беседой с пленным. То ли не спалось ему, то ли просто так, развлекался.
Кроме самого Темучина и его телохранителей — здоровенных молодцов в позолоченных доспехах — в просторном гэре находились Боорчу, Джэльмэ, плюющийся слюной придурок-шаман и ещё какие-то довольно молодые люди в богатых, расшитых золотом и серебром дээли. Все друзья Баурджина, включая и невесту, скорее всего, были водворены обратно в ту же яму, из которой бежали. Куда же ещё-то? А интересно, Гаарчу с Хуридэном они поймали? Наверное, нет. Если так, хоть тем повезло.
— Не ты ли, охотник-мерген, вначале ревностно служил мне — надо сказать, неплохо, — а сейчас вот — предал, хитростью и коварством освободив моих врагов?! — возмущённо гремел голос хана.
— Всё это, мягко говоря, неправда! — защищался пленник.
— Вот это да! — Темучин покачал головой и перевёл взгляд на своих друзей — Джэльмэ и Боорчу. — Давно уже не видал столь нахальных людей! Да как же неправда-то?! Или это не ты сегодня чуть было не организовал побег?
— С этим я и не спорю…
— Ещё б ты спорил!
— Но вот со всем остальным я категорически не согласен! — Баурджина-Дубова несло, словно на партийном собрании — молчал-молчал, слушал, подрёмывая, всякую хрень, да вот вдруг неожиданно проснулся, да ринулся резать правду-матку. Причём — довольно обстоятельно и логично. Темучин, несомненно, был умным человеком. Кто б сомневался? На то сейчас и был расчёт.
— Во-первых, я не охотник-мерген, а Баурджин из рода Серебряной Стрелы…
— Не помню такого рода!
— И что вы с Джэльмэ почему-то приняли меня за охотника — там, в найманских горах, — это ваши дела, не мои, я к тому совершенно непричастен. Вот, вспомни-ка, великий хан, и ты, Джэльмэ-гуай, разве ж я назвался тогда мергеном?
Темучин и Джэльмэ переглянулись:
— Не назвался. Но и не протестовал, когда мы тебе так называли.
— А с чего мне было протестовать? Я ведь к вам не напрашивался.
Темучин с видимым наслаждением отпил из белой пиалы кумыс и кивнул друзьям:
— Кушайте, кушайте, пейте! Здесь все яства — для вас. Кончатся, слуги принесут ещё.
— Во-вторых, — сглотнув слюну, продолжал юноша. — Ещё раз повторяю, я явился сюда спасти своих друзей. Что общего это имеет с предательством, клянусь, уразуметь не могу!
— Продолжай, продолжай, чего замолк? — милостиво махнул рукой Темучин. — Давно мы не развлекались подобными разговорами. Ну, что ещё скажешь в своё оправдание?
— А я не оправдываюсь, великий хан. — Баурджин независимо пожал плечами. — Просто, по мере своих возможностей, помогаю тебе восстановить истину.
— Упаси небо от подобных помощников!
— С твоего разрешения, закончу. Относительно моих друзей. Совершенно не понимаю, с чего ты взял, что они — твои враги?
— Они найманы. А найманы — мои враги. Как и ты.
Баурджин усмехнулся:
— Найманы прежде всего враги кераитского хана Тогрула.
Вельможи переглянулись.
— А он не так глуп, как сперва показался. — Юноша услыхал свистящий шёпот — это Джэльмэ шептал на ухо Боорчу.
— Что же касается моих друзей, — продолжал пленник, — то они враги предателя Жорпыгыла Крысы, а вовсе не твои, великий хан. Сам подумай — они не вожди родов, не темники, не сотники даже — ну, разве может подобная мелкота быть твоими врагами? Ты бы их лучше отпустил — они бы тебе же, может, и послужили, коль уж так все повернулось.
Темучин вдруг неожиданно засмеялся, что Баурджин счёл хорошим для себя знаком.
— Жорпыгыл из рода Олонга — мой верный вассал!
— Вассал, да. Но вот верный ли?
— Расскажи-ка, каким образом ты обманул людей Боорчу?
— Да-да. — Боорчу тоже заинтересовался. — Поведай!
— Людей Боорчу? А, тех двух полоротых, следящих за тем, что мы с Джэгэль-Эхэ вытворяли в кустах?
— А что вы там вытворяли?
— Что ж, расскажу, извольте…
Баурджин во всех подробностях — спешить ему сейчас было некуда — поведал историю освобождения друзей из земляной ямы. О ползущем только не упомянул — не счёл достойным внимания.
Хан и его приятели смеялись до слез, особенно когда Баурджин характеризовал подслушивающих слуг.
— Так, значит, — громко хохотал Джэльмэ, — значит, это твоя девка стонала за двоих?! Ох-хо-хо! Ох-хо-хо! Ну, и лазутчики у тебя, Боорчу! Клянусь Тэнгри, я бы таких выгнал.
— Зато они в любое время дня и ночи могут достать арьку! — Боорчу обиженно вступился за своих. — Где ещё найдёшь столь проворных слуг? Ты вон, Джэльмэ, всё время ко мне приходишь, как у самого хмельное закончится! Выгоню слуг — к кому будешь приходить?
— Это верно! — захохотал Темучин. — У Боорчу уж всегда выпить найдётся.
— То-то и оно! — польщённо закивал Боорчу.
Тем временем притихший было шаман Кокэчу подобрался к раскиданному у восточного полукружья юрты хламу — каким-то мешкам, халатам, тусклому золотишку — всё это скорее больше бы пристало старьёвщику, нежели грозному хану. Баурджин не смог скрыть улыбку, вдруг представив Темучина в засаленном халате и стоптанных сапогах, гнусаво вопившего в каком-нибудь городском дворе-колодце: Старье-о-о бере-о-ом, старье бере-о-м!»
— Чего скривился? — зыркнул на юношу хан.
— Голова болит, — пленник ухмыльнулся и нагло попросил кумысу.
— Что, пил вчера?
— Да вот, с почтеннейшим Боорчу и пил.
— Вот пусть он тебя и угощает. Эй, нукеры, развяжите пленнику руки.
Боорчу, надо отдать ему должное, кочевряжиться не стал, передав юноше через слугу пиалу с кумысом, который Баурджин с явным удовольствием и выпил, облизав губы. И снова, скосив глаза, посмотрел на Кокэчу. А тот деловито перебирал халаты и, лишь почувствовав на себе взгляд, оторвался от столь увлекательного занятия и злобно ощерился.
— Что ты там делаешь, Кокэчу?
— Проверяю, не заколдованы ли подарки, великий хан!
— Потом проверишь. — Темучин махнул рукой. — Садись к нам, выпей. Что за мешок ты держишь в руках?
— В нём что-то шевелится, великий хан! Чжурчжэни обещали прислать павлина, наверное, это он и есть!
— Ну, так тащи сюда, посмотрим!
Баурджин скептически посмотрел на шамана: павлин в мешке — это что-то странное, вот, кот в мешке — ещё куда ни шло.
— Ты ещё не велел палачу сломать ему спину, великий хан? — бросив злой взгляд на пленного, сипло поинтересовался Кокэчу.
Баурджин поёжился — и чем, интересно, он не угодил этому мошеннику-колдуну?
— Сломать спину можно быстро, Кокэчу. — Темучин усмехнулся. — Вот только потом не склеишь.
— Мудрая мысль, великий хан, — одобрительно кивнул юноша. — Очень мудрая.
— И всё ж я бы не ждал…
Вот, неуёмный старикан! Шаман, мать ити…
Кокэчу между тем заинтересованно рассматривал шевелящийся мешок. И дался ему этот павлин?
Стоп! С каких это пор павлинов перевозят в мешках, да ещё тайно хранят эти мешки в ямах с пленниками?! Тут явно что-то нечисто! Эй, эй, не торопись развязывать…
Мать честная!!!
Ну, вот примерно чего-то подобного Баурджин и ждал!
Из брошенного на кошму мешка, шипя, выползала огромная змея! Выползла — и очень быстро, никто и глазом моргнуть не успел — приподнялась, раздула капюшон, злобно сверкая глазками — да ведь сейчас бросится! Перекусает всех к чёртовой бабушке… Нукеры уж явно не успеют…
Профессиональная реакция фронтового разведчика не подвела Дубова и сейчас. Он вытянулся, старясь двигаться плавно и вместе с тем как можно быстрее, опа — схватил за ножку золочёный светильник и изо всех сил треснул по ядовитой гадине. Целил-то в голову… Да не попал, зацепил змеюку уже в полете, та шмякнулась на кошму, разъярённо шипя…
Баурджин действовал треножником, как хороший казак — шашкой.
На тебе, зараза, на! Ты ещё пошипи, пошипи…
Подоспевшие наконец нукеры искромсали змеюку саблями.
— Ху-у-у… — переводя дух, юноша уселся на кошму рядом с Темучином и, машинально ухватив голубую ханскую пиалу, единым махом опростал ещё остававшийся в ней кумыс. Потом опомнился:
— Хорошие у вас павлины!
Протянул пиалу хозяину:
— Извини, великий хан, случайно взял твою чашку.
Темучин без слов взял пиалу двумя руками, что на языке степи означало самую искреннюю благодарность. И не нужно уже было ничего говорить, все уже было сказано. Простым и немудрёным жестом.
— Не так то просто содержать в неволе змею, — задумчиво произнёс юноша. — Кобра — создание нежное, её надо холить, лелеять, кормить, наконец…
— Цзы Фай! — побелевшими губами вдруг произнёс Джэльмэ.
Темучин вскинул глаза:
— Что — Цзы Фай?
— Цзы Фай ловил по степи сусликов и полевых мышей. Мне докладывали слуги…
— Что ж ты…
— Я думал, чжурчжэни их едят, великий хан! Клянусь Тэнгри, и в голову не могло прийти что-то иное. — Джэльмэ помолчал и вдруг резко поднялся. — Позволь…
— Иди, Джэльмэ, — согласно кивнул Темучин. — Иди и выясни все…

Цзы Фай, раб посланца империи Цзинь господина Чжэн Ло, мальчишка с вытянутыми кверху уголками глаз, был подвергнут пыткам в тот же день. Он показал, что давно задумал убить Темучина, и почти сразу умер, не вынеся боли. Его сидевший в яме сообщник, подтвердив слова Цзы Фая, тоже не вынес пыток.
— Странные дела какие! — сидя в юрте Боорчу, открыто возмущался Баурджин. — И зачем так жутко пытать? Что они хоть с ним сделали, Боорчу-гуай?
— Всего лишь сдирали кожу.
— Во! — Юноша поперхнулся арькой. — Кожу сдирали! Это вместо того, чтобы вдумчиво побеседовать. Заставь дурака Богу молиться — он и лоб расшибёт! Не знаешь, зачем меня вызывает великий хан?
Боорчу ухмыльнулся:
— Наверное, хочет выпустить из ямы твоих приятелей и невесту.
— Да-да! — поставив пиалу, Баурджин поспешно поднялся. — Ну, раз зовут — пойду. Пошлёшь со мной слуг?
— Зачем? — громко расхохотался вельможа. — Куда ты теперь от нас денешься?
И действительно — куда?
Когда Темучин предложил службу, Баурджин поначалу просто-напросто растерялся — уж никак не мог предположить, что столь сурово начавшийся допрос примет такой неожиданный оборот. Согласился, конечно, в первую голову — ради спасения друзей и любимой. Да и так, интересно было понаблюдать за порядками в рядах сторонников Темучина. А ликвидировать его… ликвидировать можно будет и позже, не горит, право слово, ведь это же не сам Чингисхан, а его внук Батый явится потом на Русь во главе неисчислимых туменов. Так что пока можно и послужить, высмотреть изнутри всю подноготную будущего монголо-татарского ига. Или — татаро-монгольского. Местные татары, кстати, монголам враги. Как и чжурчжэням из северокитайской империи Цзинь. Затем и приехал в кочевье господин Чжэн Ло — договориться о координации действий. Одновременно ударить по татарским ордам с двух сторон — таков был сейчас план Темучина и императора Цзинь. По мнению Дубова, так себе планчик, с позиций стратегии и тактики ничего оригинального.

— Я вызвал тебя, чтобы поручить важное и ответственное дело — так начал разговор Темучин.
Баурджин покачал головой:
— Освободи моих друзей, великий хан!
Повелитель монголов гневно сверкнул глазами… но тут же погасил гнев:
— Уже освободил. Ты встретишься с ними у гэра Боорчу. Так вот, о задании…
Баурджин почтительно выслушал хана и, дождавшись короткого взмаха руки, вышел из юрты.
Так он и знал! Цзиньский посланец Чжэн Ло — вот за кем он должен был теперь присматривать, как выразился Темчин — «стать его тенью». «Чиновник для координаций» — так бы именовалась должность юноши при цзиньском дворе, ну а по сути — шпион. Точнее, так сказать, контрразведчик, местный смершевец — что ж, игры знакомые… Главное — спасены друзья и невеста! Вон они, гомоня, толпятся у юрты.
Баурджин прибавил ходу, чуть ли не переходя на бег.
— Кэзгерул, братец! Гамильдэ! Кооршак! Юмал!
— Баурджин… Баурджин-нойон! Мы теперь что, с предателем Жопыгылом?
— Нет, — юноша с улыбкой качнул головой, — хан Темучин пожаловал мне в улус татарские пастбища к югу от Баин-Цагана.
— Вот славно! Так ты теперь настоящий князь! И мы будем служить тебе, а не гнусной собачине Жорпыгылу!
— И в самом деле, славно!
— Слава Баурджину-нойну! Хур-ра! Хур-ра! Хур ра!
— Вы ещё качать меня начните, — непроизвольно скривился Баурджин. — Пастбища-то пожалованы… Но ведь их ещё надобно завоевать!
— Завоюем, Баурджин-нойон! — Гамильдэ-Ичен, казалось, радовался больше всех. — Уж ты в этом на нас положись!
— Уж, конечно, конечно. Кстати, а где Джэгэль-Эхэ? Что-то её не видно?
— Она куда-то срочно уехала, — пояснил Гамильдэ-Ичен. — Ускакала вместе с какой-то красивой девушкой, сказала — по важному делу.
— Я так думаю — к себе в кочевье, — улыбнулся Кэзгерул Красный Пояс. — Сказала, что скоро вернётся. И уже пригласила нас всех на свадьбу!
— На свадьбу?! — Баурджин несколько опешил. — На чью свадьбу?
— На вашу, на чью же ещё-то?! — расхохотался анда. — Сказала — и вино, и кумыс, и арька будут литься ручьём, а от съеденных бараньих голов мы все будем рыгать!
— Да-да, — подтвердил Гамильдэ-Ичен. — Она именно так и сказала. Там ещё, в яме. Так ты что же, Баурджин-нойон, раздумал нас звать на своё торжество?
— Ну и не надо! — Кэзгерул Красный Пояс весело подмигнул остальным. — Главное, невеста-то нас уже позвала, а жених уж дело десятое!
— Смейтесь, смейтесь… Брат, а где твой знаменитый пояс? Что, так и не вернули монголы?
— Да нет, вернули, — побратим усмехнулся. — Просто очень уж он понравился твоей невесте Джэгэль-Эхэ. Вот я его ей и подарил.
— Эй, парни, смотрите-ка! — тревожно воскликнул Гамильдэ-Ичен.
Все повернулись разом.
Со стороны ханского гэра к ним приближались всадники в сверкающих на солнце доспехах. Баурджин — Баурджин-нойон! — напрягся… Интересные дела… Что же, Темучин отказался от своего слова? Если так, то… Тогда напасть, сшибить с коней, ускакать в степь, а там — пускай попробуют отыскать…
— Кооршак, Юмал — хватаете крайних, ты, братец Кэзгерул — среднего, я — главного, Гамильдэ бросит пыль в глаза остальным… Ничего, прорвёмся! Все готовы?
— Все, нойон!
Приблизившись, всадники остановились невдалеке. Главный — в блестящем шлеме — спрыгнул на землю и, подойдя ближе, вежливо спросил:
— Не вы ли новые вассалы уважаемого Баурджина-нойона?
— Мы! — Парни радостно переглянулись.
— Идите за мной, получите коней, оружие и разборную кибитку. Только имейте в виду — оружие много не дадим, потом добудете сами.
— Ах, какая жалость!

Конечно, Баурджину было бы куда радостнее, если б поскорее вернулась Джэгэль-Эхэ. И куда только её понесло? За каким чёртом? Верно, важное дело, а уж если Джэгэль-Эхэ что-то замыслила — умрёт, но своего добьётся! Сложно даже теперь и сказать — хорошо это иль плохо? Для вольной наездницы, конечно, хорошо, но вот — для верной жены, чья забота рожать детей и ждать… Эх…
Баурджин ухмыльнулся, понимая, что с такой супругой, как Джэгэль-Эхэ, ни за что не будет у него спокойной жизни. И не надо! Она больше друг, воин, чем жена. Хотя…
Баурджин вспомнил всё, что совсем недавно происходило в кустах у ямы, и хохотнул.
— Чего смеёшься? — поднял глаза Боорчу, на правах «старого друга» ближе к вечеру завлекший-таки новоявленного нойона в свой гэр.
Сидели, что и говорить, хорошо — пили уже часа два и готовились петь весёлые песни. Если б ещё не тревожные мысли о Джэгэль-Эхэ…
— Да не переживай ты о своей девчонке! — Боорчу хлопнул юношу по плечу. — Вернётся… А не вернётся, так найдём тебе другую, и не одну — мало ль по кочевьям такого добра?
— Лучше бы вернулась…
— Позволь спросить — это у тебя первая жена?
— Первая…
— Поня-атно… Ну, выпьем! За твою будущую законную супругу, мать твоих детей и хранительницу очага.
Выпив, запили арьку кумысом… Всё равно что водку вином… И всё ж нынче не очень-то брал Баурджина хмель.
— Не переживай, говорю! Давай лучше споем… Ну, ту… Помнишь, ты пел?
— Да помню… Ох, Боорчу-гуай, не простой ты мужик…
— Конечно, не простой, — поправив на плечах шёлковый дээл, вельможа довольно ухмыльнулся и продолжал уже совершенно серьёзным тоном. — Видишь ли, друг мой, я был простым, когда — так же, как и ты, — носился по степи вольным ветром. Времена изменились, нынче я — вельможа, помощник великого Темучина, советник и исполнитель его решений — как же я могу быть простым?
— Вообще-то, да, — согласился юноша. — Верно ты сказал, верно.
— Ничего, уж сегодня расслабимся, отдохнём. Сейчас Джэльмэ придёт, может, ещё и Кокэчу, шаман. Ты не смотри, что он кажется придурковатым, на самом деле старик очень умён. Девок назовём, попоём, попляшем…
— Я смотрю, тут вообще все не те, кем кажутся, — тихо промолвил Баурджин. — Темучин, к слову, сюда не нагрянет?
— Он-то бы со всем удовольствием, да только не сейчас — цзиньского посла стесняется. Тот ведь подумает — что это за император, если он по чужим гэрам арьку пьянствует? Да-да, ты все верно понял, друг мой! — Боорчу расхохотался вовсе даже не пьяно и заговорщически подмигнул. — Да! Вот именно! Темучин будет-таки императором. Не как сейчас — Повелителем для тайджиутов, борджигин, меркитов — мы ведь уже провозгласили его ханом, да не простым, а Чингис-Ханом, Потрясателем Вселенной… но это пока так, среди своих. Ничего, придёт время, и Чингисхану — а следовательно, и всем нам — покорятся татары, найманы, кераиты… и даже надменные цзиньцы! Более того…
Милитаристские мечтанья Боорчу прервал заглянувший в гэр стражник:
— Тут к тебе гость, господин.
— Гость? Наверное, Джэльмэ… но он бы не ждал у входа… Что за гость?
— Некто по имени Алтан-Зэв, господин, — почтительно доложил воин. — Говорит, что ты его хорошо знаешь. И ещё его хорошо знает Баурджин-нойон.
— Алтан-Зэв, Алтан-Зэв… — Вельможа наморщил лоб. — Так это, верно, твой приятель?
— Что-то не помню такого, — покачал головой гость.
Боорчу посмотрел на стражника:
— Он хоть как выглядит, твой Алтан-Зэв?
— Такой… совсем ещё молодой человек. Юноша лет пятнадцати.
— Ладно, зови, разберёмся…
Едва увидев нового гостя, Баурджин, конечно, его тут же вспомнил — как же, молодой командир дальнего поста. Видать, сменился…
— Ты — Алтан-Зэв? — исподлобья оглядел парня Боорчу.
— Я, — тот кивнул и почтительно поздоровался. — Хорошо ли живете?
— Твоими заботами… Арьку пить будешь, Алтан-Зэв?
— Буду.
— Тогда садись! Эй, слуги, а ну, налейте ему… Пей да дело разумей — знаешь, Алтан-Зэв, такую пословицу?
— А как же!
Баурджин-Дубов чуть не поперхнулся арькой. Это ж русская пословица-то! Что же, выходит — она же и монгольская? Чудны дела твои, Господи!
— Эй, Баурджин-гуай! А ну давай-ка затянем песню!
— Легко, почтеннейший Боорчу!

Глава 15 
Служить! 
Лето 1196 г. Восточная Монголия 

В глазах у него огонь,
В лице у него свет…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Чжэн Ло, конечно, являлся шпионом, тут и думать нечего. Темучин о том знал, но кроме того что приставил к китайцу своего человека — Баурджина, — больше никаких действий не предпринимал, и юноша в последнее время догадывался почему. Военная помощь китайцев очень не помешала бы монгольскому хану в борьбе с сильным противником — воинственными и многочисленными племенами татар.
Баурджин-Дубов мысленно посмеялся собственным мыслям. Почти каждую можно было толковать двояко. Чжэн Ло — явный китаец, это так, но в Китае, как понял Дубов, в эту эпоху имелось целых два государства, если не больше. Одно — в Южном Китае, так называемая империя Сун, другое — на севере, чжурчженьское, империя Цзинь, в нём-то и был заинтересован Темучин. Сунцы и цзиньцы, кстати, откровенно враждовали: погибший под пытками мальчишка-слуга был сунцем, южанином, сделавшим всё, чтобы не допустить союза цзиньцев с монголами. Хотя какой из Темучина монгол, к чертям собачьим? Высокий, стройный, с большими желтовато-зелёными — «рысьми» или «тигриными» — глазами. И волосы вовсе не чёрные, словно вороново крыло, а темно-каштановые, рыжеватые даже. На хохла больше смахивает, вот усы бы чуток подстричь — и вылитый старшина Старогуб! И Боорчу… Вот тоже явный гоголевский типаж — этакий хлебосольный южнорусский барин, не дурак выпить и покутить с доступными девицами. Джэльмэ… Да, в этом что-то монгольское есть… так, слегка… А вообще-то, монголы — скорей собирательное имя. Да и название родного племени Темучина — Борджигин — переводится как «Люди Серых Глаз» или «Род Серых Глаз». Ну да, типичные монголы, как же! Хотя были в войске и типичные, и довольно много. Но были и такие, как сам Темучин — рослые, светлоглазые, даже светловолосые попадались! Честно говоря, Иван Ильич Дубов куда больше смахивал на типичного монгола, чем тот же Темучин. Не зря ещё Брежнев, шутя, говаривал, мол, два у меня верных монгола, Ваня Дубов да Костя Черненко.
Татары… Монголо-татары — так их обзывали в учебниках. А вот, оказывается, они не только не татары, но и не монголы вовсе! Хотя… род Борджигин относился к тайджиутским родам, а тайджиуты — монгольское племя… или всё-таки не монгольское? А чёрт его знает? Генерал Дубов, между прочим, историю как науку любил и много чего почитывал, больше про запад, правда, про восток — куда меньше. Но читал не столько научные работы, правда, сколько беллетристику, Яна, к примеру… Лучше б не читал! Сколько ни силился Дубов, ни черта ему сейчас не помогла ни советская историография, ни беллетристика! Все совершенно не так оказалось, одно только верно — кочевники… Кочевники-то кочевники, но вот было у Ивана такое чувство, словно бы все эти юрты-гэры — это все для Темучина и его друзей временное, суетное. Что-то явно было у них, какие-нибудь города, государства… Именно поэтому Темучин так опасался татар. Хотя, казалось бы, с чего их опасаться кочевникам? Взяли да откочевали к чёрту на кулички. Степь большая, никакие татары не найдут, да и искать не станут — много ли богатств возьмёшь у кочевника-скотовода? А вот если города… Ну, точно, города — есть они, есть, не могут не быть, вон, какие доспехи у воинов, да и не только у воинов, у лошадей даже! Металлические, из позолоченных и посеребрённых блях. А шлемы какие сложные? Составные, с точнёхонько пригнанными защитными пластинами. С позолотой, чеканкой — такой шлем в походной кузне не выкуешь! Взять и другие доспехи, кожаные — это ж надо сперва воловью кожу особым образом выделать, залить специальным составом, придать нужную форму, отполировать… Нет, никакими кочевьями здесь и не пахнет. Производство! Самое настоящее производство! Где ж у них города, интересно? И почему Темучин упорно не покидает степи? Кстати, никто в войске почему-то об этом не говорит, даже словоохотливый Боорчу! Не принято? Не считается приличным? Какое-то табу? А если поразмышлять логически?
Нет, некогда размышлять! Джэгэль-Эхэ надобно отыскать как можно скорее! Третий день уже её нет, видать, что-то случилось. Вот, тоже, кстати — стройна, красива, ясноглаза! И волосы такие пушистые, будто каждый день их шампунем моет. Типичная такая монголка, как же…
Да. Пора уже её поискать. Гамильдэ-Ичен говорил, она умчалась по каким-то важным делам. Не одна умчалась, с девушкой… С какой девушкой? Где сейчас Гамильдэ-Ичен? В карауле? Скорее всего… Подождать, когда сменится? А зачем ждать? Вот сейчас и съездить, проехаться вдоль реки… Вдоль реки… Татары, между прочим, на юге, а река — на севере. Зачем же там караулы выставлять, да ещё усиленные? От каких-нибудь меркитов? Верится с трудом… Значит, имеется там какой-то сильный враг. Кто?

— Пусть будет у тебя хороший день, господин! — войдя в гэр, низко поклонилась Мэй Цзы, служанка и секретарь цзиньского посланца-шпиона. В красном, расшитом драконами халате, вовсе не напоминавшем монгольский дээли, темноволосая, черноглазая, с пухлыми чувственными губами и небольшим носиком, Мэй Цзы как раз очень даже походила на типичную китаянку… которой, собственно, и являлась.
— Здравствуй, Мэй Цзы. — Баурджин улыбнулся. — С чем тебе прислал твой хозяин?
— Прошу извинить, что я, женщина, осмелилась войти в ваше жилище, — снова поклонилась девушка. — Вы ведь знаете, господин, мой хозяин, почтеннейший шэньши Чжэн Ло, доверяет только мне.
— Знаю, знаю. — Молодой человек замахал руками. — Чего хочет от меня уважаемый господин Ло?
— Почтеннейший шэньши хочет, чтоб вы сопровождали его во время утренней прогулки, если вас это, конечно, не сильно затруднит.
— Нет, не затруднит, передай своему господину, что я с удовольствием с ним проедусь.
Девушка ещё раз поклонилась и вышла из гэра.
«А она миленькая, — посмотрев ей вслед, машинально подумал юноша. — Очень даже ничего. И кажется, сильно побаивается своего хозяина. Интересно, он с ней спит? Да наверняка. Старый чёрт!»
Честно говоря, не столь уж и стар был цзиньский посланник, сколько мерзок — весь какой-то прилизанный, улыбчивый, липкий. И хитрый — на лице написано — хитрый! Нужен ему сейчас Баурджин, как же! Просто не менее хитрый Темучин, после случая с Цзы Фанем, якобы в целях безопасности посланника запретил тому куда-либо ходить одному — только в сопровождении «учёнейшего Баурджина-нойона». Баурджин немало посмеялся, услыхав своё новое звание — «учёнейший»! Это ж надо так обозвать! На китайский манер, наверное, чтобы большее впечатление произвести на «почтеннейшего шэньши».
— Хорошо ли вы спали, уважаемый господин Ло? — подъехав к выделенной посланцу юрте, вежливо осведомился юноша.
— А, вот и вы, господин Баурджин-гуай! — Чжан Ло как раз вышел наружу и, дожидаясь, пока слуги приведут лошадь, щурился, посматривая по сторонам. Лицо у него было… не сказать, чтоб неприятное или особо дурное, вполне обычное для китайца лицо… но вот выражение… Этакое «я-вас-очень-очень-уважаю-люблю-но-при-случае-обязательно-воткну-нож-в-спину»! Именно так.
Китаец приторно улыбнулся:
— Спал я, словно младенец, спасибо великому хану. Не затруднит ли вас, уважаемый шэньши Баурджин-нойон, сопроводить меня на прогулке вдоль реки? Там такие чудесные места, они очень напоминают мне родину.
— Рад буду сопровождать, — приклеив улыбку, кивнул Баурджин. — Я и сам туда собирался.
Вот тут он ничуть не погрешил против истины! И в самом деле — Гамильдэ-Ичен тоже должен быть где-то там, у реки, вместе со всеми. А сменятся они не скоро, так что лучше уж съездить самому, тем более — и случай удобный представился.
— Мэй Цзы тоже поедет с нами, если вы не против, — посланник улыбнулся ещё шире, — видите ли, она знает много стихов. А я люблю поэзию.
— Конечно, конечно, пусть едет!
Ага, стихи она будет читать, как же! Лишняя пара глаз и лишняя пара ушей. Что же там собирается высматривать Чжэн Ло? Расположение караульных постов? Но — зачем это ему? Где империя Цзинь и где река Керулен? Прямо скажем, не близко. Впрочем, для шпиона любая информация лишней не будет. Хотя что толку ему от постов? Они ж все временные.
Втроём они не спеша ехали вдоль голубой ленты реки, наслаждаясь прохладным ветерком и зеленью корявых, растущих на береговых кручах сосен. Яркое солнце отражалось в воде узенькой золотистой дорожкой, в омутах играла рыба. Баурджин-Дубов улыбнулся — а хорошо было бы посидеть сейчас с удочкой, хотя бы во-он у того плёса…
— Красивая река, — негромко сказал Чжэн Ло. — И широкая…
Позади что-то коротко произнесла Мэй Цзы. Что — Баурджин не понял, сказано было по-китайски.
— Она спрашивает, не нужно ли почитать стихи? — повернув лошадь к реке, с улыбкой пояснил посланник.
— Что ж, — Баурджин пожал плечами. — Если хочет, пусть почитает. Я ведь всё равно ничего не пойму.
Странные были стихи. С каким-то лающим указующе нервным ритмом. Баурджин, признаться, ожидал от китайской поэзии чего-нибудь понежнее, напевнее. А тут… Словно отрывистые команды вермахта.Чжен Ло переводил:

Расцветают цветы под весеннее пение птиц,
Словно в утренний снег облачаются горы над ними.
Разделить бы мне тело на тысячи зрячих частиц,
Чтоб под каждою сливой Лу Ю любовался цветами.

— Лу Ю — так зовут поэта, — пояснил чиновник и, явно хвастая, добавил: — Я с ним лично знаком!
— Хорошие стихи. — Баурджин тряхнул головой и подумал, что в переводе всё это звучит куда изящнее, нежели в оригинале, даже в нежных устах Мэй Цзы.
— Давайте прогуляемся по бережку! — предложил Чжэн Ло.
Баурджин снова согласился, хорошо помня приказ Темучина — ни в чём посланнику не мешать. Просто ходить рядом и наблюдать. Внимательно. А потом — подробно докладывать. Баурджин-Дубов этот приказ воспринял как надо — все правильно, разведка и контрразведка должны добывать информацию, а уж делать выводы и приказывать — прерогатива ставки.
И кой же чёрт посланника понесло к реке? Полюбоваться природой, стихи послушать? Ой, не смешите мои шнурки…
На всякий случай юноша старательно запоминал все те места, где они, хоть ненадолго, задерживались. У старой сосны, напротив большого серого камня, дальше… А дальше Чжэн Ло словно бы застыл у камышей, даже наклонился, умыл водою лицо.
Мэй Цзы снова заговорила, и посланник, оторвавшись от воды, зашагал дальше. Правда, перевести не забыл:

Уже улетают гуси к югу, для нас чужому.
Цветут в садах хризантемы, краснеет в лесах листва.
И мысли мои подобны ножницам из Виньчжоу:
Отрежу кусок пейзажа и переложу в слова.

Хорошие был стихи, образные. Вот только в оригинале звучали хуже некуда, как-то отрывисто, зло.
И снова побрели, и опять почитали стихи, и остановились, и постояли, любуясь на игру солнца в светлой воде… Так и бродили, словно больше других дел не было — с чего, спрашивается?
Выставленные посты — пара-тройка вооружённых копьями и саблями всадников — попадались довольно часто, но всю компанию преспокойненько пропускали. Видать, как и Баурджин, получили соответствующий приказ — не мешать. Юноша уже давно порывался спросить у воинов — где караулы найманов? Да не успел — увидал сам! Вернее, сначала услыхал знакомый голос Гамильдэ-Ичена. Уж кто-кто, а этот парень явно не собирался изображать из себя конную статую, а болтал, болтал, болтал… Благо напарники ему достались не из особо разговорчивых — Кооршак с Юмалом. Вот тоже Гамильдэ-Ичен — светлоглазый, с тонкими чертами лица, с веснушками даже! — типичный монгол. Ну, хоть здоровяки парни, Кооршак и Юмал, на этих самых монголов походят — если хорошенько прищурятся. А вообще-то, никакие они не монголы — найманы! А кто такие найманы? По всем признакам — европеоиды…
Подойдя ближе, Баурджин навострил уши — что это там Гамильдэ-Ичен парням впаривает?
— И вот, когда наш нойон Баурджин-гуай получит наконец свои пастбища, мы тоже станем важными и значительными людьми! Станем-станем, в том нет никаких сомнений, это так же верно, как то, что Солнце вращается вокруг земли…
— Вот это как раз не совсем верно. — Баурджин вышел из-за кучи камней. — Точнее, совсем не верно. А, впрочем, не суть… Здорово, ребята!
— Да будут милостивы к тебе Иисус и Христородица, Баурджин-нойон! — наперебой обрадованно откликнулись парни.
Эта их радость была Баурджину приятна, да он и сам чувствовал, что соскучился по друзьям, уже вторые сутки несущим службу.
— А где мой брат Кэзгерул Красный Пояс?
— Поехал с другими десятниками к ханскому гэру. Видать, получить инструкции.
— Важный человек! — Юноша улыбнулся. — Гамильдэ, не вспомнишь ли, с какой девчонкой уехала Джэгэль-Эхэ?
— А что, твоя невеста ещё не вернулась? — с тревогой переспросил Гамильдэ-Ичен. — Сменимся — поедем искать!
— Обязательно, — Баурджин согласился со всей серьёзностью. — Вот только знать бы ещё — куда ехать? Так что за девчонка?
— Не знаю, — парнишка смешно наморщил веснушчатый нос, — не из наших, точно… Такая, желтокожая… Да вот же! Вот же она!
Гамильдэ-Ичен с удивлением кивнул на идущую вдоль реки Мэй Цзы!
— Точно — она? — вскинул глаза Баурджин.
— Она, она, — с жаром уверил Гамильдэ-Ичен. — У меня глаз, как у сокола!
— Как у пустельги у него глаза, — захохотали Юмал с Кооршаком. — Такие же круглые и пустые!
— Э, кто бы говорил, верзилы!
— Чертяка пустоглазый! Слышишь, Баурджин-гуай, он вчера целую ночь рассказывал про плешивых людей. Есть, говорит, целая страна, где одни плешивые и живут. Правду говорил или врал?
Баурджин расхохотался:
— Рассказывал-то хоть интересно?
— Да уж, слушали, куда от него деваться?!
— Ничего себе — «куда деваться»? — взвился Гамильдэ-Ичен. — А кто упрашивал — расскажи, да расскажи? Они, Баурджин-гуай, так слушали, словно сойки — ажно рты пораскрывали!
— Сам ты сойка!
— Сойки, сойки…
— Пустельга пустоглазая!
— Ладно, хватит собачиться. — Баурджин махнул рукой. — Про девчонку давайте! Точно — она?
— Да говорю же, она! Клянусь Христородицей и Тэнгри!
— И в самом деле, похожа…
— Похожа?! Да она и есть, у меня глаз…
— Как у пустельги!

Чжэн Ло призывно замахал рукой с берега. Стоявшая позади него Мэй Цзы в красном, сверкающем в лучах солнца халате, улыбаясь, читала стихи. Прямо идиллия какая-то. Любители высокой поэзии, ититна мать!
— Ну, до завтра, братцы, пора мне!
— До завтра, Баурджин-нойон. Завтра поедем с тобой искать Джэгэль-Эхэ.
— Обязательно, парни… — махнув на прощанье рукой, Баурджин спустился с кручи вниз, к реке. — Значит, скорее всего, Мэй Цзы… Интере-е-есно, какие это у неё с Джэгэль-Эхэ дела?
Они бродили у реки примерно где-то до полудня и, только когда стало уже нестерпимо жарко, уехали прочь. На этот раз Баурджин держал коня позади, мучительно соображая, как бы так, невзначай, не вызывая особых подозрений, разговорить Мэй Цзы? Девчонка, между прочим, тоже оборачивалась, кидала на юношу явно заинтересованные взгляды. Ну, конечно, уж наверняка старый пройдоха Чжэн Ло приказал ей затащить контролёра в постель и что-нибудь вызнать. Старо, как мир… Стало быть, этим и нужно воспользоваться! Так это ненавязчиво…
Мэй Цзы напросилась сама и сделала это так ловко, что Баурджин даже не понял, как все и вышло. Придержала коня, обернулась, поговорила о погоде, о стихах какого-то Ли Бо, потом вдруг раз: «Если вы будете не против, я приду сегодня в ваш гэр, уважаемый господин; раз вам так понравились стихи, я, право же, буду чувствовать себя неловко, если их вам не прочту!» Вот, оказывается, как… Просто стихи почитать. Прямо хоть литературно-поэтический клуб открывай, вешай на юрту вывеску: «Уважаемые члены литкружка, в пятницу, в шестнадцать ноль-ноль, в красном уголке состоится вечер китайской поэзии с чаепитием и тортом. Просьба не опаздывать, иначе торт будет съеден без вас!»

Печалятся отцы и сыновья,
Вздыхает тяжко каждая семья!

Странные стихи читала Мэй Цзы, совсем не любовные, как, вероятно, можно было бы ожидать в этой недвусмысленно складывающейся ситуации!

Чиновник алчный в дверь стучит ко мне,
Меня как будто жарят на огне…
А летом реки разлились кругом,
Вода, бушуя, затопила дом,
Бобов посевы унесла, рыча,
А просо в поле съела саранча!
Чиновник злой заносит в списки нас…

— Хорошие стихи, жизненные, — похвалил Баурджин. — И главное, какие красочные и верно подмеченные образы — «чиновник алчный», «чиновник злой»! Не в бровь, а в глаз, Мэй Цзы! А вы сами случайно стихи не пишете? Ах, пишете?! Я так и знал. Вам надо срочно в РАПП записаться! Будете как Демьян Бедный… Не хуже, по крайней мере. Этакая представительница порабощённых женщин Востока! Летние стихи о председателе Мао, зимние стихи о председателе Мао, осенние стихи…
— Мао? — Девушка шевельнула ресницами — длинными, чёрными, загнутыми. — А кто это — Мао?
— Ну, девушка, неужели Мао Цзэдуна не знаете? Я же не про маршала Линь Бяо говорю, а о Председателе КПК! Впрочем, — Баурджин вовремя осёкся, — это всё к делу не относится. Так вы, Мэй Цзы, говорите, из крестьянской семьи?
— Да, — девушка вздохнула, — из очень бедной. Это большая честь для меня, что господин… — она вдруг всхлипнула, — …что господин Ло взял меня к себе в услужение… Большая, большая честь!
По щекам Мэй Цзы покатились слёзы.
— Эй, эй, — обеспокоился Баурджин. — Что это с вами, Мэй Цзы? Вы плачете? Вам, что, не нравится у Чжэн Ло?
— Как это может нравиться? — Девушка неожиданно встала и, повернувшись к хозяину юрты спиной, спустила до половины халат… обнажив на нежной коже длинные кровавые полосы.
— Чжэн Ло бьёт меня каждый день, — с рыданиями пояснила Мэй Цзы. — Заставляет раздеваться, ложиться на пол и бьёт. Плетью из воловьей кожи, изо всех сил. Слава Богам, что сил у него уже немного, иначе б…
— Ну, ну, — поднявшись, Баурджин ласково погладил гостью по плечу… и та вдруг прижалась к нему — доверчиво, как ребёнок.
— Ты — единственный, кто здесь меня пожалел… Спасибо. — Девушка улыбнулась сквозь слезы. — Знаешь, Баурджин-гуай, это ведь Чжэн Ло подослал меня к тебе! Шпионить!
— Я догадываюсь, — хмуро кивнул юноша. — Не надо так расстраиваться, милая Мэй Цзы… А эту гнусную собаку Чжэн Ло всегда можно бросить, и остаться… ну, хотя бы здесь, в кочевьях. А уж потом — кто знает? — переберёшься в какой-нибудь местный город.
— У монголов есть города? — Гостья вскинула заплаканные глаза. — Где они? Почему мы все не там, а в кочевье? О, нет, кочевая жизнь не для меня…
— Но Чжэн Ло…
— А от него я уйду, обязательно уйду. Вот, только немного ещё потерплю… ради моих юных сестёр и братьев. Видишь ли, уважаемый Баурджин, Чжэн Ло-шэньши очень хорошо платит, и не в моём положении этим пренебрегать.
— Подставляя спину под плеть?!
— Не только спину… — Мэй Цзы сбросила халат совсем.
Небольшая, хрупкая с виду, фигурка её была настолько изящной, что у юноши перехватило дыханье.
— Можно… — повернувшись, девушка потупила глаза, словно провинившаяся школьница. Грудь её была небольшой, но упругой, в пупке кроваво поблескивал коралл. — Можно, я поцелую тебя, Баурджин-гуай?
Молодой человек не знал, что и сказать…
А Мэй Цзы и не дожидалась его ответа! Обняла за шею, потёрлась щекой о щёку и принялась с жаром целовать юношу в губы, проникновенно и долго, с такой вдруг неожиданно вспыхнувшей страстью, что Баурджин почти сразу же потерял голову, крепок прижимая к себе заплаканную красавицу гостью. Сильные руки его нежно гладили девичью спину и ягодицы, а на губах застыл терпкий вкус долгого поцелуя. Никто и никогда ещё так не целовал Баурджина-Дубова, ни в той, ни в этой жизни! Так страстно, так умело, так горячо!
— Возьми же меня… — тяжело дыша, прошептала Мэй Цзы, и быстро твердеющие упругие соски её упёрлись юноше в грудь.
Сбросив тэрлэк, Баурджин легко подхватил девушку на руки и осторожно опустил на баранью кошму…
Гостья оказалось умелой любовницей — столь замысловатых поз Баурджин не только никогда в жизни своей не видал, но даже и не представлял, что такие бывают. А вот, оказывается, можно и так… и этак… И вот эдакой, совсем уж непонятно какой, раскорякой!
— О, Баурджин! — изгибаясь, стонала Мэй Цзы. — О, как мне хорошо с тобой! Как хорошо!
А потом, утомлённые, они растянулись на кошме друг против друга. И Баурджин наконец задал давно мучивший его вопрос, спросив про Джэльгэ-Эхэ.
— Джэльгэ-Эхэ? — Гостья наморщила лоб. — А! Ты, верно, имеешь в виду ту красивую девушку с красным узорчатым поясом?
— Да-да, именно её!
— Она подошла ко мне столь неожиданно… — покачала головой Мэй Цзы. — Попросила сопровождать её в степь. Ей почему-то не хотелось, чтоб её видели одну. Такая славная девушка, она мне сразу понравилась… О, зачем только я её послушала?! — с неожиданным надрывом выкрикнула гостья. — Зачем?!
— Что?! — словно ужаленный, подскочил Баурджин. — Что случилось?!
— На нас напали татары… Не войско, какая-то шальная шайка, из тех, что постоянно рыщут в степи… Мне каким-то чудом удалось ускакать, а вот моя спутница… О, бедная, бедная девушка! А ведь мы могли б стать подругами… Джэгэль… Да, именно так её звали! А почему ты спрашиваешь? Она твоя невеста?
— Да, невеста… Пусть так.
— Тебе очень повезло, Баурджин-гуай! Джэгэль — очень хорошая девушка, очень!
— Что толку теперь говорить? — горестно воскликнул молодой человек. — Когда Джэгэль-Эхэ в плену!
— Не переживай, — как могла, утешила гостья. — Не думаю, чтоб татары сделали ей что-то дурное. Нет, они не будут убивать такую красавицу. Скорее всего, сделают её одной из жён своего хана!
— Вот этого я и боюсь!
— Что ж в этом такого страшного? — искренне удивилась Мэй Цзы. Чёрные глаза её, блестящие, поднятые к вискам, недоуменно сверкнули. — Мне говорили, что вы, кочевники, достаточно легко относитесь к подобным делам. Ну, я имею в виду, когда невеста, в общем, не совсем девушка… Ведь так?
— Так… — вздохнул Баурджин. — И как же мне её теперь вызволить?
— Чжэн Ло имеет знакомых среди татар, — тихо промолвила гостья. — Если хочешь, я спрошу у него для тебя. О, он знает все татарские роды — несколько лет провёл там в плену. Спросить?
— Ага… А он за это тебя побьёт!
— Нет, Баурджин-гуай, не побьёт, — девушка неожиданно улыбнулась, — Чжэн Ло сейчас в большой печали и каждый вечер проводит в слезах — ведь недавно казнённый мальчик Цзы Фай был его любовником!
— О! — Баурджин тряхнул головой. — Ну, этого ещё не хватало для полной картины!
— Я поведала тебе это под большим секретом, — тут же предупредила Мэй Цзы. — Смотри, не проговорись. Цзы Фай был неплохим парнишкой, хоть и оказался врагом, сунцем, и, мне кажется, Чжэн Ло его искренне любил. Нет, не подумай, они не были связаны какими-то тайными делами! Ничего такого предосудительного, только любовь!
— Да уж, любовники, мать ити…
Мэй Цзы накинула халат:
— Я обязательно спрошу Чжэн Ло.
Поцеловав юношу на прощанье, она тихонько выскользнула из гэра.

Татарские кочевья! Они располагались не так уж и далеко, к югу от реки Керулен и озера Буир-Нур, почти в той же стороне, где когда-то кочевал найманский род старого Олонга. Свободный найманский род, ныне — данники Темучина, преданные собственным вождём. Впрочем, наверное, это и неплохо для столь небольшого рода — то, что они теперь люди Темучина — Тэмуджина, как называли его татары. Темучин — сильный и уважаемый властелин, никто не посмеет обижать его людей… Никто, кроме тех же татар! Но и с разбойниками-татарами Темучин скоро разберётся — по крайней мере, к тому все идёт! И значит, ему надо в этом помочь, ведь род Олонга всё же — родное кочевье Баурджина, и негоже забыть интересы родичей. Пусть хан Жорпыгыл Крыса — гад и предатель, но объективно его предательство лишь на пользу роду Олонга. Кстати, Темучин не очень-то его жалует, он вообще терпеть не может предателей. А вот тех, кто ведёт себя достойно и мужественно — даже самых лютых врагов, — наоборот, приближает. Так говорят все, не только Боорчу, которому можно верить лишь с оговорками…
Татары… Чжэн Ло знает дороги в их кочевья. Так говорит Мэй Цзы… несчастная девушка… Скажет ли он ей? Не скажет, так можно будет спросить! Как следует спросить, с пристрастием! Слава Богу он, Баурджин, здесь не один, со своими. Братья-здоровяки, юный умник Гамильдэ-Ичен, побратим-анда Кэзгерул Красный Пояс. Господи, какое ж это славное слово — свои!
Татары… Найти… отыскать их кочевья! Сегодня же… Нет, сегодня только узнать. Завтра сменятся с караула друзья. Им положено три дня отдыха. Успеем! Отпроситься у Темучина… отпустит? Должен. А не отпустит, так уехать самовольно — главное сейчас, отыскать Джэльгэ-Эхэ! Но если придётся действовать самовольно, тогда лучше друзей с собой не брать, не подставлять их под возможный гнев хана. Итак…

— Баурджин-нойон! — во второй раз почтительно обратился к юноше ханский нукер в шлеме с перьями кречета.
Юноша наконец отвлёкся от своих мыслей:
— Что такое?
— Повелитель призывает тебя в свой гэр, Баурждин-гуэй. И не только тебя, но и всех своих вельмож. Прошу поспешить, многие уже там.
— Хорошо, — озабоченно кивнул Баурджин. — Едем!

В просторной юрте Темучина было не протолкнуться. Военачальники в блестящих доспехах, надменные вожди подвластных племён, какие-то чиновники, вельможи… Баурджин пробрался поближе к старому собутыльнику — Боорчу, спросил шёпотом:
— Что тут такое будет?
— А, это ты, — обернувшись. Боорчу покусал ус. — Чего не заглядываешь?
— Да все дела…
— Дела не дела, а намахнуть добрую пиалу арьки за здоровье великого хана — отказываться грех!
— Зайду обязательно!
— А что здесь будет, я и сам не знаю. Да и, похоже, никто… О! Кажется, повелитель!
Утробно зарокотали барабаны, затрубили рога — и под эту дикую музыку в юрту вошёл Темучин. Как всегда — подтянутый и строгий, с небольшой бородкой и острым взглядом «тигриных» изжелта-серо-зелёных глаз, он чем-то напоминал Баурджину-Дубову маршала Жукова со знаменитого портрета среди развалин. Только — положа руку на сердце — куда уж было Жукову до Темучина!
Хан вошёл — и все пали ниц, и Баурджина словно швырнула коленями на кошму какая-то неподвластная ирреальная сила. Все пали на колени, все! Даже Боорчу, Джэльмэ — друзья и побратимы Темучина. Уж не дураки были, понимали — это в частной жизни можно пить с ханом арьку да шутить шутки, а вот сейчас, здесь, Повелитель Темучин — «Чингис-хан» — «хан-океан, хан-вселенная» — олицетворял собою высшую власть, власть от Бога или богов, кто во что верит.
— Встаньте, друзья мои! — Темучин уселся на резной трон из белых костей дракона, что целыми кучами находят в не столь уж и далёкой пустыне Гоби. Даже намётанный глаз Дубова не сразу определил, что же это за зверь такой? Право слово, кошмарнейшее зубастое создание, что-то типа тиранозавра или ему подобной давно вымершей зверюги.
Между тем все встали на ноги, поспешно поднялся и Баурджин.
Темучин обвёл всех пристальным взглядом:
— Я собрал вас, друзья мои, чтобы объявить — завтра, до восхода солнца, мы выступим против татар!
— Слава великому Тэнгри! — разом воскликнули все. — Хур-ра! Хур-ра! Хур-ра!
— Хур-ра! — Юноша радостно кричал вместе со всеми. Ещё бы ему было не радоваться! Теперь не надо ни у кого никуда отпрашиваться, теперь-то уж он отыщет Джэгэль-Эхэ, вызволит её из плена, чего бы это ни стоило!
— Через сутки мы будем в татарских кочевьях, — властным взглядом установив тишину, негромко продолжал Темучин. — Через двое — разобьём их войско. Через трое суток — с трофеями вернёмся обратно. Ну а дальше — как захочет Тэнгри! Теперь же… Нойоны пусть проверят войска, разведка — выедет ещё ночью, первой. Кто-нибудь желает что-то спросить? Нет?! Вот и славно. Тогда идите, и пусть те боги, в которых мы верим, пошлют нам завтра удачу.
Князья, военачальники и багатуры, кланяясь, покидали гэр. Баурджин тоже направился к выходу, как и все, находясь под впечатлением краткой речи хана. Надо же так разложить! Как по полочкам: через сутки — дойдём, через двое — разобьём, на третьи — вернёмся. И главное, все ему верили! Судя по глазам, ну вот нисколечко не сомневались в словах великого хана! Честно говоря, и он сам, Баурджин-нойон, неизвестно почему, тоже в этом не сомневался. Дойдём! Разобьём! Вернёмся! Почти как у Цезаря — «вени, види, вици» — пришёл, увидел, победил!
Да пусть помогут боги в этом благом деле!
Поклонившись, юноша в числе последних покинул ханскую юрту.

Глава 16 
При чём тут лучники? 
Август 1196 г. К югу от Керулена 

Злобный враг малочислен,
Ядовитая змея тонка…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

— Кажется, пора, парни!
Подав команду, Баурджин-нойон выскочил из-за сопки и во главе своего небольшого отряда бросился на наступавших врагов.
Татарские всадники в кожаных латах приближались неудержимой лавиной, их было больше, значительно больше, чем людей молодого князя. Но отступать нельзя — враги получили бы тогда замечательную возможность выйти к войскам Темучина с тыла.
— Ввяжемся в бой! — Баурджин стиснул зубы и, обернувшись, крикнул на всём скаку: — Гамильдэ, скачи к Боорчу — пусть ударит с фланга.
Махнув рукой в знак того, что понял, Гамильдэ-Ичен лихо завернул коня и скрылся за сопкой. И вовремя — вслед ему полетели стрелы. Баурджин усмехнулся — поздно, парни, стреляете, поздно!
Ещё раз осмотрев своих — здоровяков Юмала и Кооршака, анду Кэзгерула и воинов-меркитов из тех родов, что признали над собой власть Темучина, — юноша остался доволен. Кони — сытые, всадники — злые, сабли остры, а стрелы метки — что ещё нужно для того, чтобы победить в сече? Слишком много врагов? Так это ж славно — больше будет добычи!
От топота конских копыт сотрясалась земля. Поднятая всадниками пыль висела над полем битвы густым жёлто-серым маревом. Попадала в глаза, в нос, в уши, противно скрипела на зубах. Впереди угрожающе блестели татарские копья. Крепкие кожаные доспехи прикрывали всадников и их коней. Тускло сверкали шлемы.
Тяжёлая кавалерия… Рыцари, мать ити… Трудновато будет их победить. Что ж, тем больше славы!
— Копья к бою! — выкрикнул молодой князь. — И да поможет нам Христородица!
У его людей, конечно, пока не было столь мощного вооружения. Не было панцирей — лишь у самого Баурджина имелся лёгонький, с пришитыми металлическими бляшками, а кони оставались совсем бездоспешными. Но это значит, что лошадям и всадникам легче передвигаться. А татары всё ближе! Дрожит земля. Блестят копья. Хрипят покрытые кожаными латами кони. И вот уже хорошо видны злые глаза врагов.
Баурджин опустил копье и бросил коня вперёд…
Сшиблись! Сошлись! Ударили друг в друга копьями. Заржав, взвились на дыбы кони. Несколько человек упало. Мир их праху. И своим, и врагам…
Кинув обломок копья во врагов — не собьёт, так отвлечёт, — Баурджин выхватил саблю, взмахнул, отражая натиск татарского латника. И сделал это вовремя — два клинка столкнулись, высекая розоватые искры… Раскосые глаза татарина злобно сверкнули. Что-то завопив, он нанёс сразу несколько ударов, отражённых юношей с большим трудом. Вот когда Баурджин пожалел, что недостаточно времени уделял искусству сабельного боя! Тем не менее кое-какие приёмы помнил. Спасибо Боорчу — показал!
Оп! Противник снова повторил натиск. Баурджин — как учили — смотрел как бы сквозь него, мгновенно реагируя на малейшие выпады. Удар слева! Уклониться, выставив в бок клинок… Обязательно выставить, сабля в умелых руках — оружие коварное. Кажется, уже пронесло, а вот нет — направленный в грудь удар мгновенно переходил в бок или в шею. Как вот сейчас… Звон! Скрежет! Искры! А этот татарин — опытный воин… Кто бы сомневался! Но и он, Баурджин, всё ж не в пустыне найден. Противник силен? Хорошо — пусть наносит удары, пусть крутится на своём коне… Побольше…
Улучив момент, юноша сильно пнул вражьего коня в бок. И тут же едва не вскрикнул от боли — конь-то ведь было защищён латами! Враг ухмыльнулся, взвил коня на дыбы, занося над головою саблю — видать, решил одним ударом разрубить соперника пополам. А на-ко вот, выкуси! Баурджин резко бросил коня в сторону. Соперник, конечно же, попытался исправить свою ошибку, но и молодой нойон не дремал.
Раз — взвилась на дыбы лошадь.
Два — ударила копытами вражину в грудь — и тот вылетел из седла будьте-нате, не помогли ни сабля, ни панцирь, ни круглый тяжёлый щит! Щит отлетел в одну сторону, сабля — в другую. Хорошая, видать, сабля. Юноша не поленился, свесился на скаку с коня, подобрал саблю — и снова копытами в попытавшегося подняться врага! Прямо в лоб! Ажно шлем зазвенел, словно колокол, а татарин больше уже не поднялся.
— Хур-ра! — громко закричал Баурджин-нойон, отвлекая на себя часть воинов, плотно окруживших анду Кэзгерула. — Держись, братец!
И снова коня — вперёд, и сабельный звон, и пот, и терпкий запах крови. Крутясь в седле, юноша рубил врагов направо и налево. Свою сабельку он хозяйственно припрятал в ножны и действовал сейчас трофейной. Ух, и хороша же оказалась — тяжёлая, острая, только замахнись — сама собой рубит, одно удовольствие такой биться.
Сражаясь, Баурджин старался удерживать боковым зрением все поле боя. Помогая Кэзгерулу, видел, как лихо крушат вражьи головы братья-здоровяки Юмал и Кооршак, вместо сабель действующие тяжёлыми палицами. Впрочем, палицами эти устрашающие орудия, наверное, сложно было назвать, скорее — обитые железом дубины. Дубинищи! Эх, молодцы братовья! Махнут раз — улица, махнут второй — переулочек. Красота! Однако не слишком ли много врагов вокруг них столпилось? Сейчас ведь достанут стрелы… Ну да, во-он те, косоглазые, без лат, в вывернутых волчьих шубах…
— Хур-ра-а-а!
Бросив лошадь в галоп, Баурджин угрожающе заорал, отвлекая врагов от цели. Сшиб на скаку двоих, взмахнул саблей… Только ошмётки вокруг полетели! Ух и хорошая же сабля!
Юноша остановил себя. Он же всё-таки нойон, не простой воин. Осмотрелся — враги все прибывали, а своих между тем становилось всё меньше и меньше. Ага, вот и та сопка, из-за которой должна появиться подмога. По времени вроде пора… Или — ещё чуть-чуть выждать? Нет, пожалуй, всё-таки пора. Если ещё выжидать — можно будет совсем остаться без воинов, погубить всех к чертям собачьим… Пора!
Отбив очередной наскок, Баурджин повесил на луку седла щит и левой — свободной — рукой вытащил из перемётной сумы хитрое приспособление — глиняный шар с длинным тлеющим фитилём. Раздув фитиль, сунул его в специальное отверстие, сосчитал до трёх и что есть силы швырнул шар в гущу врагов.
Бабах!!! — шар разорвался с оглушающим треском, брызнули по сторонам глиняные осколки и пламя. Врагов они, конечно, не поразили, но сильно напугали коней — жалобно заржав, те от страха присели, прижали уши, а некоторые бросились прочь, не обращая никакого внимания на всадников.
Эх, хорошо рвануло! Прям, как лимонка!
Впрочем, тут дело было вовсе не в испуге врагов. Сигнал! Уж его-то и мёртвый услышит!
Неведомо, как насчёт мёртвых, а живые сигнал услышали и, враз повернув коней, быстро поскакали к сопке.
— Ху-у-у! Ху-у-у! Хха! — закричали, завизжали татары, радостно гомоня, бросились догонять бесформенной кучей. Это воевать лучше строем, а вот грабить… Тут уж — кто первый!
И понеслись!
— Ху-у-у! Ху-у-у! Хха!
Давайте, давайте, парни…
Подогнав коня, Баурджин хитро усмехнулся и, повернув голову, посмотрел на край сопки. Однако где же «красная кавалерия из-за холма»? Пора бы уж и появиться подмоге. Чего ж не едут? Что, Гамильдэ-Ичен не доскакал?
— Хур-ра-а-а! — громкий многоголосый клич вдруг пронзил небо.
Юноша облегчённо перевёл дух. Ну наконец-то!
И вновь задрожала земля, захрипели кони, поднимая копытами пыль — это мчалась на врагов латная конница Темучина!
Обескураженные татары дрогнули, закружили — кое-кто ещё пытался сражаться, но основанная масса повернула назад в последней надежде ускакать, оторваться, уйти в родные степи. Надеждам этим, увы, не суждено было сбыться.
— Хур-ра-а-а-а!

— Нойон! — кто-то закричал совсем рядом.
Баурджин обернулся и растянул губы в улыбке:
— Гамильдэ! Молодец, парень!
Юный воин поспешно спрятал довольную улыбку и уже со всей серьёзностью доложил:
— Великий хан Темучин желает немедленно видеть тебя в своей ставке!
Нойон пожал плечами:
— Желает — съездим. Эх, жаль, не доведётся добить врага!
— Я сделаю за тебя это, нойон! — задорно пообещал Гамильдэ-Ичен и, повернув коня, что есть мочи помчался догонять латников.
— Эй, эй, подожди! — закричал ему вслед Баурджин. — Пожалуй, там и без тебя справятся! А, всё равно не слышишь…
Махнув рукой, юноша дал коню шенкеля и быстро поскакал к сопке, на вершине которой сиял золотой шатёр Темучина. Отсалютовав нукерам охраны, юноша дождался их разрешающего кивка и вошёл внутрь.
— А, Баурджин-нойон, — поднял свои рысьи глаза сидевший на кошме хан. — Слышал, ты сегодня славно помахал саблей?
— Было дело, — сдержанно признался парень.
Темучин неожиданно нахмурился:
— В следующий раз за такие штуки велю сломать тебе спину! Не дело нойона разить саблей врагов, на то есть и простые ратники. Дело нойона — думать! Вот и мы сейчас думаем. Садись, — хан кивнул на кошму, где уже сидели князья и багатуры — Джэльмэ, Боорчу и все прочие, даже верховный шаман тэб-Тэнгри Кокэчу, на этот раз — непривычно тихий, но непоколебимо надменный и важный. Замполит, мать ити…
— Докладывай, Тэн-Канур! — махнул рукой Темучин.
Тэн-Канур — молодой ратник в кожаном панцире, с длинными, мокрыми от пота рыжими волосами — поклонился сначала хану, затем всем собравшимся, после чего продолжил доклад:
— Татар здесь гораздо меньше пяти туменов, великий хан. Где-то бродят ещё два!
— Ты точно знаешь, что туменов было пять? — Темучин задумчиво покусал ус.
— А то и шесть, великий хан!
Повелитель недовольно прищурился:
— Так пять или шесть, Тэн-Канур? Ты должен давать точные сведения!
Докладчик побледнел.
— Так куда же делись два татарских тумена? — с усмешкой спросил Темучин. — Не знаешь? Вот и мы не знаем. А это плохо, что не знаем, плохо… Ну! — Он пристально посмотрел на своих багатуров. — Кто из вас может хоть что-нибудь об этом сказать? О татарских туменах, я имею в виду. Они ведь не зря потерялись. Нападут. Непременно нападут, и внезапно. Откуда?
— Думаю, что с севера, великий хан! — чёрт дёрнул за язык Баурджина.
Повелитель посмотрел на него тяжёлым взглядом:
— С севера?
— Да-да, со стороны нашего походного лагеря. Переправятся через Керулен и ударят!
Сидящие зашушукались, но притихли под взглядом хана.
— Обоснуй! — внимательно выслушав Баурджина, предложил тот.
Юноша немного замешкался — волновался, но всё же изложил свои мысли вполне доходчиво и по возможности — кратко. А мысли были — о Чжэн Ло!
— Чжэн Ло — татарский шпион? — ничуть не удивился хан. — Не только ты так считаешь.
— Да, именно так… Его шатания у реки отнюдь не простая прогулка. Я только теперь понял — он искал броды! Для чего? Вернее, для кого?
— Но ведь татары — враги цзиньцев! — не выдержал Боорчу. — С чего бы Чжэн Ло…
— А с чего вы все взяли, что он — цзинец? — невежливо перебил Баурджин. — Это он сам вам сказал? Может, он сунец или даже татарин?
— Он предоставил грамоты!
— Которые сам же и написал? Вы что, прекрасно осведомлены, как выглядят цзиньские грамоты?
— Нет, всё равно не может быть, чтоб Чжэн Ло… И вспомните историю со змеёй! Его слуга оказался предателем!
— А может, и сам Чжэн Ло замешан в этом темном деле? Ведь его не допрашивали под пыткой, поверили на слово!
— Нужны были союзники!
— Ага… И где они? Должны были ударить во вражеский тыл? Ударили? Это нам ещё повезло, что татар оказалось так мало!
— Всем молчать, — немного послушав, тихо приказал Темучин. Тигриные глаза его пристально посмотрели на Баурджина. — Ты сейчас же отправишься на север вместе с туменом Джэльмэ! Джэльмэ, слышал?
— Слышал и повинуюсь, великий хан!
— Действуйте!
— Могу я взять своих людей? — Юноша обернулся на пороге.
— Бери, — разрешил хан и, устало вздохнув, посмотрел на оставшихся. — А с вами мы будем думать — что делать здесь? И где цзиньцы?

Пыльное плоскогорье расстилалось под копытами коней. Жёлтая, иссушенная зноем трава местами прерывалась выжженными проплешинами и нагромождениями серых камней. Кое-где росли чахлые кустики, больше похожие на насмешку или жалкую пародию на растительность. В выцветшем бледно-голубом небе нещадно сверкало белое солнце.
Баурджин ехал впереди, рядом с Джэльмэ — вельможей, конечно, важным, уж никак не меньше генерал-майора, а то и генерал-лейтенанта! — но ещё не зазнавшимся и не зажравшимся, не зажиревшим. Джэльмэ беседовал с Баурджином как с равным, что вовсе не шокировало последнего, в конце концов, он тоже был генералом. От инфантерии, как когда-то любил выражаться Дубов.
Позади, на расстоянии корпуса лошади, ехали нукеры Джэльмэ, за ними — друзья Баурджина, а уже потом весь остальной тумен — тысяча всадников в сверкающих доспехах из прочных металлических пластин, в украшенных цветными перьями шлемах. Рыцари великой степи.
Они ехали долго, и уже совсем скоро должна была показаться река, часика через три — по прикидкам Баурджина-Дубова. Солнце палило немилосердно, но никто не роптал — привыкли. Да и попробовали бы роптать!
Впереди заклубилась пыль — с какой-то, видимо важной, вестью скакал легковооружённый ратник из высланной вперёд разведки.
— У корявых сосен обнаружен конь с мёртвым всадником! — осадив коня, доложил разведчик. — Какие будут приказания, Джэльмэ-нойон?
— Что за всадник?
— Похоже, он из нашего становища…
— Похоже? — Джэльмэ грозно вскинул брови. — Не очень-то подходящее слово для разведчика!
Баурджин усмехнулся — а ведь хорошо сказал нойон! Именно что неподходящее.
— Виноват, нойон-гуай, — быстро исправился воин. — Я хотел сказать, что мы видели его в становище, но не знаем, кто это такой.
— Это другое дело, — милостиво кивнул Джэльмэ. — Везите его сюда, может, мы узнаем.
— Слушаюсь и повинуюсь, нойон-гуай!
Воин ускакал. И вскоре впереди снова заклубилась пыль — двое всадников везли на полотнище мертвеца.
— Ну-ка, ну-ка, — усмехнулся Джэльмэ. — Глянем.
Баурджин невольно вздрогнул, увидев лицо мертвеца. Чжэн Ло! Это был Чжэн Ло!
— Я тоже узнал цзиньца, — покивал верховный нойон и, посмотрев на разведчиков, спросил:
— Как он умер?
— Убит стрелой в спину.
— Что за стрела?
— Обычная, — спешившись, воин с поклоном протянул нойону стрелу.
Внимательно рассмотрев, Джэльмэ протянул её Баурджину:
— Глянь.
И что тут было смотреть? Стрела как стрела — длинная, с серыми перьями и плоским, остро заточенным наконечником. Обычная стрела, каких полно в колчане у каждого. И всё же — не совсем обычная… Баурджин присмотрелся и увидел три насечки у оперения — чей-то знак. Правильно, многие имеют привычку метить свои стрелы. Правда, такая метка — всё равно что никакой, слишком уж распространённая.
— Что скажешь? — Джэльмэ покосился на юношу.
Баурджин подозвал разведчика:
— Грудь была пробита насквозь?
— То-то и оно, что нет! — ухмыльнулся тот. — Мы тоже удивлялись — выстрел уж очень точный, прямо в сердце, явно стреляли с близкого расстояния. И стрела вообще-то должна была выйти из грудной клетки… если б стрелял мужчина.
— Значит, это была женщина, — задумчиво покивал Джэльмэ.
— Или — ребёнок, — пряча глаза, Баурджин вернул стрелу назад.
Юноша, конечно же, догадывался, кто принёс посланнику смерть. Конечно же, Мэй Цзы! Несчастная девушка, доведённая до отчаяния гнусными прихотями хозяина-садиста. Впрочем, может, и не она, может, какой-нибудь мальчик, Чжэн Ло ведь любил мальчиков… Нет, скорее всё же Мэй Цзы…
— Где вы нашли труп? — поинтересовался Джэльмэ.
— Примерно в тысяче полётов стрелы отсюда.
— Значит, не у самого становища. Зачем Чжэн Ло, если он шпион, куда-то уезжать? Тем более сейчас, когда он должен показать врагам броды через Керулен?
— Может, у него было и ещё какое-то дело? — предположил Баурджин.
— Может быть, может быть. — Верховный нойон почмокал губами. — Кажется, у Чжэн Ло была служанка. Забитая такая девчонка, как её…
— Мэй Цзы, — неохотно подсказал юноша, которому очень не понравилось, что Джэльмэ вдруг вспомнил про девушку. Раз вспомнил, так велит схватить и пытать. Все правильно, конечно, но не слишком ли много напастей на голову и без того несчастной Мэй Цзы?
— Вот что! — Джэльмэ подозвал разведчиков. — Скачите в становище, разыщите эту девчонку… Мэй Цзы. Если, правда, она ещё там.
— Исполним в лучшем виде, нойон-гуай! А с мёртвым что делать?
— Скачите! О мёртвом и без вас найдётся кому подумать…
Проводив глазами разведчиков, Джэльмэ повернулся к своему спутнику и спросил:
— В каких богов верят чжурчжэни?
— Не знаю, — честно признался тот.
Верховный нойон усмехнулся:
— Вот и я не знаю. Может, зарыть его в землю? Да, так и сделаем. Эй, нукеры! Прикажите слугам — пусть выкопают могилу. Да, как будут зарывать, пускай прочтут хоть какую-нибудь молитву. Всё ж таки это человек, а не зверь. Да примет его Тэнгри!
— Пусть земля будет ему пухом, — поддержал Баурджин.
Распорядившись, Джэльмэ тронул коня. Дальше они поехали молча, погруженные в свои мысли. И мысли эти были похожи! Зачем татарский шпион покинул становище? И покинул поспешно — судя по небрежно затянутому поясу. Зачем?
— Ты хорошо знал посла, Джэльмэ-гуай?
— Да не сказал бы… Хотя, конечно, кое-что знал.
— Он увлекался мальчиками?
— Кто, Чжан Ло? Вот уж нет — по его просьбе и приказу великого хана ему в гэр частенько доставляли красивых молодых дев.
— Красивых молодых дев… Вот, значит, как…
— Все девицы, кстати, оставались им очень довольны, этот Чжэн Ло был хорошим любовником, к тому же вполне любезным и отнюдь не жадным.

Первым делом Баурджин заглянул в гэр убитого посланника Чжэн Ло… И прямо на пороге нос к носу столкнулся с Мэй Цзы! Девушка явно куда-то торопилась и была одета по-походному — в узкие шерстяные штаны и короткий удобный халат. Чёрные волосы её были заплетены в тугую косу, за поясом торчал кинжал, а за спиною виднелся лук.
— Ты словно в бой снарядилась! — усмехнулся молодой нойон.
— Баурджин? Ты как здесь оказался? — Мэй Цзы явно была сильно удивлена.
— Мы все здесь. — Юноша кивнул на откинутый полог юрты. — Зайдём поговорим?
— Кто — все? — Китаянка сверкнула глазами. — Да и некогда мне сейчас разговаривать.
— А ты не торопись, Мэй Цзы, — усаживаясь на кошму, Баурджин показал девушке место рядом с собой. — Войска Темучина вернулись, а вот татары, которых ты ждёшь, опоздали!
— Я? Жду татар? Не перегрелся ли ты на солнце, любезнейший князь?
— Ну, садись же! Унтер-офицерская вдова… Позволь посмотреть твои стрелы…
Мэй Цзы напряжённо уселась рядом:
— Как ты меня назвал?
— Унтер-офицерская вдова… которая сама себя высекла!
Глаза китаянки грозно сверкнули.
— Ну, говори, говори… Что ещё скажешь?
Баурджин ловко вытащил из её колчана стрелу с тремя светлыми зарубками на древке, у самого оперения:
— Так я и знал.
— Что знал?
— Зачем ты убила Чжэн Ло?
— Я?! Убила?! — Девушка вскочила на ноги… и тут же уселась обратно. — Да, убила, — всхлипнув, прошептала она. — И ты хорошо знаешь почему…
— Не плачь, Мэй Цзы, — усмехнулся юноша. — Твои слезы так же лживы, как и ты сама! Хочешь, расскажу о тебе все подробно?
— Расскажи, — китаянка презрительно скривилась, — интересно будет послушать.
— Только сначала избавлю тебя от кинжала и лука… Кинь-ка их во-он в тот угол.
— Пожалуйста! — Мэй Цзы покорно исполнила просьбу. — Может, мне и халат бросить туда же? Могу… — Она развязала пояс и, распахнув полы халата, демонстративно обнажила грудь. — Может, кое-что вспомним?
— Не сейчас, Мэй Цзы, не сейчас… Можешь пока подпоясаться.
— Как скажешь.
Девушка запахнула халат и исподлобья посмотрела на собеседника:
— Ну? Я готова слушать.
— Прекрасно! — потёр руки нойон. — Итак, начнём с самого начала, по порядку. Несчастный Чжэн Ло, которого ты обвиняла в разных гнусных грехах, на самом деле был совсем не плохим человеком и искренне желал честно выполнить поручение своего императора. И выполнил бы, если б не ты, Мэй Цзы! Нет, не перебивай, помолчи! Кстати, ты тоже поначалу ещё не определилась, что лучше, что выгоднее для твоих хозяев — убить Темучина или разгромить его войско. Рассудив, ты, конечно, решила, что хорошо бы сделать и то, и другое — только вот как не попасться самой? И тут взгляд твой случайно упал на мальчишку Цзы Фая! Вы ведь с ним очень похожи, неправда ли?
— Болтай, болтай…
— У тебя на такой случай имелась змея, кобра, — мне кажется, Цзы Фай как-то увидел её и потому был обречён. Опасаясь его, ты спрятала змею в самом надёжном месте — в яме с пленниками, куда так вовремя попал твой связник. А потом, когда наступил удобный момент, ты забрала кобру обратно… Шаман Кокэчу? Он тоже был в деле? Без его помощи вряд ли бы все прошло столь гладко…
Мэй Цзы фыркнула:
— Не знаю, о ком ты говоришь!
— Могу больше не рассказывать, — обиделся юноша. — Только люди Джэльмэ будут с тобой говорить по-другому!
— Ой, — девчонка скривилась, словно бы пожевала лимон, — может, обойдёмся пока без угроз, а? Продолжай, раз уж начал. Знаешь, тебе бы баллады складывать — здорово получается, клянусь всеми богами!
— Спасибо за комплимент. Значит, о роли Кокэчу ты говорить не желаешь. Ладно, поедем дальше. Ты сейчас сказала — баллады, а я говорю — стихи. Ты ведь явно направляла Чжэн Ло там, у реки. Приказывала ему останавливаться, что-то разглядывала, а он послушно «переводил» твои приказы в стихи. Искала броды? И видно, нашла… Правда, пользы от них теперь немного.
— Это почему же?
— Я же сказал — все войско вернулось обратно! Прислушайся? Слышишь звяканье сабель и ржанье коней? Пусть теперь твои дружки татары осмелятся появиться у реки… Сколько их? Два тумена? Всего лишь два…
— Но как вы…
— Ага! Вот и проговорилась, девушка! Как мы ухитрились разобраться с врагами так быстро? А среди них полно предателей, знаешь ли!
— Так я и знала… — Мэй Цзы уселась на корточки и уткнула лицо в ладони. — Так я знала! — раскачиваясь, повторяла она. — Что теперь делать, что? — Вытирая слезы, она вдруг жалобно взглянула на юношу. — Мне будут пытать, да? Впрочем, я не боюсь пыток. Знала, на что шла… Ведь Темучин — мой враг! Враг моего народа! Что ж… Я приму смерть.
— Не торопись умирать, Мэй Цзы, — тихо вымолвил Баурджин. — Скажи мне, где на самом деле Джэгэль-Эхэ и что вас связывало?
— Кто? Что?! О, боги! — Девушка неожиданно расхохоталась. — Что связывало?! Да пояс же! Красный пояс, знак ханского…
Услыхав снаружи чьи-то голоса, китаянка замолкла, подождав, пока голоса удалились.
— Знак ханского — чего? — переспросил юноша.
— А, ты хочешь знать? А мне вот что-то думается, что я слишком задержалась в этом кочевье… Пора уходить. Прощай. Баурджин… ты славный юноша… Действительно славный. Девчонку свою найдёшь в кочевье Камиля-Ургу… Если найдёшь… Прощай!
— Прощай? Не слишком ли ты самонадеянна, Мэй Цзы?
— Нет, не слишком…
Мэй Цзы вдруг высоко подпрыгнула и, издав жуткий вопль, с неожиданной силой выкинула вперёд левую ногу, угодив не успевшему даже удивиться парню пяткой в лоб!
Что-то яркое вспыхнуло на миг в глазах Баурджина, и наступила тьма…
Из которой вдруг стали выплывать, появляться — медленно, словно в холодном проявителе — до боли знакомые лица. Брежнев… Суслов… Никсон… Дети… Татьяна, жена… Или, нет, это, кажется, была Джэгэль-Эхэ… Красивая, как иностранная кинозвезда. Бриджит Бардо и Софи Лорен — вместе взятые! И вдруг откуда ни возьмись появились японские пикировщики. Старые, ещё с выпущенными шасси. Как противно они гудят, Господи. Пикируют прямо в окоп. Вот сейчас сбросят бомбы! А в окопе… Нет, это и не окоп вовсе — овраг! Урочище Оргон-Чуулсу… И старый дацан! А рядом — Джэгэль-Эхэ. Обернулась. Улыбнулась. Исчезла. Куда ж ты уходишь, девочка? Не уходи, Джэгэль, не уходи!
Баурджин распахнул глаза…
— Ну наконец-то очнулся!
Рядом с юношей сидели друзья — Гамильдэ-Ичен, здоровяки, побратим-анда Кэзгерул Красный Пояс… Пояс… Мэй Цзы что-то говорила про пояса…
— Где девчонка?
— Джэльмэ велел своим лучником не дать ей уйти. Они достали её уже в реке!
— Сколько я пролежал?
— Три дня.
— А татары?
— Так и не появились.
— Значит, и не появятся… Значит… — Баурджин неожиданно улыбнулся. — Значит, плохие лучники у Джэльмэ.
— А при чём тут лучники?

Глава 17 
Месяц седых трав 
Сентябрь 1196 г. Восточная Монголия 

Это, должно быть, сын хорошего человека.
Это, должно быть, потомок хорошего рода…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Ночью нагрянули заморозки, небольшие, но вся трава в степи покрылась серебряным инеем, тускло блестевшим в первых лучах алого восходящего солнца.
— Прямо Марс какой-то! — любуясь пейзажем, усмехнулся Баурджин-Дубов. — Планета бурь.
Сказал и тут же с опаской взглянул на небо — право слово, не накликать бы ветра. Его только тут и не хватало.
— Не, ветра не будет, — словно прочитав его мысли, засмеялся Кэзгерул Красный Пояс, сверкнул тёмно-голубыми глазами. — Небо-то вон какое чистое!
Небосвод и в самом деле казался ясно-голубым и прозрачным, без малейших признаков облачности. Но ведь стояло ещё ранее утро, слишком раннее, чтобы с уверенностью судить о предстоящем дне.
— Эй, парни! — Баурджин обернулся в седле. — Вы там чего так отстали?
— Слушаем россказни Гамильдэ, — с хохотом пояснил здоровяк Кооршак. — И ждём, когда он нарвёт травы — говорит, волшебная она здесь, трава-то!
— И не волшебная, а целебная! — Гамильдэ-Ичен вскочил в седло и вмиг нагнал остальных. — Мне ещё бабушка рассказывала, мол, будет случай — рви сон-траву в месяц седых трав — помогут от всех болезней.
— Месяц седых трав… — кивнув, тихо повторил Баурджин. — Сентябрь по-местному. Поэтичное какое название — месяц седых трав… — Юноша вдруг встрепенулся. — Эй, Кэзгерул, Гамильдэ! Где-то я уже слышал эти слова, вот только не вспомню — где? Может, вы вспомните?
— А чего вспоминать-то? — усмехнулся «малыш» Гамильдэ-Ичен. — Эти слова были написаны на поясе Кэзгерула. Как же точно-то? Ммм…
— «В девятую ночь месяца седых трав», — тут же пояснил Кэзгерул. — Это на одном поясе, старом, украденном, не ведаю даже, у кого уж он теперь.
— А… — начал было Баурджин.
— А на том, что ты мне подарил, брат, и который теперь у Джэгэль-Эхэ, сказано: «Летят и сверкают молнии».
— Опять вы про погоду? — Молодой нойон снова посмотрел в небо.
Потом задумчиво почесал подбородок:
— А сейчас у нас какой день месяца седых трав?
— Девятый, кажется, — отозвался Кэзгерул.
— И не «кажется», а точно девятый, — тут же подтвердил Гамильдэ-Ичен. — В первый день месяца мы выехали к татарам… и восемь дней уже отъездили, сегодня как раз — девятый.
Баурджин усмехнулся:
— Значит, правильно едем. Успеем к урочищу до ночи?
— Конечно, успеем! — вступил в беседу Кооршак и, посмотрев на Гэмильдэ-Ичена, добавил: — Если, конечно, эта пустоглазая сойка не будет собирать свою траву. И так уже целая охапка!
— Сам ты пустоглазая сойка, толстомясый чёрт! — обиженно заругался парнишка. — Чего ржёте-то, лошади?

Правильно, все правильно! Сердце молодого нойона стучало. Безуспешно прорыскав по полупустым татарским кочевьям, он уже на третий день сообразил — где именно надо искать невесту. Вернее, не сообразил, а вспомнил. Вспомнил тот бой с японцами на реке Халкин-Гол летом тридцать девятого года. Пикирующие на окопы бомбардировщики, противный вой бомб, беспрерывные атаки японцев… И конников Лодогийна Дандара, и овраг — урочище Оргон-Чуулсу, и неизвестно откуда взявшийся дацан… И парня на белом коне, внешностью очень похожего на него самого, и красивую девушку с пышной гривой волос — Джэгэль-Эхэ? Мистика какая-то получается. Гнусная антинаучная чушь, как выразился бы замполит Киреев. Да, получается так… Но ведь получается же. Должно получиться!

Уже к полудню справа засверкала река, а ближе к вечеру показались поросшие мелколесьем холмы Баин-Цаганского плоскогорья. Когда путники въехали в сопки, уже стемнело так сильно, что, пожалуй, нельзя было рассмотреть и собственных рук. Пришлось даже остановиться, спешиться.
— Что-то рано стало темнеть, — посетовал Гамильдэ-Ичен.
Кто-то — кажется, Кооршак — хохотнул:
— Ещё б не рано! В небо-то посмотри, сойка пустоглазая!
— Сам ты сойка!
Все дружно посмотрели в небо — и вздрогнули. Ещё с полудня на сверкающую лазурь начинали наползать тучки, но теперь небо закрыла огромная, тёмно-сизая, чёрная тучища, придавила тяжёлым брюхом сопки. Вокруг повисла тишина, звенящая и какая-то гнетуще-мёртвая — ни пения птиц, ни дуновения ветра, ничего!
— Ох, Господи, — опасливо поёжился Гамильдэ-Ичен. — Чувствую, сейчас начнётся!
Сказал, как накаркал — впрочем, сейчас трудно было бы не накаркать. Из чёрного брюха тучи вдруг выскочила ветвистая, похожая на перевёрнутое дерево молния… Ударила где-то поблизости в сопку. И громыхнуло, жахнуло, да так, что лошади в испуге присели, а у спешенных всадников заложило уши.
— Защити нас, Христородица… Иисус и Великий Тэнгри! — разом взмолились все.
Лишь один Баурджин не молился. Во-первых, он всё ж таки был материалистом и не верил в «поповские сказки», мистику и прочую «антинаучную чушь», а во-вторых, тут же вспомнил фразу: «Летят и сверкают молнии» — надпись на втором поясе… которой сейчас у Джэгэль-Эхэ… Джэгэль-Эхэ… А не пора ли… Пора!
Снова сверкнула молния — и тучу прорвало дождём. Жутким проливным ливнем.
— Ждите меня здесь! — махнув друзьям, молодой нойон вскочил в седло и погнал лошадь к оврагу, неожиданно показавшемуся в синих сполохах молний.
Вот снова громыхнуло. И ещё, и ещё, ещё! И дождь лил стеною.
А Баурджин уже въезжал в устье оврага…
Вот оно — урочище Оргон-Чуулсу!
Юноша улыбнулся… А где же… Где же… И вдруг, в вспышке молнии, он наконец увидел башни — то ли разрушенные, то ли нет… какие-то дрожащие, утекающие… Сверкающие в синих вспышках молний. Дацан! Тот самый…
Спрыгнув с коня, Баурджин взбежал по широким ступенькам… и остановился. Что-то не пускало его внутрь дацана, какая-то неведомая сила… какая-то «антинаучная чушь»… Не пускала… Ну и не надо!
Набрав в грудь побольше воздуха, юноша выждал, когда прогремит очередной раскат, и громко закричал:
— Джэгэ-э-эль! Джэгэ-э-эль!
Никакого эффекта!
А вокруг гремело, сверкало, неистовствовало, и крупные капли дождя хлестали, как японские пули!
— Джэгэ-э-эль!
Неужели он ошибся? Неужели эти все россказни про его спасение — тогда, в тридцать девятом — выдумки, неправда, вранье? Но с чего старшине было врать? Молодой парень с саблей, на лошади, с девушкой, «красивой, как артистка»… Неужели…
— Джэ-гэ-эль!
И сверкнула молния, и ударил гром, и налетевший ветер швырнул в лицо холодные упругие брызги.
— Джэгэ-э-эль!
Никакого ответа. Неужели все зря?
— Джегэль… Эх, Джэгэль, Джэгэль…
— Чего орёшь? Здесь я!
Баурджин, не веря своим глазам, вскинул голову и увидел спускающуюся по ступенькам дацана девушку — красавицу с пышными каштановыми волосами.
— Джэгэль!
Юноша заключил невесту в объятья. Так они и стояли какое-то время, не видя и не чувствуя ни дождя, ни ветра, ни молний… Лишь ощущая друг друга.
— Как ты меня нашёл?
— Искал… А как ты вошла в храм?
— На мне же пояс! И вот, ещё один. — Джэгэль-Эхэ похлопала себя руками по талии. — Я нашла его у Хрустальной Чаши.
— У чаши? А что же чашу не захватила?
— Ты что, Баурджин! — вскинула брови девчонка. — Забыл предание? Кто тронет чашу — выпустит смерть!
— И давно ты здесь?
— Давно. Зашла в дацан, а потом не смогла выбраться из оврага. Словно демоны водили кругами. И знаешь, я видела такие странные вещи! — Джэгэль-Эхэ крепко обняла юношу. — Та девушка, которую я встретила в кочевье монголов…
— Мэй Цзы.
— Мэй Цзы?
— Так её зовут. И что она?
— Она увидела на мне красный пояс. Сказала, что знает, как найти ещё один.
— Что ж ты не рассказала мне?!
— Нет, — Джэгэль-Эхэ покачала головой. — Эту тайну нельзя доверять мужчинам. Так гласит предание.
— Гнусная антинаучная чушь!
— Что?
— Давай-ка выбираться отсюда!
— Я уже пыталась.
— Но я-то — не ты!
Взяв невесту за руку, Баурджин подозвал коня.
Дождь неожиданно кончился, что не могло не радовать, однако туча так и не уходила, погромыхивая, висела над головами, словно бы говоря — подождите, ужо я вам ещё покажу! Вот чуток передохну только…
Впрочем, внезапно поднявшиеся ветер всё ж таки ухватил её за хвост, потянул, освобождая светлый край неба…
— Демон! — вдруг страшно вскрикнула девушка.
Баурджин посмотрел вверх. Нет, сначала услышал звук… Знакомый вой пикирующего японского бомбера! Вылетев из-за тучи, он нёсся прямо на молодых людей!
— Ложись! — схватив за руку Джэгэль-Эхэ, Баурджин бросил её на землю и сам упал рядом.
Где-то вблизи с уханьем разорвались бомбы, и горячие, несущие смерть осколки противно просвистели над головами. Послышалась пулемётная очередь — пули с чавканьем впились в землю.
— Ещё один! — в ужасе кивнула вверх Джэгэль. — Господи, да сколько же здесь демонов?
А Баурджин, посмотрев в небо, весело рассмеялся.
— Чему радуешься? — недоуменно спросила девчонка. — Плакать надо!
— Не бойся, дурочка, это же наш, «ишачок»!
Утробно рыча двигателем, мелькнуло в разрывах туч стремительное серебристо-зелёное тело краснозвёздного истребителя. И-16, без особого труда догнав «японца», прижал его к земле, выпустил длинную очередь…
— Давай, давай! — замахал руками Баурджин-Дубов. — Сделай самурая, парень! Покажи нахалюге кузькину мать!
Тесно прижавшись к юноше, Джэгэль-Эхэ вздрогнула:
— Смотри — третий!
И откуда он взялся? Этот кургузый моноплан с кроваво-алыми кругами на крыльях?
— Сзади, сзади, парень!
Советский лётчик словно бы услыхал донёсшийся с земли крик. Дав короткую очередь по бомберу, словно коня на дыбы, бросил машину вверх. Гулко заработали тяжёлые пулемёты самурая… Наш снова кинулся вниз, закладывая крутой вираж, вышел вражине в хвост…
— Ну, что же ты?! Стреляй же, стреляй! — азартно закричал Дубов.
Очереди не было. Лишь квакнули авиационные пушки. И японский истребитель просто-напросто развалился в небе на куски! А тот, второй, бомбер, дымя, врезался в сопку и рванул, на миг осветив всю округу бурным жёлто-оранжевым пламенем.

— Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца — пламенный мотор! —

радостно запел Баурджин.
Потом вскочил на ноги, осмотрелся:
— Идём, Джэгэль…
— Стой. — Джэгэль-Эхэ сцепилась парню в плечо. — Там, в кустах, какие-то люди!
— Борсевика, здавайса! — внезапно закричали из кустов, и тут же раздался выстрел. — Бросай оружие!
— Оружие… — Юноша усмехнулся. — Саблю им бросить, что ли? Тоже мне, нашли большевиков…
«Борсевика» — «большевик» — так называли красноармейцев не выговаривающие «л» японцы.
— Джэгэль, ты ведь хорошо стреляешь?
— Да уж, неплохо.
— Возьми мой лук, иначе они нас не выпустят. Эй, эй! — высоко подняв руки над головой, Баурджин двинулся в сторону засевших в кустах японцев. Сколько их там было — двое, трое, пятеро? Ага… Кажется, двое…
— В эту ночь решили самураи перейти границу у реки! — замедляя шаг, запел Дубов. — Эй, что сидите? Сдаюсь я, сдаюсь, не видите, что ли?
— Икгде дебушька? — поднимаясь, коряво спросил японец.
Второй бдительно маячил позади, не спуская с Дубова короткого дула карабина.
— Девушка? — Баурджин обернулся. — А вот она! Позвать?
Чуть слышно просвистели в воздухе тяжёлые стрелы. Одна за другой. Поражённые прямо в сердца японцы без крика упали в грязь.
— Ну вот так-то лучше будет, самураи хреновы! — хохотнул Дубов и, подождав девушку, попросил: — Ты тут повнимательней пошарь по кусточкам, Джэгэль!
— А что искать?
— Меня…
Он всё же обнаружил раненого красноармейца — себя!!! — Дубов теперь точно знал, что себя, первым. Молодой, недавно призванный из маленького русского городка парень, светловолосый, с закрытыми глазами лежал в пожухлой — и почему-то совершенно сухой — траве, раскинув в стороны руки. Разорванная, вернее, пробитая на груди его гимнастёрка была вся в крови…
Баурджин присел рядом:
— Ну, здорово, парень. Жаль, что ты меня сейчас не видишь, жаль… А то, вообще б, интересно бы было! Эй, Джэгэль, надо его перевязать, остановить кровь, а то ведь не донесём…
— Перевязать? Да… Я сейчас оторву полу дээли.
— Некогда рвать, давай-ка сюда пояс…
Быстро перевязав раненого, Баурджин и Джэгэль осторожно посадили его на лошадь — вернее, положили, старясь, чтобы парень не слишком прижимался к гриве коня раненой грудью.
— Я буду его придерживать, а ты, Джэгэль, веди под уздцы лошадь.
— Хорошо. А куда вести-то?
— Если б я знал. Хотя тут где-то медсанбат должен быть. Высматривай шатёр с красным крестом!
— С крестом?
— Это знак Иисуса Христа!
— Я знаю. Но и не только его. И Тэнгри.
Они кружили по сопкам примерно с час, покуда не отыскали-таки медицинскую палатку. Здесь уже не стреляли, лишь где-то в отдалении, за холмом, слышалась артиллерийская канонада.
— Стой, кто идёт! — выскочил чёрт-те откуда молодой белобрысый паренёк — часовой.
— Кто такие?
— Из отряда Лодонгийна Дангара. Раненого привезли — принимайте.
— Сейчас… сейчас… я скажу доктору… Валентин Иваныч! Валентин Иваныч!
— Скорее, а то он, кажется, уже и не дышит… Нет, дышит ещё. Да скорей же!
— Я бы сбегал, — виновато потупился часовой. — Да не могу пост бросить.
— Ну, я тогда сам схожу…
— Не положено!
— Тогда кричи!
Вздохнув, белобрысый снова принялся громко звать доктора. И ведь дозвался!
— Что ж вы его так неумело? — устало попенял доктор, глядя, как санитары с осторожностью перекладывают раненого на носилки. — Впрочем, хоть так… Ачикбеев, давайте его сразу на стол…
— Успеете, доктор?
— Успеем. Вы хорошо говорите по-русски, товарищ.
— Я учился в Москве.
— Спасибо за раненого, он теперь ваш крестник.
— Да не за что, лишь бы выжил. Ну мы, пожалуй, пойдём… Ой, чуть не забыл…
Баурджин бегом догнал носилки и, сняв с шеи серебряный амулет, надел его на раненого.
— Это ещё зачем? — удивился подошедший доктор.
— На счастье.
— Странный вы народ, монголы… Ой, пожалуйста, не обижайтесь!
— Да ничего. — Юноша махнул рукой и улыбнулся. — Прощайте, товарищ военврач.
— До свидания. Может, ещё и встретимся.
— Только не на вашем столе!
— Лучше уж на столе, чем в могиле, — мрачно пошутил доктор.
Усевшись на коня, Баурджин посадил перед собой девушку и скрылся в темноте наступившей ночи.
— И куда мы теперь? — обернувшись, тихо спросила Джэгэль-Эхэ.
— К своим. — Юноша улыбнулся.
— А мы их найдём?
— Не знаю…
— Ничего, — утешила девушка. — Не найдём сегодня, отыщем завтра…
— Твои бы слова да Богу в уши!
Конь бил копытами сухую траву. Кажется, здесь дождя и вовсе не было.
— Кто все эти люди? — вдруг поинтересовалась Джэгэль. — Татары?
— Нет. Русские, монголы, японцы.
— Русские?
Баурджин почти не слушал девушку, мучительно соображая, что же теперь делать. В Народной Монголии — где им, похоже, предстояло теперь жить — конечно, система паспортного учёта была развита не так, как в сталинском СССР — если вообще была развита, — но всё же все роды кочевников-аратов очень хорошо знали друг друга и безо всяких документов. Так что существовала определённая проблема — за кого себя выдать? Ну, не за Дубова же Ивана Ильича! Вон он, Дубов, в санбате. Разве что укрыться в каком-нибудь далёком аймаке, пересидеть… Ну да, пересидеть, как же! Весь народ воевать будет, ломать хребет немецко фашистской гадине, а он, Дубов… Впрочем, Дубов ли?
— Что-то голова разболелась, — тяжело вздохнул Баурджин. — Трещит — аж разламывается. Ничего, что-нибудь да мы с тобой придумаем, что-нибудь всегда придумать можно, верно, Джэгэль?
— Ну, конечно. — Девушка засмеялась, обернулась и, обхватив Баурджина за шею, шёпотом просила: — Накрой мои губы своими… Как ты тогда делал… Помнишь?
Нешуточная страсть внезапно накрыла с головою влюблённых, хотя вроде бы и не место ей сейчас было, и не время. И тем не менее… Сорвав с себя дээл, Баурджин швырнул её на траву, упал, заключая в объятия горячее девичье тело… О, Джэгэль!!! Джэгэль!
Усыпанное звёздами небо казалось бархатной крышей гэра, а пожухлая трава — мягкой верблюжьей кошмою. И нежные руки девушки обвивали шею, кожа её была такой шелковистой и тёплой, грудь — упругой и налитой, зовущие к поцелуям губы — жаркими, а в карих глазах, больших и блестящих, отражались жёлтые отблески звёзд. Или то были знакомые золотистые чёртики?
А между тем воздух вдруг сделался сырым, что-то загромыхало, а в небе исчезли звезды.
— Ой! — устало откинувшись назад, вдруг вскрикнула девушка. — А трава-то — мокрая!
— Мокрая?! — Баурджин постепенно осознавал, что это значит.
Джэгэль-Эхэ вдруг напряглась, прислушалась:
— Кажется, там, за кустами, кто-то едет! Слышишь, голоса?! И как хрипят кони… Вон-вон, факел! Кто бы это мог быть?
— Кто-кто, — юноша усмехнулся, — наверное, наши. Больше уж некому!
— Наши?
— Эй, парни! — Баурджин закричал.
— Ого! — радостно зашумели в ответ. — Нашёлся-таки нойон! Нашёлся!
С факелом в руке выехал из-за кустов Кэзгерул Красный Пояс, улыбаясь, спрыгнул с коня:
— Я знал, что он отыщет тебя, Джэгэль! Дайте-ка, обниму вас… Да не стесняйся ты, Джэгэль, не хватай дээли! Коль уж дал тебе Бог такое красивое тело, чего же его стесняться?
— И мне, и мне дайте обняться! — радостно завопил Гамильдэ-Ичен. — И мне!
— Ну, как же без тебя-то? — захохотали Кооршак с Юмалом.
— Смейтесь, смейтесь, лошадюги, — парнишка с большим удовольствием обнялся с Джэгэль-Эхэ, — сойки пустоглазые…
— Сам ты сойка! — хохоча, дружно отозвались парни. — Что это у тебя торчит из перемётной сумы, Гамильдэ?
— Что надо, то и торчит!
— Где ты подобрал эту корягу?
— Что ещё за коряга? — весело поинтересовался Баурджин.
— А, — Гамильдэ-Ичен махнул рукой, — свалилась с неба чуть ли не мне на голову!
— Во! — здоровяки не упустили случая посмеяться. — У него уже и коряги с небес валятся!
— Эй, Гамильдэ, а больше там ничего не падало? К примеру, золотые ожерелья, меховые шапки, коралловые бусы…
— Вот ржут, сойки!
— Сойки не ржут, мальчик! Ржут лошади.
— Так я и говорю — лошади. Гнусные пустоглазые лошадюги!
— А ну-ка, посмотрим, что у него там, в сумах? — Парни развеселились не на шутку. — Может, он и в самом деле, там коралловые бусы прячет, коли уж они падают с неба? Насобирал втихомолку и не хочет делиться с друзьями! Хо! Ну-ка, скажи, зачем тебе эта железяка?
Баурджин оглянулся на «железяку»… и вот ни чуточки не удивился, увидев в сильных руках Кооршака кусок пропеллера от японского самолёта. Наверняка с одного из тех двух, которые только что сбил советский ас.
— Лучше б ты, Гамильдэ, пулемёт подобрал, — качнув головой, пошутил юноша.

Не сказать чтоб свадьба была очень уж скромной, но всё же не совсем обычной — ни родителей, ни сватов у молодожёнов не имелось, как и в пожалованном кочевье — каких-либо лишних людей. Так что гости — только свои, друзья-приятели. Правда, послали приглашение и верховному хану, и Боорчу с Джэльмэ, но это уж так, из вежливости — ну, поедут ли столь почтенные и влиятельные господа на свадьбу к какому-то захудалому вассалу?
На третий день, ближе к ночи, гости наконец утомились, расползлись по своим гэрам, остались лишь самые близкие — Гамильдэ-Ичен, братья-здоровяки, Кэзгерул Красный Пояс.
Жених и невеста — Баурджин и Джэгэль-Эхэ, — устало улыбаясь, сидели на кошме из белой верблюжьей шерсти и, поддерживая светский разговор, лениво цедили кумыс. Жутко хотелось спать — но не выгонять же гостей, тем более — таких?! Хотя… вообще-то можно было бы и выгнать, да заняться… гм-гм… более приятным делом, да так что б юрта тряслась на зависть окрестным кочевьям!
Баурджин приобнял жену — та понимающе усмехнулась:
— Слушайте-ка, парни…
Снаружи послышался стук копыт, донеслось лошадиное ржание.
Жених мотнул головой, встрепенулся:
— Наверное, гости с дальних кочевий.
— Да, — подтвердил Гамильдэ-Ичен. — Это, верно, приехали Серые Спины с пастбища Алтан-Чуулу, а Кэзгерул?
Кэзгерул Красный Пояс неожиданно покраснел и потупился.
— Полагаю, что… — произнёс он задумчиво, но начатую фразу закончить так и не успел. У входа в гэр раздались весёлые голоса и хохот. Откинув полог, в юрту вошёл… Боорчу! В синем шёлковом дээле, подпоясанном жёлтым поясом, — вельможа и давний собутыльник Баурджина был одет по-праздничному.
— Ну что, Баурджин-гуай? — вместо приветствия громко спросил гость. — Арька ещё в твоём гэре не кончилась?
— Найдётся для тебя и арька, — довольно улыбнулся жених. — Есть и вино, и кумыс, и даже баранья голова — садись же скорей на почётное место, славный Боорчу!
— Садиться пока погожу. — Боорчу повернулся к выходу. — Я же говорил, что у них ещё что-то осталось! Заходи, великий хан!
Великий хан?
Все вскочили на ноги…
В гэр, пригибаясь, вошёл Темучин — высокий, стройный, в белом, шитом золотом дээле.
— Слава молодым! Да пошлют боги тучные стада и много детей! — Хан погладил рыжеватую бородку и ухмыльнулся. — С детьми, уж извините, не помогу, а вот насчёт стада… Вели кому-нибудь принять наш с Боорчу подарок — конский табун. Есть ещё и коровы, и овцы, но они отстали — гонят.
Баурджин с благодарностью поклонился, а Джэгэль-Эхэ, быстро сообразив, поднесла почётному гостю серебряную пиалу с вином на голубом шарфе — хадаке. На хадаке крупными уйгурским письмом были вытканы пожелания удачи и благоденствия.
Взяв пиалу и хадак обеими руками, Темучин отпил и, держа пиалу в левой рукой, правой перекинул конец шарфа через своё плечо, так чтобы надпись была обращена к жениху и невесте, словно бы возвращая им те же пожелания. Славный обычай — кратенько, доходчиво и без лишних слов: «Желаю вам того, чего и вы мне только что пожелали вот этим самым хадаком».
— Ну?! — усаживаясь на кошму, радостно потёр руки Боорчу. — Можно наконец и выпить!
К большому удивлению Баурджина, великий хан Темучин вёл себя на редкость скромно — много не говорил, больше слушал без умолку болтавшего побратима, смеялся. Лишь когда Боорчу, произнося хвалебные речи, в который раз уже обозвал его непобедимым воителем, чуть сдвинул брови и усмехнулся с некоторым даже цинизмом:
— Можно подумать — я только и мечтаю о том, чтобы воевать… Ведь нет же! Другое дело, что я просто вынужден этим заниматься.
— Да уж, — поддержал хана Боорчу. — Соседи у нас — те ещё сволочуги. Тех же хоть взять татар…
— Кстати, о татарах! — Темучин поставил пиалу на кошму. Зеленовато-серые рысьи глаза его торжественно блеснули. — Те два неразгромленных тумена явились-таки под мою руку. Просят, нет, требуют хана… И не кого попало, а своего, природного.
— Где же такого найти? — удивлённо протянул Баурджин.
Темучин улыбнулся.
— А чего его искать, вот он! — Он указал перстом в грудь скромно сидящего Кэзгерула. — Ты хорошо помнил свою мать, парень?
Анда Баурджина вздрогнул:
— Честно говоря, не очень…
— Твою мать, беременную тобой, изгнали в дальний род по приказанию Инанч-хана…
— А вот я слышал…
— …прекрасно знающего, кто твой отец.
Сглотнув слюну, Кэзгерул посмотрел прямо в глаза грозного Повелителя и тихо спросил:
— И кто же он?
— Правитель татарских родов Эркегор… Эркегор Красный Пояс! Да-да, твой пояс достался тебе от отца. Инанч-Бильгэ слишком поздно узнал об этом, а узнав, велел выкрасть пояс — символ власти над всеми татарами. Пояс этот и сейчас у него. Но татары о тебе знают… вернее, узнали не так давно… с моей помощью.
Темучин усмехнулся и поднял пиалу:
— Так выпьем же за наши успехи, будущие и настоящие! Слава Великому Тэнгри, мы разбили татар, но остались ещё найманы Инанч-Бильгэ, часть меркитов, кара-китаи. Даже Тогрул хан! Не такой уж он и надёжный союзник. К тому же и цзиньцы всегда готовы воткнуть нож нам в спину.
— Эти — уж точно! — вспомнив Мэй Цзы, негромко подтвердил Баурджин-нойон.
А потом пели песни. Сначала — короткие «богино дуу», потом Боорчу пытался затянуть «уртын дуу» — длинную, но так до конца её и не осилил, уснул. Вообще, к утру заснули все гости, а молодые тихонько выскользнули из гэра…
— Баурджин-гуай, — откуда ни возьмись вдруг возник Кооршак.
— О! — Юноша от неожиданности вздрогнул. — Ты чего не спишь?
— Ходили с Гамильдэ посмотреть твой табун… Знатные лошади, умм!
Баурджин хохотнул:
— Выберешь себе любых!
— Спасибо, господин. Но я сейчас не об этом, — здоровяк замялся. — Видишь ли… Мы с Гамильдэ сейчас разговаривали с погонщиками… так вот они… так вот… Не знаю даже, как и сказать…
— Это уж точно! — выскочил из-за гэра Гамильдэ-Ичен. — Дай хоть я за тебя скажу, а то будешь тут мяться. Да не беспокойся, скажу, как надо — ведь все знают, я умею говорить хорошо и красиво!
— Даже, пожалуй, слишком красиво, — улыбнулся Баурджин. — Точнее — долго.
— Краткая речь красивой не бывает! — Мальчишка важно надул щёки и неожиданно поклонился. — Мой анда Кооршак-гуай просит тебя, уважаемый Баурджин-нойон, быть его сватом к некоей красавице именем Алса-Буик из рода Серых Спин, которая была женою Караим-нойона из монгольского рода куйсы, но так как Караим-нойон геройски погиб в недавней битве с татарами, то душа его ныне обитает у Великого Тэнгри и не возражает, чтобы бывшая жена его, а ныне — вдовица Алса Буик вышла бы вновь замуж за приличного и хорошего человека. Смею заверить, что мой анда Кооршак — как раз такой человек и есть. Верно, анда?
Кооршак ничего не ответил, лишь смущённо покачал головой и тихонько — с этаким восхищением — прошептал:
— Во даёт, сойка пустоглазая!
— Курукче, — вдруг вспомнила Джэгэль-Эхэ. — Она просила меня как-нибудь разузнать, не согласиться ли Кэзгерул-гуай… Не сможет ли он… В общем, она будет вовсе не против, если он зашлёт к ней сватов.
— Ну, дела-а-а, — завистливо протянул Гамильдэ-Ичен. — Прямо всех красавиц они расхватали! Этак мы с Юмалом без жён останемся!
— Какие ваши годы, — хохотнул Баурджин. — Зато как гулять будем! Как бы непременно сказал мой приятель Боорчу, если был хотя бы самую малость знаком с творчеством замечательного поэта Твардовского:

Я в другой колхоз, и в третий,
Вся округа на виду.
Где-нибудь я в сельсовете
На гулянку попаду!

На найманском наречии стихи, конечно, звучали совсем не так, как по-русски. Но всё же — звучали!

Несколько южнее от кочевья Баурджина-нойона, в солончаках Сангийндалан, пошедший к вечеру дождь — осенний и нудный — поливал двух рабов, уныло месивших босыми ногами конский и коровий навоз пополам с соломой.
— Побыстрей-то не можешь двигаться? — глухо осведомился один, тощий и какой-то облезлый, похожий на высохший болотный тростник. — Если к ночи не сделаем норму — хозяин будет нас бить.
— На себя-то посмотри, Гаарча! — с невесёлой усмешкой отозвался второй, щекастый коротышка. — Ведь еле двигаешься! Все из-за тебя… Не надо было воровать тогда пояс! Где теперь мы… и где Хульдэ? Ах, Хульдэ…
— Ну-ну, размечтался, Хуридэн-гуай, — издевательски захохотал Гаарча. — Чем мечтать, давай-ка лучше меси побыстрее!
Хуридэн вздохнул:
— И куда только спешит наш хозяин?
— Видать, хочет завершить все хозяйственные дела до приезда нового хана. Да-да, что ты смотришь? У татар теперь будет новый хан — ставленник Темучина!
— Может, и нас тогда освободят?
— Может… А может, и нет — что за дело до нас татарскому хану?
— Уж точно — никакого. Давай-ка лучше месить.
— Давай.
Уныло моросил дождь, под ногами парней хлюпал навоз, смешанный с сеном и грязью, и клонившийся к вечеру день был беспросветно тусклым и серым.
А по степи, пригнувшись к гривам коней, радостно перекрикиваясь, мчались в татарские кочевья нарядно одетые всадники — новый хан с друзьями и телохранителями. Кэзгерул Красный Пояс, его побратим Баурджин-нойон, Гамильдэ-Ичен и здоровяки Кооршак с Юмалом. Гамильдэ всё тянуло поговорить, и он подгонял коня то к Кооршаку, то к Юмалу, парни дружно отмахивались и, беззлобно смеясь, обзывали чересчур навязчивого побратима пустоглазою сойкой. Вечерело. Сквозь разрывы дождевых туч пробивалось красное закатное солнце.

Шпион Темучина 

Глава 1 
Баурджин 
Осень 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

О, если б я мог, как живительная вода,
Быть жаждущим людям полезным
И нужным всегда!
Д. Бямба

Преследователи не отставали, неслись по поросшей пожухлой травой палево-серой долине, узким языком врезающейся в лесистые сопки. На одну из таких сопок и взбирались сейчас беглецы, ведя притомившихся коней под уздцы — слишком уж крут был подъем. Кроме густых зарослей лиственницы и редких кедров, на окружавших долину сопках нередко встречались рощицы роняющих золотую листву берёз, живо напомнивших одному из беглецов — Баурджину — далёкую родину, потерянную, наверное, навсегда. Впрочем, сейчас не было времени предаваться ностальгическим воспоминаниям — пересев на заводных коней, преследователи неумолимо приближались.
Если б дело происходило не в монгольских сопках, если б эти всадники были не кочевниками, а, скажем, какими-нибудь западноевропейскими рыцарями или дружинниками из русских княжеств, тогда была бы надежда спрятаться, переждать, уйти, запутав следы… Баурджин невольно вздохнул — с кочевниками (без разницы с кем — монголами, тайджиутами, найманами, кераитами, меркитами и прочими) такие штуки не проходили. Редкостной наблюдательности были люди, что и понятно, иначе просто невозможно выжить, занимаясь охотой и скотоводством. Раззяв здесь не было…

— Шестеро, — затаившись за лиственницей, тихо произнёс напарник Баурджина — Гамильдэ-Ичен, юноша лет восемнадцати — темноволосый, смуглый, с большими серо-голубыми глазами, чуть вытянутыми к вискам. Правая рука и плечо Гамильдэ-Ичена стягивала тугая повязка с проступавшими кое-где бурыми пятнами крови, длинный и слишком просторный для тощего парня халат-дээл, явно с чужого плеча, подпоясанный простой верёвкой, топорщился на спине смешными складками, словно задубевшая шкура.
— Всего шестеро, Баурджин-нойон! — Парнишка наморщил нос. — Может быть, мы всё же сумеем с ними справиться? Смотри-ка, остановились… Ищут следы.
— Найдут, — задумчиво отозвался Баурджин — высокий и, как видно, сильный молодой человек, года на три постарше своего спутника, широкоплечий, с зеленовато-карими глазами и волосами светлыми, как выгоревшая на солнце степная трава. Не очень-то он походил на типичного монгола или меркита, хотя средь кочевых племён встречались всякие — были и рыжие, и светловолосые.
— Что-то долго ищут. — Гамильдэ-Ичен перевёл взгляд на Баурджина. — Нойон! Умоляю, давай нападём! Захватим трофеи — хотя бы лук и стрелы, ох, они бы уж нам пригодились, клянусь Христородицей!
Христородицей…
Баурджин усмехнулся. Найманы, к которым относились оба беглеца, верили в Иисуса Христа — и подобных им было достаточно по всей Монголии, от Халкин-Гола до Алтайских гор. Найманы, кераиты, часть меркитов и прочих молились Иисусу Христу и Христородице — именно так называли Деву Марию последователи опального ересиарха Нестория. Впрочем, о Нестории все эти племена вряд ли помнили.
— Да, пригодились бы, — согласно кивнул Баурджин. — Только эти шестеро — всего лишь передовой отряд погони. Разведка.
— И что? — Гамильдэ-Ичен воинственно сверкнул глазами. — У нас что, есть какой-то другой выход, кроме как немедленно напасть? Ведь ты же сам сказал, что рано или поздно они нас всё равно найдут. Игдорж Собака далеко не дурак. Да и Кара-Мерген тоже.
— Напасть… — тихо передразнил молодой нойон. Нойон — князь! — он и одет был по-другому, нежели юноша, хотя и не по-княжески, конечно, но всё же — голубой, с белой оторочкой дээл из тёплой овечьей шерсти, правда, оборванный снизу, но на то уж были свои причины, белые войлочные сапоги-гуталы — с загнутыми вверх носами, удобные и лёгкие, узкие шерстяные штаны, жёлтый шёлковый пояс, была и шапка да вот слетела ещё в долине — ну и чёрт с ней! Всем пригож Баурджин-нойон, чем не князь? Вот только оружия — один кинжал, не очень-то против шестерых разбежишься. Хотя, если подумать, Гамильдэ прав, со всех сторон прав — если нет возможности укрыться, то лучшая защита — нападение. Вот только обмозговать все надо как можно быстрее.
Баурджин пристально взглянул на замешкавшихся преследователей. Судя по всему, не охотники — пастухи ишь как сторонятся леса. Видать, не меркиты. Ага… Боитесь-таки леса, парни!
Молодой нойон живо осмотрелся по сторонам. Он делал это уже не раз, но всё же хотелось ещё раз обвести взглядом окружающую местность. Угу… Обведи тут, попробуй — кругом лиственницы, кедры, чуть дальше, над обрывом, желтели листвою берёзки. Меж лиственницами густо росли можжевельник, шиповник, облепиха. Пожалуй, в таких зарослях и есть шанс. Только быстрее! Пока не подтянулся основной отряд, посланный Джамухою в погоню. Джамухой… Или всё-таки — Кара-Мергеном?!
Кара-Мерген… Или Игдорж Собака ему всё же не сообщил?
Впрочем, о нём — после. Сейчас нужно было действовать, и немедленно. Что бы такое придумать? Обрыв! Там, за берёзками…
— Гамильдэ, идём.
Мягко ступая по седовато-зелёному мху, беглецы прошли меж крепкими высоченными стволами, продираясь сквозь колючие заросли, и, выйдя к обрыву, стреножили лошадей в рощице.
— Круто-о-ой! — подойдя к краю обрыва, Гамильдэ-Ичен заглянул вниз.
Там, метрах в десяти под ногами, среди чёрно-серых камней журчал узкий ручей, кое-где поросший по берегам какими-то чахлыми кусточками. От ручья каменистое плато тянулось дальше, упираясь в чёрные горные кряжи с корявыми соснами на вершинах. От всей этой картины, в чём-то даже красивой, веяло какой-то непонятной угрозой.
— Урочище Мунх-Чуулу, — отвязывая от седла аркан, негромко произнёс Баурджин. — «Вечный Камень». Вот уж и вправду…
Выбрав росшую над самым обрывом берёзу, молодой человек ловко набросил аркан на толстый сук и, обернувшись, подмигнул Гамильдэ-Ичену:
— Спускайся. Твоя задача — всего лишь не стать мишенью для вражьих стрел. Думаю, не станешь — ты вёрткий.
Молча кивнув, юноша поплевал на ладони:
— Ох, помоги нам, Христородица, и вы, духи Вечно-Синего Неба!
Несмотря на ранение, он спустился вниз сноровисто и быстро — миг, и уже махал рукой у ручья.
Отлично!
Проворно взобравшись на берёзу, Баурджин завязал аркан особым узлом, таким образом, чтобы ремённая петля развязалась лишь с определённого положения — со стороны обрыва, после чего, спустившись, отвязал от второй лошади ещё один аркан, а сделав это, крепко зажал ей ноздри. Лошадь, обычная монгольская лошадка — невысокая, неказистая, однако крепкая, неприхотливая и выносливая — захрипела, взмахнув хвостом, а потом, когда молодой человек отпустил ноздри, и заржала, привлекая внимание уже взобравшихся на сопку преследователей.
Баурджин едва успел нырнуть в заросли можжевельника, как из рощицы к обрыву вышли все шестеро: поджарые молодые люди, весьма плохо одетые, чуть ли не в рубище. Ну, конечно, с трудом собранные ханом Джамухой роды на общие дела отдавали отнюдь не лучших, ведь Джамуха — не их роду-племени, чего же его не обмануть, хотя бы в такой вот мелочи? Хорошо… Но это все касалось лишь пятерых, а вот шестой… Шестой был матёрый воин. Коричневое, обветренное лицо, морщинистое, с узенькими щёлками глаз. Шрам через левую щёку — след сабельного удара, тонкие, надменно искривлённые губы. Тщательно отполированный кожаный нагрудник, такие же оплечья, отороченная собольим мехом шапка, на поясе тяжёлая уйгурская сабля в ножнах, обтянутых зелёной узорчатой замшей.
Баурджин в кустах завистливо прикусил губу — эх, такую бы сабельку да самому сейчас! А что у остальных? Только ножи и луки? Похоже, так… Нет, ещё — короткие копья.
Ага… вот один подводит главному лошадь. Хороший конь — гнедой, с широкой грудью. Седло, перемётные сумы, кожаная баклага — бортохо. Интересно, что в ней? Хмельной кумыс? Или местная ягодная бражка? Подумав о бражке, Баурджин тут же почувствовал жажду.
— Вон они, Керимган-гуай! — обратился к главному один из парней, добавляя уважительную приставку. — Во-он, пробираются ручьём.
Керимган лично подошёл к краю обрыва:
— Я пока вижу только одного. Где второй?
— Там, там, — уверили его сразу двое. — Один — с замотанной головой, видать — раненый, второй — тощий, полуголый… Бродяги!
— Все, как и было сказано, уважаемый Керимган, — подтвердил третий. — Двое беглецов, один из них ранен. Позволь взять их на стрелы, гуай?
— Только если будут уходить, — повернувшись к воинам, Керимган махнул рукой. — Спускайтесь. Приведите обоих. Впрочем… — Он немного подумал. — Можете привести одного — светловолосого. Второго убейте, возиться с ним незачем.
— Сделаем, уважаемый Керимган! — обрадованно загалдев, воины бросились в рощицу, к лошадям, стали отвязывать притороченные к сёдлам арканы.
«Неужели — все умные? Неужели — ленивых нет?» — подумал в своём укрытии Баурджин.
— Керимган-гуай, может быть, послать вестника к остальным? — закрепив аркан на берёзе, поинтересовался один из парней.
Ой, не надо ему было этого говорить, ой, не надо!
Без слов выхватив из-за пояса плеть, начальник отряда коротко, почти без замаха, перетянул незадачливого подсказчика по лицу, вернее — по рукам, коими тот поспешно прикрыл исказившуюся от боли и унижения физиономию.
— Ты полагаешь, мы вшестером не сможем схватить двоих бродяг? — опустив плеть, язвительно произнёс Керимган. — Даже одного — раненого можно пристрелить. Ты, Нарамцэцэн, сын ослицы, думаешь, нам стоит позвать на помощь остальных? Чтобы стать посмешищем и поделиться наградой? Ты и в самом деле сын ослицы, Нарамцэцэн! Вот тебе, вот!
Начальник ещё несколько раз стегнул парня, после чего показал рукой на обрыв:
— Спускайся и нагони остальных!
Испуганный Нарамцэцэн не заставил себя долго упрашивать и ухватился за первый попавшийся аркан. Снизу вдруг послышался сдавленный крик… И звук падения тела!
Баурджин мысленно усмехнулся — нашёлся-таки лентяй, попался на такую простую уловку! Впрочем, простые — они иногда самые действенные. Ну, в самом деле, зачем привязывать свой аркан, когда вот он — уже привязанный. Только хватайся…
— Ослы! Ослы! — раздражённо заругался Керимган. — Пучеглазые сойки!
— Гуурчи, кажется, разбился, — нерешительно оглянулся Нарамцэцэн.
— Ты ещё здесь?!
Подскочив к краю обрыва, начальник отряда дал своему подчинённому такого пинка, от которого тот тут же улетел вниз, хорошо хоть успел ухватиться за привязанный рядом аркан.
— Ну, наконец-то.
Потерев руки, Керимган внимательно всмотрелся вниз, и губы его недовольно скривились.
— Слева заходите, слева! Отрезайте их от предгорий, не дайте уйти! Ух, тарбаганы, суслики! Слева, говорю, слева!
Змеёй пробравшись между кустами, Баурджин подкрался к лошади главного и ухватил притороченную к седлу секиру. Вытащить — секундное дело…
Однако противник среагировал мгновенно даже на еле заметный шорох, словно на затылке у него имелись глаза. Быстро повернулся, одновременно вытягивая из ножен саблю, и, увидев беглеца, презрительно сузил глаза:
— Положи секиру, сын суслика! И я обещаю тебе жизнь.
— А вот я тебе жизни не обещаю, уж извини, глупый тарбаган! — с этими словами молодой нойон резко отскочил назад, за деревья — вовсе не нужно, чтобы все происходящее было видно снизу.
— Ты кого назвал тарбаганом, урод?
Разъярённый воин бросился следом за Баурджином.
Оп! Дерево… Ещё дерево… И ещё… А вот и небольшая полянка…
Беглец резко обернулся, встретив бежавшего врага сверкающим лезвием. Ух, как просвистела секира! Тяжёлая, с удобной отполированной рукояткой…
Если б воин был хоть чуть-чуть менее опытным… На неё бы и налетел, на секиру. А этот резко остановился, замер, по-волчьи сверкая глазами. И саблю держал на высоте груди. Опасно держал — неизвестно, куда ударит. Вообще, сабля — коварное оружие…
Злобный оскал!
Блеск глаз, слившийся со сверканием стали, — резкий выпад-удар… Баурджин еле успел отбить. И тоже удерживал двумя руками секиру на уровне груди — уж не замахнёшься, враг просто не даст этого сделать! Однако секира — не сабля и не копье, без замаха вряд ли что сделаешь.
От вражины густо пахло кумысом, в глазах-щёлочках таилась злоба, но злоба не бесшабашная, как иногда бывает в бою, а расчётливая, опасная.
Удар!
Баурджин подставил рукоять…
Удар! Удар! Удар!
Ах, вот оно что! Вот чего ты хочешь — отрубить пальцы. Неплохое решение для захвата живьём…
Беглец резко отпрянул назад.
Не подставляться!
Действовать только лезвием, беречь руки, а вот грудь и шею — не обязательно, ведь враг старается не убить, а ранить…
Звон! Ага! Удалось… Ещё раз… Внимательней, смотреть не в глаза, а как бы сквозь врага — тогда будешь быстро реагировать на каждое его движение, даже самое неуловимое…
Сверкающий кончик сабли дёрнулся влево… туда же пошла и секира… Бамм!!! Два железных клинка встретились.
Бамм! Бамм! Бамм!
А вы, оказываете, нервничаете, уважаемый! С наскока хотите взять? А не выйдет с наскока…
Бамм!
Ох, как сверкает клинок! С чего бы так?
Бамм!
Ах, ну да, солнце-то позади… А вот тень — дерево. Ещё одно — рядом…
Вражина застыл, поводя кончиком сабли, словно змея ядовитым жалом. Деревья… Кругом деревья… Белоствольные красавицы берёзки, такие родные…
Надо, чтобы он замахнулся! Чтобы ударил с размаха, с силой!
И перехватить рукоять секиры!
Вот так — словно перекладину турника.
Ух, как сверкнули узкие вражьи глазки! В них, несомненно, уже сияла победа. А рано!
Замах! Наконец-то!
Вот он, момент, второго может не быть…
В последний момент, когда сабля уже неудержимо несётся — резко броситься в сторону. Пусть клинок ударит в дерево, пусть застрянет в коре.
Ударил!
Правда, совсем не в то дерево, что торчало за спиной Баурджина, — опытный рубака успел изменить траекторию движения клинка. Но — замешкался!
А Баурджин только и ждал этого! Перехватил рукоять у самого обуха. И без замаха, выпадом… Прямо в висок!
Коротко, быстро, действенно.
Даже не вскрикнув, враг повалился навзничь. Баурджин быстро вытащил воткнувшуюся в дерево саблю, огляделся — что ещё?
Отцепить от мёртвого врага ножны. Нет, лучше — в месте с поясом, так надёжнее. Ух, хорошая сабля — вот это трофей! Секиру — за спину, пригодится. А вот теперь — пора к обрыву, посмотреть, как там да что?

Сняв с вражьего коня аркан, молодой нойон быстро побежал к обрыву, но не прямо, где берёзы, а гораздо правее, к кедровнику. Добежав, привязал аркан к кедру, спустив конец в пропасть. Да, здесь, в этом месте, обрыв был куда как глубже, раза, наверное, в два. Хватило бы длины аркана… и силы раненой руки Гамильдэ-Ичена!
Солнце уже высоко, пора бы появиться парню. Ага, вот он! Показался из-за валуна. Оглянулся. Посмотрел вверх.
Баурджин помахал рукой.
Кивнув, юноша ухватился за конец ремённой петли, подтянулся…
Тяжело, тяжело лезет, медленно…
— Держись! Просто держись, — свесившись вниз, негромко бросил Баурджин и, поплевав на руки, ухватился за туго натянутый ремённый канат, вытаскивая Гамильдэ-Ичена из пропасти, словно тяжёлую, только что пойманную рыбину. Правда, многие монголы и все прочие языческие роды рыб не ловили, да и не мылись никогда, опасаясь вызвать гнев Небесных Богов, ведь реки — это их пути. Однако найманы и, скажем, часть кераитов — христиане — рыбкой при случае вовсе не брезговали — за что их очень не любили язычники. Впрочем, язычников — поклонников Чёрной веры Бон христианские роды тоже не очень-то жаловали, обидно обзывая «немытыми дикарями». У Баурджина же имелись друзья-приятели как среди христиан, так и среди язычников. Вот, Гамильдэ-Ичен, к примеру, был христианин, а Боорчу — давний собутыльник молодого нойона, умелый полководец и побратим главного хана Темучина — язычник. Как и сам хан. А вот Баурджин… Баурджин вообще ни в каких богов не верил — такое уж было воспитание. Правда, в последнее время больше склонялся к христианству, а вот раньше верил только в научно-технический прогресс и торжество марксистско-ленинских идей построения нового общества. Раньше…
Вытащив приятеля, Баурджин смотал аркан:
— Устал?
— Немного, — улыбнувшись, честно признался юноша. — Я оторвался от них у самого кряжа, как ты и говорил. Заматывал голову тряпкой. А дээл пришлось бросить, да и не жалко — холодно только.
Тощий Гамильдэ зябко повёл плечами.
Баурджин махнул рукою:
— Дээл снимем с убитого. А лучше посмотрим в перемётных сумах — это ж теперь наши трофеи. Заодно смотаем арканы — чтоб преследовавшие тебя юноши не смогли выбраться из ущелья.
— Да-а, — убрав рукой упавшую на глаза чёлку, протянул Гамильдэ-Ичен. — Долгонько им придётся идти. Пожалуй, что и до самого Керулена!
— Ну уж, до Керулена, — молодой нойон усмехнулся, — но до озерка, пожалуй, дойдут. Километров десять.
— Что?
— Ничего. Долго говорю, идти.
Гамильдэ-Ичен прищурился:
— Вот опять ты произносишь непонятные слова, Баурджин-нойон! И никогда их не объясняешь, сколько ни проси. А мы ведь друзья, хоть ты и нойон, а я — простой воин.
— Ой, не прибедняйся, Гамильдэ! Десятник из юртаджи — не простой воин, — с усмешкой возразил Баурджин. — Считай, как сотник из простых войск. Бек!
— Ну, уж ты скажешь тоже — бек! — поднимаясь на ноги, юноша отмахнулся, но видно было — слова нойона ему приятны.
— А за сделанное нами дело, Гамильдэ, думаю, лично Темучин богато наградит нас!
— Ой, хорошо бы! — воспрянувший духом Гамильдэ-Ичен потёр руки, но тут же тяжко вздохнул: — Боюсь только, он не сам нас награждать будет, а проведёт приказом через хитрющего Хартамуза-черби — вот уж от него нам мало что достанется!
— Да уж, у Хартамуза-черби зимой снега не выпросишь. И правильно — завхоз должен быть экономным, а как же! Этак на всех ничего не напасёшься… Постой-ка! — Баурджин вдруг осёкся и подозрительно посмотрел на приятеля. — Это что у тебя за слова такие промелькнули — «проведёт приказом»?
— Так — твои, нойон! — Юноша запрокинул голову и заливисто захохотал.
Баурджин тоже не сдержался, так что посмеялись вместе, на пару — правда, недолго. Некогда было, следовало поспешать до подхода основных сил погони — а где их сейчас черти носили — бог весть. Может, конники Кара-Мергена уже добрались до рощи?
— Не-а, не добрались, — по-детски беззаботно улыбнулся Гамильдэ-Ичен. — Мы б слышали. Да и зачем им? Ведь уже отряд в рощицу выслали. Скажи-ка лучше, мы-то куда сейчас?
— Мы? — Баурджин неожиданно засмеялся и показал пальцем на юг. — Туда! К Буир-Нуру.
— Но мы ведь, нам не совсем туда, нойон. Точнее даже сказать, совсем не туда!
— Верно. И кому придёт в голову нас там искать? Игдоржу Собаке? Или Чёрному Охотнику — Кара-Мергену?
— И ему не придёт, — убеждённо отозвался юноша. — Ну разве что — спьяну.

Немного отдохнув, беглецы с осторожностью вывели лошадей из берёзовой рощи и, выехав обратно в долину, повернули на юг, к озеру Буир-Нур. По левую руку всадников голубели воды реки Халкин-Гол, по правую — тянулись синие сопки Баин-Цаганского плоскогорья. Халкин-Гол, Баин-Цаган, Буир-Нур… В мыслях Баурджина сразу же следом за этими географическими наименованиями шло имя Ивана Михайловича Ремезова, командира 149-го мотострелкового полка, в третьей роте которого, вторым номером пулемётного расчёта в далёком тридцать девятом году начинал воинскую службу молодой красноармеец Иван Дубов — Баурджин из рода Олонга.

Глава 2 
Дубов 
23—24 июня 1939 года. Халкин-Гол 

В ночь на 24 июня 3-й батальон предпринял разведку боем, которой руководил майор Ремезов.
На Халхин-Голе. Сборник воспоминаний

Японцы прилетели второй раз за день. Веером, сначала 96-е, затем новые, 97-е. Истребители. Пикировали на окопы, поливая свинцом укрывшуюся пехоту. С той стороны неширокой реки только что отмолотила японская артиллерия, поднимая над сопками чёрные земляные брызги. Дрожала земля.
Выглянув из окопа, красноармеец Иван Дубов, молодой парень с пшеничными волосами, выставив ручной пулемёт почти вертикально, послал очередь в небо. Ну, мимо, конечно…
— Эх, так и уйдут, курвы! — выругался рядом один из бойцов.
— Не уйдут, — хрипловатым голосом успокоил усатый старшина. — Вон наши «Чаечки»! Ужо, дадут прикурить самураям!
Иван обернулся и увидел, как из-за облака, навстречу японцам, вылетела краснозвёздная эскадрилья И-153 — силуэт этих юрких самолётиков с характерно изогнутым крылом трудно было спутать, потому они так и назывались — «Чайка».
— А вон и «Ишачки»! — Старшина показал рукой влево, где параллельным курсом с «Чайками» шли на супостата тупоносые, молодцеватые И-16.
Японские самолёты с красными кругами Ямато на крыльях испуганно заметались — в битве с И-16 им точно ничего хорошего не светило. Наши были и побыстрее, и «потолок» имели выше, да и вооружение получше — не только пулемёты, но и даже скорострельные авиационные пушки, пусть пока не на всех самолётах.
— Давай, давай. — Дубов помахал рукой стремительно пронёсшимся над окопами нашим, с большим удовольствием глядя, как И-16 и «Чайки», сблизившись с супостатом, с ходу открыли огонь.
Завалившись на крыло, задымил, полетел к земле 197-й, взорвался, врезавшись в сопку — красиво, с красно-жёлтым огненным грибом. Так тебе и надо, самурай недорезанный! Дубов улыбнулся и погладил ствол пулемёта.
Погода стояла отличная — вообще здесь, в Монголии, триста дней в году — солнечные. Курорт, да и только, если б не суровейшая зима да налетавшие из Гоби пыльные бури. Пехотинцам было хорошо видно, как, потеряв десять машин — десять! — улепётывали за реку самурайские «ястребы». Как наши не отставали, били вражин и в хвост и в гриву, пока последний японский истребитель не блеснул крылом на фоне начинавшего неудержимо темнеть неба.
— Всех прогнали, — глядя вслед улетавшим на аэродром «соколам», довольно улыбнулся старшина. — Ну, молодцы, соколики!
Иван вдруг услыхал звук мотора… одинокий, ноющий, словно комар.
— Самурай! — Старшина посмотрел в небо и выругался. — Недобиток чёртов. А ну, братцы, попробуем его из винтарей завалить… Готовсь!
Бойцы с энтузиазмом прицелились. Грянул залп… Конечно, не попали.
— Мазилы! — снова заругался старшина. — Вы не в сам самолёт, вы перед ним цельтесь, он же летит — понимать надо.
Ещё залп…
Иван поудобнее примостил пулемёт, ловя в прицел уходящий за реку самолёт — маленький, серебристый. Да, японец. 197-й, новая серия. На фюзеляже и крыльях — красные круги и выписанный белой краской номер — «39». Самолёт двигался так себе — не очень ходко, видно, то ли двигатель был повреждён, то ли ещё какие-то механизмы, а лётчик катапультироваться не хотел — решил дотянуть до дому. Недалеко, глядишь, и дотянет.
А вот, хрен с маслом!
Тщательно прицелившись, Иван повёл стволом, представив, где самолёт будет находиться чуть позже… Плавно нажал спуск…
Очередь…
Неказистая была очередь, не то что из станкового «Максима», к которому Иван привык. Уж тот-то молотил так молотил, что твой отбойный молоток в шахтёрском забое, а этот — так, трещотка. Никакого сравнения.
И вдруг…
Стукнул по плечу старшина:
— Так ты его, кажись, подбил, парень!
Налетевший ветер сносил чёрный дым в сторону наших позиций, точнее — чуть дальше, за сопку, к урочищу Оргон-Чуулсу, про которое некоторые несознательные цирики из кавполка Лодонгийна Дангара рассказывали разные страшные небылицы. Про какого-то белого всадника, девушку, хрустальную вазу, ну и прочую антинаучную чертовщину. Комсомолец Иван Дубов, как и его товарищи по службе, в неё ни капельки не верил.

Сбитым самолётом день не окончился, вечером дела поинтересней пошли — поступил приказ командования силами батальона провести ночную разведку боем.
Иван хоть и пулемётчик, а всё ж лично упросил командира, майора Ивана Михайловича Ремезова. Взяли…
Пользуясь темнотой, разведчики — в их числе и Иван Дубов, пока вовсе и не предполагавший, что трудная и опасная работа фронтового разведчика станет его основным делом на всю будущую войну, — скрытно подобрались к сопке, на склонах которой укрепились японцы. Два пулемётных гнезда, колючая проволока, брустверы из камней — всё это прекрасно просматривалось в свете луны.
Разведчики растянулись. Замерли. По цепи прошелестела команда, и…
Яркие вспышки гранат разорвали тишину, освещая чёрное небо! Накрыли оба пулемётных гнезда, со стороны японцев послышались крики ужаса и боли.
Штыковая атака! Крики — ура! И вот уже японцы бегут, почти не оказывая сопротивления. Улепётывают самураи, да так, что только пятки сверкают. Видать, не ждали незваных гостей, а вот — получите!
Громовое «Ура!» ещё раз пронеслось над освобождённой сопкой и тут же затихло, гулким эхом отражаясь над гладью реки и в урочищах. Вновь поступил приказ — не останавливаться, проникнуть вглубь обороны противника в местечке Джин-Джин-Сумэ.
Иван ощущал воодушевление — голова была на редкость ясной, а мысли — собранными, чёткими. Ну и эйфория, как же без этого? Первый разведбой — и такой успех.
И этот первый успех оказался только началом!
Скрытно передвигаясь, батальон оказался в виду крупной японской базы — склады, батарея зениток, ещё какие-то строения, плац…
— Батальон, к бою!
— Ур-а-а-а!!!
И снова громыхнуло в ночи, и молодые русские парни, явившиеся на подмогу братскому монгольскому народу, ринулись в бой.
— Ура-а-а-а!!!
Иван примостил наконец пулемёт на первом подходящем камне. Прицелился в чёрные стволы зениток, ожидая, когда замаячат возле них такие же чёрные, дергающиеся в панике тени.
Ага, вот они!
Появились, голубчики!
Вот вам наш пламенный комсомольский привет!
Дрожа, затарахтел пулемёт, сбоку — ещё один, и ещё. Защёлкали винтовочные выстрелы, полетели гранаты.
— Ура-а-а!!!
И тёмные фигуры японцев в разрезе прицела…
Явились за чужим добром, самураи? Получите!
Пулемётный ствол вдруг дёрнулся и замолчал. Диск! Сменить диск…
— Банзай! — Японец с винтовкой с примкнутым штыком… Не успеть! И откуда он здесь взялся? И почему не стреляет? Не видит в темноте? Опасается попасть в своих?
Схватив пулемёт, Иван — парень очень даже неслабый (слабых в пулемётчики вообще не берут, на-ка, потаскай такую дуру!) — без труда отбив направленный на него штык «Арисаки», изо всех сил ткнул супостата в грудь раскалённым от выстрелов стволом. Заверещав, японец отлетел в сторону, упал, выронив винтовку наземь.
— Вот тебе и банзай, самурай хренов!
И тут вдруг случилось… Иван даже поначалу не разобрал — что… Только громыхнуло, так что закачалась земля, и встало в полнеба яркое оранжево-красное зарево. Сразу стало жарко, светло, почти как днём. Хорошо были видны и свои и — улепетывающие! — японцы. И тот самурай… Вон он валяется, держась за грудь — маленький, худой, очечки в чёрной оправе, стекла разбиты. Студент, бляха муха! Форма — старого образца, на наплечных нашивках одна звёздочка — нитто-хей, рядовой второго класса. Что же штыковому бою не успели обучить? Вообще-то япошки неплохо штыками бьются, уж не как этот… Наверное, из недавно призванных.
Иван повёл стволом:
— А ну, поднимайся. Отвоевался, милок…
Японец поднял вверх руки:
— Не стреряй, не стреряй!
— Да нужен ты мне… Руки за голову и иди, давай, вон, где наши.
Отдав команду, Дубов кивнул, показывая, куда идти пленному, и для пущего вразумления ещё раз ткнул стволом. Несильно так, для понятия только.
Как япошка умудрился вытащить нож, Иван не разобрал. Лишь увидел, как блеснуло лезвие, и, чувствуя, что уже не успевает стащить закинутый на плечо пулемёт, увернулся, перехватил руку — в точности так, как учили на курсах самбо. Вывернул… Нож улетел в кусты. Схватил самурая за шиворот:
— Эх, дать бы тебе по морде! Да только добрый я сегодня, — обернулся, увидал старшину. — Товарищ старшина, принимайте пленного.
Тот ночной бой оказался удачным — бойцы батальона уничтожили штаб японской части, зенитную батарею, склады боеприпасов и горючего — это именно они так пылали. А затем майор Ремезов искусным маневром вёл в заблуждение подошедшие на остановку прорыва свежие части противника, столкнув их между собой, и, пользуясь суматохой, благополучно вывел батальон из боя.
А 8 июля 1939 года, во время телефонного разговора с комкором Жуковым, майор Иван Михайлович Ремезов был убит осколком снаряда…
Иван же…
С Иваном и вовсе случилось такое… И даже не столько тогда, в тридцать девятом, сколько уже далеко после войны, в семьдесят втором…
Там, на Халкин-Голе, во время одного из боев Дубов оказался в урочище Оргон-Чуулсу, том самом, о котором невесть что рассказывали монгольские кавалеристы Лодонгийна Дангара. Был ранен осколком в грудь, потерял сознание… А очнулся уже в госпитале, где оказался весьма странным образом — его доставили молодой светловолосый парень и девушка — те, о которых говорили легенды. А на шее Ивана с тех пор появился амулет — серебряный кружочек, маленький, размером с двухкопеечную монету, с изображением серебряной стрелы.
Непонятно, может, и в самом деле амулет помогал, а только всю Великую Отечественную Дубов отвоевал почти без единой царапины — только частенько ныла грудь, куда когда-то попал осколок. И отвоевал достойно — командовал разведротой. Дошёл до Берлина, а после войны, как и многие другие, был отправлен в дальний гарнизон, где, своим умом, без всякой помощи, вскоре стал командиром части. Сам, все сам… Перевод в Москву — хоть и не очень-то рвался — генеральское звание…
Вот только нельзя сказать, что в личной жизни Дубова баловала судьба — любимая жена умерла в конце 60-х, сын вырос, женился и жил отдельно, лишь иногда радовал отца, привозя внуков погостить.
Так и тянулось время, не сказать, чтоб уныло, но и без особой радости — внуки наезжали редко. И вот как-то раз…
Кажется, в конце мая семьдесят второго… Да, именно в конце мая — как раз Никсон в Москву приезжал… Во время инспектирования одной из подмосковных частей в Ленинской комнате генерал Дубов вдруг обнаружил альбом монгольских художников, и в нём одну картину — урочище Оргон-Чуулсу. Альбом этот командование части презентовало генералу.
Через некоторое время, совсем скоро, Дубов попал аварию — ехал по грунтовке на своей «Волге», как вдруг — откуда ни возьмись! — вылетел из сосняка мальчишка-велосипедист. Тормозить уже не успевал.
Резкий поворот руля…
Мост, обрыв, река…
И темнота…
Правда, в тот момент выжил, только сильно ударился грудью — тем самым местом, куда когда-то был ранен.
Грудь сильно болела, ныла, и…

Пятидесятичетырёхлетний генерал Иван Ильич Дубов, фронтовик, кавалер боевых орденов и медалей вдруг очнулся… в монгольских степях, в теле никому особо не нужного мальчишки-изгоя — Баурджина из рода Серебряной Стрелы. Между прочим — в конце двенадцатого века — ну, это Дубов уже позже вычислил. А поначалу пришлось бороться за жизнь, за честь, за место под солнцем…
Род старого Олонга, из откочевавшего далеко на восток найманского племени, к которому и принадлежал Баурджин, фактически управлялся сыном старого вождя — Жорпыгылом Крысой, на первых порах попортившим Дубову немало крови. И всё же, всё же Ивану-Баурджину удалось сделать по-своему, сплотить вокруг себя остальных изгоев — бедных пастухов-аратов — Гамильдэ-Ичена (тому тогда было лет тринадцать), силачей Юмала и Кооршака, Кэзгерула по прозвищу Красный Пояс. Последний вскоре стал побратимом Баурджина — остальные же остались друзьями на всю жизнь… всю жизнь…
Материалист Дубов, конечно, испытал шок — а как же! Правда, особо копаться в случившемся ему было некогда — сразу же навалились проблемы, может, это в какой-то мере и смягчило адаптацию. Уж само собой, тяжеловато было генералу оказаться в шкуре сопливого мальчишки-кочевника. Хотя, с другой стороны, получить молодое шестнадцатилетнее тело, гибкое и проворное… Иван к тому же сделал его сильным. Все навыки и умения — держаться в седле, понимать речь найманов, вообще ощущать себя кочевником — это осталось от Баурджина, всё же остальное — ум, реакция, память, всё то, что делает человека человеком — принадлежало Дубову. И с течением времени от того, что было когда-то забитым пареньком Баурджином, почти ничего не осталось. Иван, размышляя, пришёл к выводу, что Баурджин, скорее всего, погиб бы от меркитской стрелы, попавшей ему в грудь как раз тогда… когда появился Дубов.
Иван пытался, конечно, выбраться. Отыскал то самое урочище, Оргон-Чуулсу, не один отыскал, с девушкой, красавицей Джэгэль-Эхэ, будущей своей женою. И с ней же оказался там, в далёком тридцать девятом, и спас, вынес из боя… самого себя. Да, можно и так сказать — самого себя. Мистика… хотя в мистику Баурджин-Дубов не верил.
А потом Баурджин и Джэгэль-Эхэ вновь оказались в своём времени, в кочевье… и как так случилось — Дубов не мог объяснить. Иногда, правда, задумывался, а что было бы, если б ему и Джэгэль пришлось остаться там, в Монголии тысяча девятьсот тридцать девятого года? Сумели бы адаптироваться — без связей, без документов. Сумели бы, в Монголии, наверное б — сумели. Сказались бы выходцами с дальних кочевий… Но судьба распорядилась иначе, вернув обоих туда, где им и надлежало быть.
Надо сказать, с течением времени Баурджин приобрёл известность как мужественный, умелый и хитроумный вожак, сначала — среди своих друзей, бывших изгоев, а затем и среди многих других людей. Ему даже удалось оказать немаленькую услугу некоему Темучину — вождю набиравшего силу объединения кочевых племён. Будущему Чингис-Хану. Поначалу Дубов, памятуя про татаро-монгольское иго, даже подмывал его убить, но… Для подавляющего большинства кочевых племён власть Темучина была наименьшим злом, пожалуй даже — и не злом вовсе, а необходимым средством защиты от алчных соседей. Что же касается Руси — к ней будущий Чингис-Хан, по сути, не имел и вовсе никакого касательства.
В общем, случилось так, что Баурджин-Дубов из врага превратился в преданного соратника Темучина, распутав гнусную паутину предательства, сотканную обворожительной цзинской шпионкой Мэй Цзы. За что и был жалован немалым кочевьем, ну и титулом нойона — степного князя — в придачу.
Правда, наслаждаться покоем долго не пришлось — Темучин вовсе не забыл умного и предприимчивого соратника, периодически поручая ему то или иное дело. Вот как сейчас…
Вернее, не сейчас, а ещё в июне…

Глава 3 
Глаза и уши хана 
Июнь 1201 г. Восточная Монголия 

Путь наших предков долог был и крут,
Столетия качались за плечами.
Л. Тудэв

Какие маки цвели в долине! Рассыпанные крупными ярко-алыми звёздами по зелёному склону холма, они — да и не только они, вообще весь пейзаж — казались сошедшим со знаменитой картины Клода Моне, которую Дубов видел сразу после войны в Париже, когда гулял там со своей будущей женой Татьяной. Картина так и называлась — «Дикие маки». Вот уж, действительно, дикие — трепетали на ветру огненно-красными гривами, словно тахи — вольные лошади пустыни.
Стоял та чудеснейшая пора — самое начало лета, — когда долины и сопки расцветают после зимней спячки, покрываясь густой высокой травою и сверкающим многоцветьем. Синие колокольчики, небесно-голубые васильки, трёхцветные, жёлто-бело-фиолетовые фиалки, сладко-розовые копны клевера, пурпурный иван-чай, ромашки, одуванчики, незабудки, покрытые бело-розовыми цветками кусты шиповника, и, конечно, маки… Баурджин специально сделал крюк, проехав по склону сопки — полюбоваться. Вот ещё бы домик добавить на горизонте у леса, да женщину с зонтиком — и точно, Клод Моне — «Дикие маки»! Все похоже — и яркие цветы в густо-зелёной траве, и редколесье на горизонте, вот только небо… У Моне — облачное, с небольшими проблесками синевы, а здесь — насыщенно-голубое, чистое, прозрачное и высокое. Хорошее небо! И солнце…
Спешившись, Баурджин наклонился к цветам, понюхал. И краем глаза заметил какое-то движение на склоне холма. Выпрямился, приложив ладонь к глазам, увидев скачущего во весь опор всадника на белом коне. Точнее, всадницу в тёмно-голубом дээли с темно-каштановой гривой непослушных волос, развевающихся за плечами, словно боевое знамя. Дээли по-мужски охватывал пояс — хотя обычно женщины ходили неподпоясанные, — за спиной виднелся охотничий лук.
Баурджин улыбнулся, узнав жену. Другой бы на его месте забеспокоился — с чего бы ей так нестись, может, случилось что? — однако молодой нойон прекрасно знал, как любит скорость его жёнушка ничуть не меньше, чем любой воин.
— Хэй, Джэгэль! — улыбаясь, Баурджин помахал рукой.
Осадив лошадь на полном скаку, Джэгель-Эхэ спрыгнула в траву:
— В нашем кочевье гости, муж мой!
— Гости?! Вот так радость! — Нойон крепко обнял жену и поцеловал в губы. — И кто же к нам пожаловал? Погоди, не говори — сам угадаю… Ммм… Кооршак вернулся с дальнего кочевья?
Джэгэль-Эхэ подбоченилась:
— Нет, не угадал!
— Тогда… Гамильдэ-Ичен!
— Гамильдэ? — Женщина хохотнула. — Какой же это гость? Это свой.
Баурджин задумчиво почесал затылок:
— Ну, тогда… Ха! Неужели — мой анда Кэзгерул Красный Пояс? Собрался-таки наконец нас навестить.
— Жаль, конечно, но это не он.
— А! Никак сам Боорчу-хан пожаловал — он давно грозился приехать на первую стрижку. А что, уже пора подстригать нашего Алтан Болда? Жаргал — точно ещё не пора, мала слишком.
— Да и Алтан Болд ещё не слишком взрослый для первой стрижки.
Алтан Болд…
Баурджин улыбнулся. Родившегося два с половиной года назад сынишку и впрямь рановато было ещё подстригать, не говоря уже о годовалой дочке. И сыну, и дочери имена придумала Джэгэль-Эхэ, такой уж у них с Баурджином был уговор — первенцев она называет, а уж остальных — муж. Баурджин тогда махнул рукой, согласился. Дочку-то хорошо Джэгэль назвала — Жаргал — «Счастье», а вот сына… Алтан Болд — «Золотая сталь»! Во, имечко! Хорошо, не «Деревянный камень»! Вообще-то, Алтан — так звали одного дедушку Джэгэль-Эхэ, а Болд — другого. Ладно, пускай будет Алтан Болд. Зато следующего сына будут звать — Пётр! Тоже в честь дедушки. А дочку — Татьяна. Как любимую жену… там…
— А может, и в самом деле, по осени подстричь Алтан Болда? Устроим праздник, повеселимся… — Баурджин мечтательно прикрыл глаза.
Первая стрижка волос у ребёнка — всегда большое и радостное событие со множеством гостей, когда все поздравляют родителей, веселятся, поют весёлые песни, да пью крепкую арьку. Да, Боорчу бы, кончено, не упустил бы такой случай — давно они уже с Баурджином не пьянствовали. Хорошо бы…
— О чём задумался, супруг мой? — улыбаясь, Джэгэль-Эхэ ласково погладила Баурджина по волосам. Кстати, у Алтан Болда тоже были светлые волосы, и такие же, как у отца, глаза — зеленовато-карие. А вот Жаргал, кажется, пошла в маму.
— Задумался? — хитро прищурился Баурджин. — Сказать по правде, хочу сейчас же содрать с тебя дэли да завалить в траву!
Джэгэль-Эхэ рассмеялась и медленно сняла пояс:
— Завалить в траву? Так в чём же дело?
Поцеловав жену, молодой нойон распахнул её одежду, обнажив стройное тело с мягкой шелковистою кожей оттенка светлой бронзы. В тёмно-карих блестящих глазах молодой женщины бегали золотистые чёртики…
Быстро освободившись от одежды, они упали в траву…
Качались красные маки. Дикие маки. Дикие…

— Так кто ж к нам всё-таки приехал? — погладив жену по плечу, наконец осведомился нойон.
— Ах, да, — Джэгэль-Эхэ потянулась, гибкая, словно рысь. — Некто по имени Эрдэнэт, молодой, но важный. Говорит — нукер самого Темучина. Не один приехал, со свитой… — женщина неожиданно вздохнула. — А Темучин оказывает тебе почёт. Видать, опять что-то ему понадобилось.
— Да уж, не без этого! — Баурджин самодовольно улыбнулся — всё ж таки ему было приятно внимание великого хана. Ну, пока не единственно великого, был ещё и старый Тогрул — Ван-хан, — которому Темучин приходился вассалом. Темучин… Друзья называли его — Чингисхан — Хан-Океан, Хан-Вселенная. Пока только друзья так звали. Ничего, пройдёт время…
Джэгэль-Эхэ обняла мужа за плечи:
— Чувствую, скоро ты опять покинешь меня ради…
— Ради важных государственных дел. — Баурджин ласково провёл ей по носу указательным пальцем. — А ради чего же другого я могу тебя покинуть? К тому же — по зову хана. Значит, я ему нужен. Потому и прислал нукера. Было бы хуже, если б не прислал… Ну, что мы сидим? Едем!
Молодой нойон рванулся к коню.
— Поспешишь — замёрзнешь! — не преминула уколоть Джэгэль-Эхэ.
Баурджин обернулся, хохотнул:
— Кто бы говорил!

Ещё подъезжая к становищу, Баурджин заметил привязанных к коновязи лошадей и — рядом с ними — нескольких человек. Семеро воинов в сверкающих на солнце шлемах и доспехах из дублёной бычьей кожи. Копья с разноцветными бунчуками, круглые маленькие щиты, сабли. Один был без щита и копья, в нагруднике из блестящих стальных пластин и красных сапожках-гуталах. Красные — такими имел право одаривать только великий хан. Этот, скорее всего, и есть Эрдэнэт.
Спрыгнув с коня, Баурджин слегка поклонился и приветствовал гостей словами: «Сонин юу банау?» — «Какие новости?».
— Спокойно ли провели весну? — по степной традиции отозвался нукер. Тот самый, в сияющих на солнце доспехах. Молодой, наверное, ровесник Баурджина — а тому недавно исполнился двадцать один год — с круглым каким-то задорно-мальчишеским лицом и небольшими холёными усиками. — Все ли поголовье на месте?
Поблагодарив, Баурджин и Джэгэль-Эхэ ещё раз поклонились гостям, жестом указав на просторную белую, с синими узорами юрту:
— Что же вы не проходите в гэр?
Эрдэнэт улыбнулся:
— Как можно без хозяев? Мы лучше подождём. Тем более нас уже угостили кумысом. Хороший у тебя кумыс, Баурджин-нойон!
— Рад, что тебе понравилось. Прошу!
По традиции Баурджин с супругой вошли в гэр первыми, а посланник и его свита, неспешно переговариваясь, давали время хозяевам подготовиться к приёму гостей. Смеялись. Весёлые… Вообще, кочевники всегда имели жизнерадостный вид и при каждом удобном (и неудобном тоже) случае любили пошутить. Хмурый монгол — это нонсенс!
Монголы… Баурджин-Дубов для удобства именовал так всех кочевников, и христиан — найманов, кераитов, уйгуров, и язычников — тайджиутов, меркитов, монголов, татар и всех прочих.
Подготовиться к приёму гостей Джэгэль-Эхэ помогали две служанки: молодая девчонка, приходившаяся ей какой-то дальней родственницей, и старая сморщенная бабушка Ичене-Куам, которая знала огромное количество песен и сказаний, по большей части смешных до самого неприличия. Переодевшись в белый дэли, Джэгэль-Эхэ с их помощью быстренько собрала волосы в приличествующую солидной замужней даме причёску — в виде рогов буйвола и, схватив с низенького столика большую серебряную чашу, быстро наполнила её чаем, который как раз успела приготовить старая Ичене-Куам. Хороший был чаек: Баурджина, как первый раз попробовал, чуть не вырвало, ну а с течением времени привык, даже нравиться стал. Кроме собственно чайного листа, привезённого чжурчжэньскими торговцами, в состав напитка входило ещё и баранье сало, масло, соль, круто заваренный бульон из перемолотых бараньих костей, мука и поджаренное на жаровне пшено, тоже приобретённое у торговцев. Не чёрный был чай, и даже не зелёный — белый, как кумыс или арька. Белый цвет — самый хороший, цвет уважения и добра.
Бросив взгляд на жену, Баурджин едва удержался от смеха — больно уж необычно выглядела её причёска, даже устрашающе как-то.
— Хадак! Хадак! — шёпотом напомнил он.
— Ах, да, — поставив на столик уже взятую было в руки чашу, Джэгэль-Эхэ обернулась, и старая Ичене-Куам протянула ей голубое шёлковое полотенце с вышитыми жёлтым шёлком уйгурскими буквицами — пожеланием. Таких хадаков в каждом уважающем себя гэре имелось по восемь видов — все с разными пожеланиями, главное было — не перепутать. Баурджин скосил глаза, вчитался — не зря Гамильдэ-Ичен выучил его уйгурскому письму в прошлую зиму. «Пусть будет мир в вашем гэре»… Хм… Вряд ли это пожелание подойдёт воинам.
— Другой, другой, Ичене-Куам! — Нойон нетерпеливо махнул рукой.
Старушка проворно подала ему пару хадаков:
— Выбирай сам, гуай!
— «Пусть будут быстры ваши кони». Вот, это то, что надо! Ну вроде все. Ичене-Куам, зови гостей!
Гости вошли по очереди, старательно не наступая на порог, что означало бы невежливость и дикость.
— Та амар сайн байна уу? Все ли благополучно?
— Слава Христородице и великому Тэнгри!
Хозяйка гэра с поклоном протянула чашу главному гостю — Эрдэнэту. Приняв подношение обеими руками — жест, заменяющий «спасибо» и «пожалуйста», — гость, удерживая чашу, правой рукой перекинул край хадака с надписью в сторону хозяев, выражая им те же пожелания, после чего, опустив в пиалу палец, побрызгал по всем сторонам света:
— Приношу эти первые капли вечно синему небу, родной земле и немеркнущем очагу вашей семьи!
Отпив, передал чашу воинам, те, каждый по очереди, проделали те же процедуры, после чего, приняв приглашение хозяев, уселись на мягких расстеленных кошмах в западной — почётной части гэра.
Служанки подали аппетитное разваренное баранье мясо — успели уже приготовить, да, собственно, варить-то недолго, без соли и на большом огне. Лучше куски — лопатки и крестец — Баурджин лично протянул главному гостю. Тот поблагодарил (принял мясо двумя руками) и, отрезая ножом, поделился частью почётных кусков с остальными. Минут пять все сосредоточенно жевали, время от времени обмениваясь краткими репликами. Наконец, прожевав, молодой хозяин кивнул служанкам, и те принесли пузатую баклажку арьки. Сноровисто разлив напиток по пиалам, Баурджин с удовольствием отметил, как сразу повеселели гости. Кочевники любили выпить… Нет, не так! Кочевники очень любили выпить — так будет вернее! Даже хвастались друг перед другом — кто больше, да кто пьянее, соревновались — кто кого перепьёт. Ну, прямо совсем, как русские люди! Может, у русских-то от монголов такая привычка пошла?
Под арьку беседа потекла куда веселее: гости улыбались, шутили, Эрдэнэт даже пересел поближе к Баурджину и то и дело похлопывал того по плечу:
— Хороший ты человек. Баурджин-нойон, недаром великий Боорчу о тебе так хорошо отзывается!
Баурджин ухмыльнулся — ещё бы Боорчу как-то по-другому отзывался! Сколько с ним выпито — цистерна! И даже, пожалуй, не одна. А, между прочим, Боорчу был доверенным лицом и побратимом-андой самого Темучина, одним из лучших его полководцев. Пить — пил, но дело своё знал туго!
— Как поживает Боорчу-гуай?
— Замечательно живёт, — широко улыбнулся посланник. — Только жалуется — мол, Баурджин-нойон что-то давненько не приезжал, совсем дорогу забыл!
Ага, давненько, как же! И двух недель не прошло… Столько тогда выпили — Баурджин (уж на что закалённый в Советской Армии) неведомо как и домой-то потом приехал. Хорошо — лошади дорогу знали.
— Зайду, — молодой нойон кивнул, — обязательно зайду к уважаемому Боорчу. Вот сразу, как только приеду… Мне ведь к великому хану ехать надобно, да?
— Ах, да, — Эрдэнэт наконец вспомнил, зачем, собственно говоря, явился. Пожевал губами и, откашлявшись, объявил со всей возможной важностью. — Великий хан Темучин, прозванный Чингисханом, желает немедленно видеть тебя, Баурджин-нойон, по очень важному делу! — Хочет видеть, вот как? — делано удивился хозяин гэра. А то не догадывался, зачем явился посланец. Усмехнулся:
— Хочет видеть — приеду. Сейчас и отправимся, вот только арьку допьём. Эй, Ичене-Куам, тащи ещё баклажку!
— А может, лучше с собой взять? — несмело предложил Эрдэнэт, вызвав явное неудовольствие сопровождавших его воинов.
— И с собой возьмём тоже! — Баурджин успокоил не столько посланца, сколько его свиту. — Веселей ехать будет — путь-то не очень близкий.
Воины обрадованно переглянулись.
— Могу я взять с собой кого-нибудь из своих верных людей? — тут же осведомился молодой нойон.
Посланник задумчиво зашмыгал носом:
— Думаю, можешь. Но — только одного. Самого верного.
— Вы пейте, — улыбнулся Баурджин. — А я пойду пошлю слуг — позвать.
Выйдя из гэра, нойон задумался, глядя, как играют в пыли полуголые дети. Кого позвать-то? Кооршака? Юмала? Те, конечно, парняги здоровущие, опытные бойцы — тут уж ничего не скажешь. Но всё ж таки — простоватые, в чём-то даже наивные, а задание — Баурджин подозревал — будет далеко не простым. Нет, Кооршак с Юмалом не подойдут, тут не саблей махать, тут мозги требуются. Эх, был бы поблизости побратим — Кэзгерул Красный Пояс, с помощью Темучина вернувший себе ханский престол в одном из татарских племён. Далеко теперь Кэзгерул, даже в гости ездит редко, всё больше передаёт поклоны через знакомых торговцев. Жаль… Нойон улыбнулся, вспомнив друга. Смелый, чётный и умный — редкостное сочетание качеств. И вовсе не похож на татарина, скорее — найман или уйгур: длинные пепельные волосы, тёмно-голубые глаза. Старшая жена его, Курукче, — из одного рода с Джэгэль-Эхэ. Подружки-соперницы… Эх, Кэзгерул, Кэзгерул… Когда ж они виделись-то в последний раз? Год прошёл? Два? Когда родилась Жаргал? Год назад… Да, ровно год. Вот тогда и приезжал побратим.
Из новых кого взять? Молодые воины в кочевье Баурджина имелись — человек с полсотни, но вот беда, толком-то их нойон и не знал, не было случая сойтись с каждым поближе — даже на охоте. Простые пастухи-араты относились к Баурджину с почтением и страхом — ещё бы, человек самого Темучина!
Баурджин вздохнул. Юмал и Кооршак не подходят, Кэзгерул далеко… Кто остаётся? А остаётся Гамильдэ-Ичен! Что ж сразу-то он не вспомнился? А потому не вспомнился, что до сих пор Баурджин считал его как бы своим младшим братцем и соответственно относился. Пять лет назад, когда Дубов только объявился в здешних степях, Гамильдэ было тринадцать. Ребёнок. Пусть умный, пусть грамотный… А сейчас Гамильдэ-Ичен — уже не ребёнок, воин! Правда, воинское искусство не очень любит, все просится отпустить его к уйгурам — в монастыри за древними знаниями. А и отпустить — осенью, вот закончить с кочевьями… Да-да, осенью — когда можно чуть отдохнуть, расслабиться, подвести итоги многотрудного года. Недаром говорят — одна осень лучше трёх вёсен. Признаться, раньше, до того как попасть сюда, Дубов не считал скотоводов какими-то уж особенно умными людьми. Однако, возглавив род, быстро переменил своё мнение, столкнувшись со многими проблемами. Не такое это, оказывается, простое дело — пасти скот. Много чего надобно знать и уметь. Точно знать места кочевий — своих и соседей, — вести на дальние пастбища табуны, ориентируясь по солнцу и звёздам, вычислять даты и продолжительность природных явлений — первого снега, солнечных и лунных затмений, периода «девяти девяток» — самых холодных дней зимы, лечебные травы — не только себя лечить, но и скот.
Кочевники отличались повышенной любознательностью и почитали знания. Особенно этим выделялся как раз Гамильдэ-Ичен. Отпустить его, что ли, к уйгурам? Глядишь, астрономом станет или великим писателем — сказителем-улигерчи. Но это — потом, осенью, а до осени ещё много дел.
— Эй, Хартанчэг, — приняв решение, Баурджин подозвал чистящего лошадей мальчишку, — скачи на дальние пастбища, там, на самой высокой сопке найдёшь Гамильдэ-Ичена. Скажешь — пусть бросает все и срочно скачет сюда… Нет, уже не сюда — а к реке Керулен, в кочевье великого хана! Мы не быстро поедем — нагонит. Так… — Баурджин снова задумался — ему, как нойону, всё ж таки приходилось держать в голове массу хозяйственных дел. — Кроме Гамильдэ, на дальнем пастбище ещё трое пастухов. Мало! Ты, Хартанчэг, останешься с ними, четвёртым!
Ох, какой радостью вспыхнули при этих словах тёмные глаза мальчишки! Ему и было-то всего лет восемь… или десять…
— О нойон! — Паренёк поклонился. — Исполню все в точности! А могу я… — Он замялся.
— Можешь, — усмехнувшись, великодушно разрешил. — Можешь забежать в свой гэр и похвастать перед своими домашними. Только побыстрей, парень!
Юный Хартанчэг, поклонившись нойону до самой земли, бросился к гэру.
Слава Христородице, хоть не болит голова — кого за себя оставить. Джэгэль-Эхэ — человек опытный и надёжный. Нет, какое это всё-таки счастье — иметь надёжную и опытную во всех делах супругу. К тому же — такую красавицу!

Гамильдэ-Ичен нагнал всадников уже в конце пути. Тянулись кругом невысокие сопки, кое-где поросшие лиственницами, кедрами и берёзами, блестела под солнцем река, а далеко за ней синей стеною вставали Хантайские горы.
Воины подозрительно оглянулись на стук копыт, многие взялись за сабли.
— Спокойно, — передавая Эрдэнэту бортохо (флягу) с арькой, ухмыльнулся Баурджин-нойон. — Это мой человек — Гамильдэ. Я о нём говорил.
Гамильдэ-Ичен — тёмно-русый, большеглазый, тощий — экипировался для перехода со всей возможной тщательностью: поверх голубой шёлковой рубахи натянул серебристую, тщательно начищенную песком кольчугу, привесил к поясу саблю, а за спину — саадак с луком и стрелами. У седла нарочито небрежно болтался сверкающий металлический шлем, а налетавший ветер развевал за плечами юноши изумрудно-зелёный чжурчжэньский плащ, заколотый серебряной фибулой с изображением сокола. Это не говоря уже о том, что Гамильдэ, как опытный воин, явился, имея за спиной четырёх заводных лошадей.
— Сонин юу байнау, Баурджин-нойон? — подъехав ближе, приветствовал Гамильдэ-Ичен. — Какие новости?
— Здравствуй, Гамильдэ. — Баурджин улыбнулся. — Рад, что ты со мной. Ты что так вырядился? Думаешь, мы на войну собрались?
— На войну, не на войну, — приосанился юноша. — Какая разница? Выдел бы ты только, нойон, каким глазами смотрели на меня девчонки в кочевьях, мимо которых я проезжал!
— А, вон оно что, — расхохотался Баурджин. — Так ты, значит, заодно и невесту себе решил присмотреть?
— А чего бы и не присмотреть, коль есть к тому такая возможность?
— Верно, что и сказать — жених! Эрдэнэт-гуай, — молодой нойон обернулся к посланнику, — нет ли у тебя на примете какой-нибудь хорошей девушки?
— Как же нет?! — Эрдэнэт всплеснул руками. — Знаешь, уважаемый Баурджин, я вот как раз только что подумал об одной девушке из хорошего рода. Так вот, у неё есть старшая сестра…
— Старшая?
— Очень работящая и умница, каких мало! Работа в её руках спорится, не всякий арат угонится. Все делает, все умеет — и на лицо пригожа. Пусть твой человек засылает сватов — не пожалеет!
— Зашлём, а, Гамильдэ? — подначил приятеля Баурджин. — Осенью, глядишь, и на свадьбе твоей погуляем — уж попьём арьки!
— О, арьку она прекрасно готовит! — Эрдэнэт восхищённо поцокал языком. — Одна бортохо с её арькой десятерых с ног свалит.
— Одна бортохо? Десятерых? — недоверчиво покачал головой Гамильдэ-Ичен.
Посланник тут же поправился:
— Ну, семерых — точно! Верно, Алтансух?
Тот, кого называли Алтансух — ещё совсем молодой воин, — смущённо поёжился, остальные громко захохотали. Видать, привыкли смеяться над молодым парнем.
— Позволь сказать, уважаемый? — почтительно обратился к посланнику Гамильдэ-Ичен.
Тот милостиво кивнул.
— Если та девушка, которую ты нахваливаешь, и вправду такая умница — что же она до сих пор не замужем? И… ещё вопрос — а сколько же ей лет?
— Лет ей, парень, не так уж и много, — Эрдэнэт начал отвечать с последнего вопроса, — двадцать два, а может, двадцать пять, а может — и двадцать восемь. Да какая разница? Разве возраст — главное для хорошей жены?
— Двадцать восемь! — Гамильдэ в ужасе заморгал.
— К тому же рука у неё уж больно тяжёлая, — как ни в чём не бывало продолжал посланник. — Если что не так, ка-а-ак вдарит — мало не покажется, не посмотрит, что муж или там жених. Верно, Алтансух?
Воины снова захохотали. Алтансух покраснел и замотал головой, так что Баурджину даже стало его жаль — да, уж точно, этот молчаливый парень был среди своих постоянным объектом насмешек. Светлоглазый — что, в общем-то, не редкость для монголов, и какой-то такой… Типа маменькиного сынка — бывают такие люди.
— Ай, Сухэ, расскажи-ка нашим друзьям, как ты прокрался в гэр к одной вдовице, перепутав её с младшей сестрой?
— Да не крался я никуда! — возмутился наконец Алтансух. — Выдумки всё это, клянусь Тэнгри!
Вдали, за сопками, показались белые юрты — очень много юрт — кочевье, ставка Темучина. Тут и там проносились воинские отряды, стояли возле гэров вооружённые копьями часовые, а над самым большим гэром развевалось синее девятихвостое знамя.
— Куда? — откуда ни возьмись возник конный разъезд. — Кто такие?
— Я Эрдэнэт, посланец хана, — молодой человек поспешно вытащил из-за пазухи золотую пластинку — пайцзу — с изображением оскаленной головы тигра, — со мной — Баурджин-нойон и его друг.
— А, Баурджин-нойон, — начальник стражи, здоровенный монгол в кожаных латах, с любопытством посмотрел на Баурджина, — сам великий хан уже справлялся о тебе. И велел ехать к Боорчу-гуаю — вы, говорят, знакомы.
— С Боорчу? — переспросив, улыбнулся молодой князь. — Конечно, знакомы, ещё бы. Ох, опять пить… Что глядишь, Гамильдэ? О тебе беспокоюсь — как бы не упился.
— Да я никогда… — Юноша вспыхнул.
— Ой, Гамильдэ… ты Боорчу-гуая не знаешь!

Боорчу — высокий, статный, красивый, с тщательно расчёсанными кудрями и чёрной как смоль бородкой — встретил гостей с неподдельной радостью и тут же велел слугам принести арьки.
— А может, Боорчу-гуай, у тебя и вино найдётся? — ухмыльнувшись, предположил Баурджин.
— Найдётся и вино. — Боорчу радостно хлопнул нойона по плечу. — Но сначала — арька! Фу, Баурджин, от тебя ли слышу? Неужели кислятину пить будем? Это кто с тобой? Неужель Гамильдэ?
— Он.
— Вырос как, не узнаешь! — Боорчу весело подмигнул юноше. — Ну, садись, Гамильдэ. Арьку пить будешь?
— Буду… Только не очень много.
— Э, парень! — шутливо погрозил пальцем вельможа. — В гостях воля не своя — сколько нальют, столько и выпьешь!
Баурджин знал, что Боорчу хоть и любил выпить, но не настолько, чтобы упасть, да и вообще — не столько пил, сколько прикидывался пьяным, и всё время был себе на уме, разыгрывая этакого гостеприимного барина. Вот и сейчас молодой князь замечал некие мелкие несуразности, вообще-то Боорчу не свойственные — уж если тот приглашал в гости, то уж арька лилась от души. А тут… Арька, конечно, присутствовала, но всего два кувшина — прямо-таки гомеопатическое количество для хозяина гэра. В основном подавали вино, вернее сказать, бражку из прошлогодних сушёных ягод — черники, голубики, малины. Вкусная, надо признать, была бражка — Баурджин с удовольствием выпил три пиалы, да и Гамильдэ-Ичен не отставал. И всё же этого было мало. Да и настоящего куражу не чувствовалось, а чувствовалось прямо противоположное — будто всё это: и арька, и вино, и гостеприимство Боорчу — пусть даже непоказное — исключительно ради дела. Интересно, что это будет за дело?
— Споем, Баурджин? — Боорчу потянулся к многострунному хуру — то же ещё, хурчи выискался. А ведь не запьянел, что ему два кувшина арьки — что слону дробина. Играет… В смысле, делает вид, что пьян — зачем? Для кого?
— Ай-ай-ай, ехал я лесо-о-о-м, — на редкость приятным баритоном — ничуть не пьяным — вельможа затянул уртын дуу — длинную дорожную песню. Оторвавшись от хура, махнул рукой:
— Подпевайте, парни!
То ли попросил, то ли приказал — поди пойми!
— Ехал сопками и долинами-и-и-и… — переглянувшись, запели гости. Песню эту они знали — популярная была песня, Баурджин-Дубов её именовал — «Скакал казак через долину». Мотивом было схоже.
— Ехал мимо реки-и-и-и… Золотой Онон, голубой Керулен!
В этот момент бесшумно приоткрылась дверь гэра, и быстро вошедший мужчина молча опустился на кошму рядом с хозяином:
— Хорошо поёте, парни!
— Темучин-гуай!!! — узнав, молодой нойон едва не подавился песней. Вскочил на ноги — поклониться, за ним — испуганный Гамильдэ-Ичен.
— Сядь, Баурджин, — негромко приказал Чингисхан. Желтовато-зелёные — тигриные или рысьи — глаза его смотрели настороженно и жёстко, узенькая рыжеватая бородка делала монгольского повелителя похожим на Мефистофеля из оперетты «Фауст», которую Дубов с женой смотрели в первый послевоенный год в одном из московских театров. Именно оперетту, а не оперу. Оперы Дубов не очень-то любил за излишнюю пафосность и помпезность.
Дождавшись, когда все усядутся, Темучин подозрительно посмотрел на Гамильдэ-Ичена.
— Это мой человек, — поспешил напомнить нойон. — Самый верный и преданный. Если разрешишь, я хотел бы взять его…
— Возьмёшь, — Темучин усмехнулся. — Боорчу, нас здесь никто не…
— Никто, Великий хан! Ручаюсь! — Боорчу был собран и деловит. Какой там пьяница!
— Тогда слушай, Баурджин-нойон, — негромко начал хан. — Ты знаешь, кто такой Джамуха?
— Слышал, — Баурджин кивнул. — Вот, от уважаемого Боорчу и слышал.
Темучин с горечью скривил губы:
— Бывший мой друг… и предатель. Мне стало известно — он собирает войска далеко на севере. Меркиты, тайджиуты, часть найманов и прочие. Ты не похож ни на одного из них, Баурджин, и — вместе с этим — похож на всех сразу. К тому ж ты — уж не обижайся — чужак, изгой, обязанный мне своим нынешним положением…
— О, великий хан, моя благодарность…
— …которое ещё более укрепится. И вообще, — Темучин вдруг совсем по-мальчишески хохотнул, — не перебивай хана! А этот твой парень… как его?
— Гамильдэ-Ичен, великий хан.
— …кажется, запьянел. Боорчу, ты не перестарался, часом?
— Какое там — перестарался? — искренне возмутился вельможа. — Всего-то две бортохи и выпили. Так, баловство одно.
— Однако парень-то вот-вот сомлеет. Баурджин, побей-ка его по щекам… Во-от… Уже и глаза открыл. Плесните-ка ему бражки… да и мне заодно.
Напившись, хан продолжал инструктаж. Честно говоря, Баурджин уже давно понял, что именно ему предстоит делать — выяснить конкретные планы Джамухи, что же ещё-то? Численность и состав войск, вооружение, командование, характер взаимоотношений меж родами и племенами — это, пожалуй, важнее всего, уж больно разношёрстная компания собралась под знамёнами инсургента. В этом, несомненно, его слабое место.
С разрешения хана молодой князь изложил все свои соображения.
— Ты верно меня понял, юртаджи, — выслушав, довольно кивнул Темучин. — Именно это я и хочу знать. Впрочем, не только это — и твои собственные соображения тоже. Я знаю, ты любишь свою красавицу жену, детей, род. Если Джамуха приведёт войска на юг… Война! Запылают кочевья, обезлюдеет степь, и лишь одни вороны будут кружить над трупами павших.
— Я сделаю все!
— Верю тебе, юртаджи!
— Юртаджи? — Баурджин недоуменно моргнул.
Вообще-то так именовали особую структуру управления войсками и разведкой, которую молодой нойон называл по-своему — генеральный штаб. Так было привычнее. Юртаджи — штаб и полководцы-беки, или «численники».
— Да, юртаджи, — Темучин усмехнулся. — В случае успеха ты возглавишь разведку. Всю! Станешь моими глазами и ушами. Эта важная должность… должность для верных людей, зарекомендовавших себя… гм… особым образом. Помнишь Мэй Цзы?
— Да уж, век не забуду! — Баурджин передёрнулся, вспомнив шпионку, едва его не угробившую. — А вообще, красивая была девчонка…
Темучин с Боорчу расхохотались. По знаку хана вельможа плеснул в пиалы арьки:
— Да помогут вам Великий Тэнгри и Христородица! — прищурив глаза, торжественно произнёс Темучин.

Глава 4 
Цара Леандер 
Июнь 1201 г. Восточная Монголия 

В глазах её огонь,
В лице её блеск…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

— Ну, купи, купи этот дээли, красавица, что смотришь? Я ведь вижу, что нравится! Ты не смотри — примерь. А ну-ка…
Баурджин с неожиданной для самого себя ловкостью накинул халат на узкие плечи смутившейся тайджиутской девчонки — тёмненькой, узкоглазенькой, но вполне симпатичной. А может, это была и не тайджиутка вовсе, может, меркитка или найманка. Нет, найманы всё ж таки более европейского облика.
— Ну, вот! — сделав шаг назад, Баурджин посмотрел на девчонку и схватился за сердце. — Ну, настоящая ханша, клянусь Тэнгри — покупай скорей, придёшь в свой гэр — муж и не узнает такую красавицу!
— Да нет у меня ещё мужа, — покраснела девушка. Изумрудного цвета дээли, отделанное алой шёлковой тесьмою, ей явно нравилось. Ещё бы… Так шло к её глазам! Нет, честно слово — шло, клянусь Христородицей!
— Нет, так теперь скоро будет! — подмигнув потенциальным покупателям, заверил Баурджин. — Ну, скажите вы ей!
Столпившиеся вокруг купеческих возов люди — пастухи из расположенного прямо на берегу реки кочевья вместе со своими чадами и домочадцами — восхищённо зацокали языками. Особенно молодые парни: девчонка-то явно многим из них нравилась.
— Бери, бери, Сарантуяа, очень тебе к лицу!
— Сарантуяа! — восхитился Баурджин. — Какое красиво имя — Лунный Луч! Ну, что же ты стоишь, Лунный Лучик, доставай-ка быстрей свои денежки, медяшки, серебряшки, золотишки… Ну? Смотри, не то другие купят! Один такой дэли у меня и остался…

Вот в этом Баурджин был полностью прав — качественных товаров, типа вот этого дэли, в повозках было — раз-два и обчёлся. А всё Хартамуз-черби — завхоз чёртов! Ну и скупердяй, каждую монетку пересчитал, каждый поясок — и все норовил всучить какую-нибудь никому не нужную гадость, типа рукоятки от сабли или рваный пояс. Словно своё отдавал, отрывал от сердца. Да-а-а… Наверное, такой черби как раз и нужен. А как же! Все они, хозяйственники, скупердяи и жмоты — а иначе, наверное, и нельзя.
— Ну, скажи пожалуйста, Хартамуз-гуам, — потихоньку скандалил Баурджин. — Ну, зачем купцам рукоятка от сабли? Кто её купит-то? Тем более — такую старую.
— В дальних кочевьях злого духа по частям продать можно! — посмеивался черби, Баурджин его уже про себя окрестил — «завсклад-прапорщик». — Главное, назначить правильную цену.
— Ну, ты ещё нас торговать поучи, — обиделся нойон. — Чай, не велика хитрость.
Черби словно взорвался, толстое, добродушно-хитрое лицо его с маленькими узкими глазками исказила гримаса неудовольствия.
— Вот уж здесь ты не прав, уважаемый Баурджин-нойон! Торговля — дело очень и очень непростое, я бы даже сказал — сродни военному походу. Ну, конечно, если торговать с прибылью, а не просто швырять товар налево-направо.
— Да не нужна нам прибыль! — выскочил вперёд Гамильдэ-Ичен. — Не за тем едем.
— А ты вообще молчи, козявка! — рыкнул на него Хартамуз-черби. — Ишь, раскрыл рот да сказал глупость. Забыл пословицу — помолчит дурак, так, может, сойдёт за умного.
— Ну, ты это… не обзывайся, уважаемый Хартамуз-черби…
— Ох, ты, ох ты, — черби замахал руками, — да я вас и не хочу никого обидеть, вовсе наоборот, желаю, что б все у вас прошло без сучка и задоринки. А вы не слушаете! Ну, позвольте хоть поучить вас кое-чему, сколько успею! — Хартамуз-черби уморительно сложил на груди руки. — Ежели вы торговать себе в убыток будете — умные люди это сразу поймут и сделают выводы — странные вы торговцы!
— Он прав, Гамильдэ, — согласно кивнул Баурджин. — Давай-ка, чем торопиться, лучше посидим послушаем.
— Это правильно, — заулыбался черби. — Не надо спешить, поспешишь — замёрзнешь!
Нойон усмехнулся: эту пословицу он совсем недавно слышал от собственной жены.
— Ну, рассказывай, уважаемый Хартамуз, — усевшись на траву, Баурджин махнул рукой. — Учи нас культурной торговле.
Черби приосанился — и впрямь, учитель. Даже не учитель — профессор института советской торговли!
— Вот, — сказал, — рукоятка от сабли. На что она нужна?
— Такая — ни на что, — хмыкнул Гамильдэ-Ичен. — Даже на замену не годится — слишком уж старая.
Хартамуз-черби хитро прищурился:
— На замену и впрямь не годится. А для подношения богам и всяким там духам? Почему бы и нет?
— И правда, — парни переглянулись, и Гамильдэ-Ичен смущённо почесал затылок. — Об этом-то я не подумал.
— А вот плохо, что не подумал, — завхоз засмеялся. — Сначала подумай, а уж потом — делай или говори. Глупая голова — не только ногам враг. Дальше… вот — ткань. Ну, конечно, вы сейчас скажете, что её поели мыши, что лучше уж выбросить и не позориться…
— Да. — Баурджин брезгливо потрогал пальцами ветхое рубище. — Лучше выбросить.
— Нет! Не выбросить, а продать за небольшую сумму. Не носить, так на ветошь — вполне пойдёт.
— Да что уж, — не выдержал Гамильдэ-Ичен. — На дальних кочевьях ветоши, что ли, нет?!
— А может статься — и нет, — вполне серьёзно заверил Хартамуз-черби.
Во время всей беседы Баурджин так и не определил, какого он роду-племени. Толстый, смуглый, круглолицый, глазки маленькие, не поймёшь, какого цвета, губы толстые. Китаец? Чжурчжэнь? Нет, не похож. Монгол, найман, тайджиут? Или — из уйгуров. Да, наверное. А может — метис, смесь… И имя очень странное — Хартамуз. Не монгольское, скорее — тюркское. Но — явно на своём месте выжига! Уж кто-то, а Темучин — Тэмуджэн, на северном диалекте, — в людях разбирался. Правда, никому до конца не доверял, особенно — всяким там торговцам и прочим.
— А ещё эту ветошь… тьфу ты, этот прекрасный… гм-гм… тэрлэк… — продолжал черби, — можно разорвать на узкие ленточки и привязывать их на кусты и деревья, в подношенья богам и духам. Шёлковая ленточка сколько стоит? Три уйгурские монеты, пусть и медные. А из этого… гм… тэрлэка… сколько таких ленточек выйдет? А продать его можно за две монеты. Смекаете? То-то же! А ты чего рот открыл, милый?
Баурджин и Гамильдэ-Ичен разом обернулись и увидели только что подошедшего, судя по всему, воина — молодого светлоглазого парня в кожаных латах.
— Алтансух Цаарбан. Прибыл по приказу сотника Эрдэнэта к тебе, Баурджин-нойон! — вытянувшись, доложил воин. — Для помощи и так… на все руки. Сам великий хан приказал направить к вам одного из лучших воинов.
— Ага. — Баурджин закрыл открывшийся от удивления рот. — Ты, значит, и есть — самый лучший?
— Эрдэнэт послал. Ему виднее.
— Что ж, — махнул рукой нойон. — Плюс — это не минус. Человек лишним не будет. Пригодишься, Алтнасух Цаарбан… Тебя как покороче звать можно?
— Сухэ, господин нойон.
— Ого! Почти, как Сухэ-Батор! Ну и славно. Вот что, Сухэ, ты тут не стой, как жених на свадьбе, помоги, вон, Гамильдэ товары в повозки грузить, а я пройдусь до Боорчу. Чувствует моё сердце, нам и погонщиков таких же всучат, как… Ладно, не слушайте — занимайтесь. Хартамуз-черби, ты, пока грузят, поучи мальчиков торговым делам, вернусь — зачёт устроим… по политэку, х-ха!
Погонщиков, благодаря вмешательству Баурджина, подобрали достойных: угрюмых, неразговорчивых, сильных — таким не попадись в тёмному углу. Сразу чувствовалось — серьёзные люди.
Несерьёзных было два — Гамильдэ-Ичен и Алтансух — Сухэ. Ехали — всю дорогу смеялись, сойки пучеглазые. То есть это бойкий Гамильдэ подсмеивался над новым товарищем. Баурджин хотел было им сделать замечание, чтоб не мешали спать, да, подумав, махнул рукой — ну их к ляду, пущай веселятся, коль есть к тому такая возможность. Все лучше, чем смотреть на угрюмых погонщиков. Тех было трое — по числу повозок. Первого звали традиционно — Чуулу — «Камень», второго — более… гм… изысканно — Наранцэцэг — «Солнечный Цветок» — ух, и здоровенный же был детина. Ну а третьего… третьего тоже звали вполне обычно — Жарлдыргвырлынгийн Дормврндорж. По крайней мере — так он представился. Не мучая себя трудностями запоминания и произношения, Баурджин звал его кратко — Жорж. Жарлдыргвырлынгийн не обижался.
Вдоль Керулена ехали ходко — узкой зелёной полоской тянулись степи, однако впереди — впереди синели сопки, и довольно высокие, лесистые. Были ли там проезжие дороги? Вряд ли… Значит, в полном соответствии с учением Хартамуза-черби — повозки нужно было продать, а оставшиеся товары навьючить на заводных лошадей. Всего-то делов. Другое дело, что товаров оказалось вдруг как-то уж очень много — потому их и нужно было поскорее продать, хотя бы половину всего, что было. Вот этим-то разведчики сейчас и занимались — и весьма успешно.
Уговорённая Баурджином девчонка, сбегав в родной гэр, притащила огромное монисто, при одном виде которого все трое погонщиков разом сглотнули слюну, а Жарл… дыр… мыр… Короче — Жорж — так и вообще закряхтел и в нарушение всякой субординации зашептал нойону на ухо:
— Дура девка! Хватаем монисто, князь, и сматываемся в сопки, пока не опомнились!
— Нет, Жарлдыргвырлынгийн, — гордо — и чтоб было всем слышно — заявил Баурджин. — Мы не мошенники, мы торговцы!
— А какая разница?! — совершенно искренне удивился Жорж.
— Разница? Увидишь. Торговать — просто, культурно торговать — вот наука! — Баурджин-Дубов и сам не заметил, как заговорил социалистическими лозунгами.
В общем, монисто девчонке вернули, взяв с него лишь десяток монет — тысяча триста процентов прибыли! После чего — в полном соответствии со словами Хартамуза-черби — продали на лоскутки старый тэрлэк и даже рукоятку от сабли, чему очень удивился Сухэ.
И поехали дальше…
Ещё по пути успели немного поторговать в маленьком уютном кочевье из трёх гэров, разбитых у склона лесистой сопки. Ещё издалека заметив торговцев, все население кочевья с радостными воплями выбежало навстречу.
— Сонин юу байнау? — приветствуя, кричали на скаку юноши-пастухи, а седые, умудрённые годами старики в тёплых дээлах из белой верблюжьей шерсти приветливо щурились.
Гость в дом — радость в дом!
Баурджин, конечно, предпочёл бы сначала сделать дело — расторговаться, — а уже потом пить кумыс и арьку, однако поступить так означало нанести большую обиду всем жителям кочевья, а ссориться с кем бы то ни было вовсе не входило в планы небольшого отряда. Пришлось, тщательно соблюдая все традиции, войти в главный гэр, принять на голубом хадаке кумыс, выпить и долго — почти до самого вечера — вести неспешную беседу о всех степных новостях.
Старый Хартойлонг, старейшина рода — седенький, но вполне ещё крепкий дед, — улыбаясь гостям, расспрашивал о больших тангутских городах, откуда якобы приехали купцы, о чжурчжэнях… и о Темучине-Чингисхане — уж мимо его кочевий торговцы никак не могли бы проехать.
Про тангутские города, как и о чжурчжэнях, много и с подробностями рассказывал Гамильдэ-Ичен, откуда только и знал про всё это? Наверное, когда-то вычитал в древних книгах. Слушать его было интересно не только хозяевам, но и самим «торговцам», впрочем, старик Хартойлонг всё же старательно переводил беседу на монголов Темучина, по всему чувствовалось, что эта тема волнует его куда больше, нежели описания чжурчжэньских чернооких красавиц и тангутские города.
После пары-тройки прямых вопросов было бы невежливо молчать об этом и дальше, а потому, поймав вопросительный взгляд Гамильдэ-Ичена, Баурджин решительно взял разговор в свои руки. Опустил пиалу, улыбнулся:
— Ты спрашивал о Темучине, Хартойлонг-гуай? Не знаю, что и сказать… Да, конечно, мы проезжали краем его кочевий, торговали, разговаривали с людьми. Много людей у Темучина, много!
— Говорят, с ним часть найманов? — поинтересовался старик. — Это правда?
— Правда, — согласно кивнул гость. — Не только найманы, но и множество других племён.
Старик удивлённо покачал головой:
— И как же так получается? Найманы — поклонники Христородицы и Иисуса Христа, а монголы — язычники. Говорят, Темучин принуждает христиан поклоняться чёрным богам, а кто отказывается, тому ломают хребет. Так?
— Не слышал, — Баурджин отвечал уклончиво, хорошо понимая, что наверняка кто-то в роду — если не сам старик — доносит обо всех событиях Джамухе или его приближенным. Донесут — уже донесли — и о торговцах. Ничего подозрительного, но если купцы будут хвалить Темучина… вряд ли они доберутся дальше на север, к диким берегам Аргуни.
— И что, у Темучина в самом деле много народу?
— Много… Хотя в точности-то мы и не знаем, нас ведь это не интересовало. Но покупали монголы охотно. Кстати, Хартойлонг-гуай, а сможем ли мы проехать с возами к кочевью Великого Джамухи? Говорят, это очень многолюдное кочевье, и мы, я думаю, смогли бы там неплохо расторговаться.
— Проехать можно, — подумав, ответил старик. — Только вас туда не пропустят. Джамуха не пускает чужих. Мой вам совет, если не хотите неприятностей — завтра, добравшись до кочевья Чэрэна Синие Усы, поворачивайте-ка обратно.
— Чэрэн Синие Усы? — задумчиво переспросил Баурджин. — А кто за ним, дальше, к северу?
— В северных лесах живут людоеды.
— Хо, надо же, людоеды! — удивился князь. — И что, многих съели?
Старик, не реагируя на вопрос, продолжал:
— В сопках — пастбища Оэлун Ихке — Дикой Оэлун — молодой вдовицы, к ней не заворачивайте — больно уж народ у неё разбойный. Не купят — ограбят!
— Что, прямо такие лиходеи? — удивился нойон.
— Уж точно, — старик ухмыльнулся, — лиходеи — верно ты сказал, уважаемый. Мы недавно тут, так люди из рода Дикой Оэлун уже умудрились угнать у нас трёх лошадей! Мы жаловались великому Джамухе, но ведь те отвертелись — не мы, мол.
— Ну, да, не пойман — не вор.
— Но мы-то знаем — они это они, больше некому! Не люди — волки!
— Так дали бы отпор!
— И дали бы… — Старейшина воинственно затряс бородой. — Не сомневайтесь, дали бы… если бы не Джамуха, под страхом смерти запретивший все распри. Конечно, если б мы поймали Оэлун с поличным — другое дело, а так… Так получится, что мы первые напали.
— И Джамуха немедленно пришлёт сюда войско, дабы примерно наказать ваш род, — понятливо улыбнулся Баурджин.
— Не обязательно войско… — Старик с явным испугом передёрнул плечами. — Пошлёт отряд Кара-Мергена… А это куда хуже, чем войско. Кара-Мерген не ведает жалости!
— Кара-Мерген? — живо заинтересовался гость. — А кто это? Судя по имени, он, верно, откуда-то с далёкого запада или с севера — там когда-то были большие и богатые страны. Кара-Мерген… Чёрный Охотник…
— Да мы и не знаем о нём ничего. — Хартойлонг махнул рукой, но в чёрных глазах его явственно виднелся испуг.
И больше, несмотря на все расспросы гостей, никто в гэре не заговаривал о Чёрном Охотнике, а старейшина, судя по всему, корил себя за одно упоминание этого имени — перебрал арьки, старый дурень, разговорился…
Гостей проводили с почётом, как и принято. Вообще, кочевники отличались поразительным гостеприимством, что очень облегчало любые перемещения по степи — каждый путник мог быть уверен, что найдёт еду и ночлег в любом гэре. Правда, существовали ещё и разбойники, и постоянно враждующие роды, и просто изгои, не упускавшие случай поправить своё материальное положение за счёт раззяв-путешественников.
Вечерело, и тени сопок вытянулись далеко в долину длинными чёрными языками. В небе, пока ещё не чёрном, а бледно-синем, повис серебристый месяц и белые звезды. За дальними горами садилось оранжевое солнце. Вокруг было так красиво, что Баурджин невольно залюбовался окружающим пейзажем: чёрные тени сопок, оранжевое солнце, синее, уже начинающее темнеть небо. Высоко в небе, подсвеченная лучами заходящего солнца, висела чёрная тень орла.
— Сонин юу байнау?
Откуда он взялся?! Одинокий всадник на белом коне. Ведь не было слышно ни стука копыт, ни лошадиного фырканья, ничего… Такое впечатление, что этот парень просто таился за деревьями на склоне сопки.
— Как стада? Полны ли угодья? — незаметно положив руку на спрятанный под рогожей лук, Баурджин пристально разглядывал незнакомца. Впрочем, в наступающей темноте мало что было видно. Тощий, в лисьем малахае, судя по голосу — молодой, но не особо. Так, лет двадцати пяти — тридцати. За спиной — лук, на поясе — сабля. Зачем мирному скотоводу сабля? А лук? Кто это — припозднившийся охотник? Но почему — один, где люди из его рода?
— Мы — торговцы из Баласагуна, — вежливо произнёс Баурджин. — Собираемся останавливаться на ночлег, если хочешь — можешь к нам присоединиться.
— Охотно. — Всадник спешился, похоже, он был весьма рад предложению. Вероятно, на него и рассчитывал. — А куда вы едете?
— На север, — неопределённо махнул рукой нойон.
— На север?
— Да, к Аргуни. По-моему, именно так называется тамошняя река.
Баурджину показалось, что незнакомец вздрогнул:
— К Аргуни?!
— Да, мы хотим там поторговать. Говорят, там много кочевий.
— Кочевий там и вправду, много… Только мне с вами не по пути.
Назвав себя, Баурджин улыбнулся:
— Какого ты рода?
— Меня зовут Барсэлук. Барсэлук из рода Белой Скалы, — наконец представился незнакомец. — Что ты делаешь?! — В испуге подняв глаза, он воззрился на забряцавшего кремнём и огнивом Жоржа.
Погонщик пожал плечами:
— Разжигаю огонь. А что?
— Не разжигайте! — Барсэлук умоляюще сложил руки. — Прошу вас, не разжигайте — пламя слишком далеко видно в ночи. А в сопках много разбойных людей.
— Как? — делано удивился нойон. — Насколько мне известно, великий хан Джамуха извёл всех разбойников в Хантайских горах и на берегах Аргуни.
— Джамуха — сам самый главный разбойник! — с неожиданным гневом выкрикнул Барсэлук. — Опасайтесь его!
— Вот как? — Баурджин удивился. — Что же, выходит, мы зря едем в его кочевья? Что, там невозможно торговать?
— Торговать, может, и можно, — усмехнулся ночной гость. — Только вряд ли вы потом вернётесь назад. Джамуха запретил всем покидать кочевья под угрозой смерти!
— А ты, уважаемый Барсэлук, значит, покинул?
— Покинул… — гость поник головой, но тут же воспрянул. — Вы — чужие люди, и я с вами откровенен.
— Странно, — усмехнулся нойон. — А вдруг — мы люди Джамухи.
Барсэлук неожиданно засмеялся:
— Если б это было так, вы бы не ехали этим путём.
— А что, есть другой?
— Есть. И куда короче. Только не все его знают, только — доверенные люди хана.
— А ты, выходит, из них?
— Был. Но теперь наши пути разошлись. Я еду на юг… к Темучину!
Вот так… Баурджин опустил глаза и задумался. А не переигрывает ли этот неизвестно откуда взявшийся парень? Раскрылся перед первыми встречными, почти все о себе рассказал — и о том, что он враг Джамухи, и что хочет перейти к Темучину.
Костер всё-таки разожгли, небольшой, в лощинке. Там же разбили походный гэр.
— А вы… вы знаете Темучина? — негромко спросил Барсэлук.
— Так, — нойон отмахнулся, — кое-что слышали. Мы ведь не монголы — торговцы.
— Жаль… У меня есть для Темучина важные сведения. Так вы не можете сказать, как мне быстрее добраться к нему?
— Скачи всё время на юг, — посоветовал подошедший Гамильдэ-Ичен. — Прошу к костру — мясо готово.
— О, у вас мясо? — обрадовался гость. — Добыли по пути барана?
— Нет, вяленое. Но хорошее, мягкое.
Подозрительный он был тип, этот Барсэлук, и чем дальше, тем больше склонялся нойон к этому выводу. О себе гость больше почти ничего не рассказывал, наоборот, расспрашивал — и всё больше о Темучине и подвластных ему племенах. Погонщики и «торговцы» отвечали, как учили — ничего, мол, не знаем, так, кое-что слыхали, не больше. А Алтансух так и вообще молчал, во время всей беседы не вставив ни слова. Словно следовал пословице — и дурак сойдёт за умного, если промолчит. Правда, дураком Алтансух, наверное, не был. Просто-напросто — обычный козел отпущения, из тех, над кем всегда издеваются в любом коллективе, особенно — в коллективе молодом или подростковом.
В походном гэре гостю, по обычаю, предоставили почётное место — на западной стороне. Затушив костёр, выставили часового, разыграв очереди на палочках. Первым дежурил Гамильдэ-Ичен, затем — угрюмый погонщик Чуулу, и последним — Алтансух, Сухэ.
Баурджин проснулся под утро. Специально именно так и настроился. Не то чтобы он не доверял Алтансуху, но… Проснувшись, прислушался, услыхав снаружи приглушённые голоса. Подавшись вперёд, вытянул руку — так и есть, гостя на месте не было! Ну да, это ведь его голос раздавался перед гэром. Нойон перекатился к краю походного жилья и навострил уши.
— Я очень, очень хочу понравиться Темучину, — негромко, с этакой вкрадчивостью толковал Барсэлук. — Сомневаюсь только, благородный ли он человек?
— О, не сомневайся! Темучин исполнен истинного благородства, к тому же — он из древнего рода.
— А много ли у него людей?
— Очень много. Монголы, найманы, часть татар, да всех и не перечислить.
Баурджин сжал от досады губы. Ну, Сухэ! Вот уж и впрямь, лучше бы молчал! А Барсэлук-то каков? Ну, змеище! Лазутчик! В том не было больше никаких сомнений. Джамуха, конечно, не успел бы подослать шпиона так быстро. Впрочем, зачем ему подсылать, когда доверенные люди наверняка имеются во всех кочевьях. Вот, как Барсэлук. Что же теперь с ним делать? Убить? А потом? Что подумает Джамуха, узнав об исчезновении своего человека? Нет, лишней крови не надо. Но и эту гнилую беседу следует прекратить.
Нарочно производя побольше шума, Баурджин выбрался из гэра:
— Что-то не спится. О, и у тебя, Барсэлук, бессонница?
— Да вот, решил подышать воздухом. — Лазутчик явно был недоволен. Так все шло хорошо и гладко, и вот…
Был тот ранний предрассветный час, который ещё называют — «час волка». Темно, но на востоке уже голубело небо и занималась заря. По оврагам и меж сопками клубился густой белый туман, и лесистые вершины казались исполинскими кораблями, плывущими невесть куда по зыбкому белому мареву.
Сев в траву, Баурджин привалился спиной к тележному колесу, готовясь прервать возобновившуюся беседу неожиданной репликой. Впрочем, ничего такого гость пока не спрашивал — разговор зашёл об охоте. Нет, но вот всё-таки…
— Интересно, как поставлена охота у Темучина? Наверное, каждый род — сам по себе?
— Ничего не сам по себе…
— Чу!!! — Баурджин приподнялся и приложил палец к губам. — Кажется, скачет кто-то!
Он сказал это просто так, лишь бы не дать развиться дальше опасному разговору, но, прислушавшись, неожиданно услыхал конское ржание. Во-он за той сопкой! Ржание, впрочем, быстро прекратилось. Показалось?
Нет, точно — кто-то ехал! И ехал осторожно, прямо к гэру.
— Сухэ, буди всех!
Шёпотом отдав приказ, Баурджин выхватил из телеги саблю и лук, затаился за колесом, наложил стрелу. Рядом опустились в траву остальные.
— Нет, — подумав, шепнул нойон. — Не здесь. Туда, к склону.
Все быстро перебрались в сторону, оставляя гэр и повозки якобы безо всякого прикрытия.
— Где они? — напряжённо всматриваясь в предутреннюю мглу, тихо спросил Гамильдэ-Ичен.
— Там… — Баурджин кивнул на лесные заросли на склоне сопки. — Слышишь — птицы?
— Да, раскричались…
— А ведь ещё не время.
— Вон они!!! — выдохнул вдруг Сухэ, приподнимая над травой лук.
— Не стрелять без команды, — сурово предупредил нойон и, вглядевшись, заметил медленно выныривающих из тумана всадников. Тёмные фигуры на низкорослых конях приближались бесшумно, как призраки. Вероятно, обмотали копыта лошадей травою.
Они приблизились почти к самому гэру…
Три… четыре… шесть… Девять! Девятеро. Что ж, не самый плохой расклад.
Тихо было кругом, тихо… Даже потревоженные птицы перестали кричать. И вдруг… Топот копыт! Сзади… Словно кто-то улепётывал изо всех ног… вернее — изо всех лошадиных сил. Кто-то? Баурджину оглянулся… Барсэлук!
— Трус! — презрительно шепнул Гамильдэ-Ичен.
А часть чужаков, отбросив всякую осторожность, тут же бросилась в погоню за беглецом! Остальные, выхватив сабли, вломились в гэр…
— Пора! — кивнул Баурджин.
Повинуясь приказу, просвистели стрелы… И три из них нашли свои жертвы!
— Тэнгри! Тэнгри! — яростно закричали нападавшие.
И тут же залегли в траве — неохота было подставляться под выстрелы. Вражьи стрелы со свистом впились в тележное колесо рядом с Баурджином.
Девять воинов. В погоню за Барсэлуком ускакало по крайней мере трое. Значит, осталось шестеро. Шесть на шесть! Если так, то…
— Бросьте луки! — громко посоветовали сзади, и сразу несколько стрел воткнулись в траву рядом с людьми Баурджина.
Враги сзади?! Но как? Там же крутой склон, заросли, ни пешему не пройти, ни конному не проехать.
— Ну, я кому говорю?! Даю слово, что не причиню большинству из вас зла!
Баурджин вздрогнул: а голос-то женский! Противный такой, резкий, как у звезды гитлеровского кинематографа Цары Леандер.
— Поднимайтесь!
И снова в траву впились стрелы — теперь уже совсем рядом.
Нойон оглянулся: ну да, вон они, на склоне. Значит, там есть тайная тропа. Надо было вчера поискать — непростительная оплошность для такого бывалого командира, как Баурджин.
Однако пора выполнять требования — иначе перестреляют, как зайцев.
— Встаём!
Защитники гэра медленно поднялись на ноги. Все, кроме двух погонщиков — Чуулу и Наранцэцэга. Эти так и остались лежать со стрелами в горле.
Баурджин недобро зыркнул глазами на возникших из тумана врагов.
— Положите луки… И саблю…
Их оказалось человек двадцать, и во главе — молодая женщина с огненно-рыжими волосами. Подпоясанный по-мужски тэрлэк из плотной синей ткани, красные княжеские гуталы, лица не разобрать — темновато ещё.
Так… А это, случайно, не Дикая Оэлун, о которой предупреждал старик Хартойлонг? Она и есть, больше, похоже, некому.
Разбойники между тем шарили по повозкам и гэру.
— Хорошая добыча, матушка! — закричал один из них — здоровенный амбал в темном дээле.
Хм… матушка… Хорошо — не бабушка!
Путников быстро и сноровисто связали, и спешившаяся предводительница банды с любопытством рассматривала их в лучах медленно выползавшего солнца. Надо сказать, что и молодой нойон пялил на рыжую атаманшу глаза с любопытством ничуть не меньшим. Красивая оказалась девка! Точнее — вдовица. Довольно молода, лет, наверное, не больше двадцати пяти, стройна, ловка, проворна. На поясе — целых две сабли. Тяжёлые, уйгурские. Зачем ей две?
— Кто такие? — положив руку на эфес сабли, прищурившись, поинтересовалась разбойница.
— Интересные у вас обычаи. — Баурджин презрительно сплюнул в траву. — Сначала напасть на мирных торговцев, а затем уже спрашивать — кто?
— Ха! — неожиданно скривившись, рыжая обернулась к своим соратникам, почтительно выстроившихся позади полукругом. — Этот травоволосый чёрт утверждает, что они торговцы!
Ага! Баурджин спрятал ухмылку. Упомянула чёрта! Значит, эти разбойники — из какого-то христианского рода. Кто? Найманы? Меркиты? Кераиты?
— Да, торговцы, клянусь Христородицей! Мы мирные люди… — Баурджин поспешно замолк, чтобы, не дай бог, не вырвалось дальше — «…но наш бронепоезд стоит на запасном пути».
— Веруете в Христа? — разбойница удивилась. — Большая редкость в здешних местах.
Баурджин пожал плечами:
— Ты, я смотрю, тоже веруешь?
— Не твоё дело! — сверкнув синими, словно вечернее небо, глазами, осклабилась атаманша. — Вы убили наших людей — и уже потому достойны смерти!
— Но и вы убили двоих погонщиков, — тут же возразил нойон. — К тому же мы только защищались.
— Ага, защищались. — Женщина презрительно скривила губы. — Скажи-ка лучше, за сколько вас нанял Игдорж Собака?
— Какая ещё собака? — не понял нойон. — Не знаем мы никакой собаки!
— Ага, не знаете… То-то вы так истово прикрывали его отход!
— Нечего с ними церемониться, матушка Оэлун, — закричали разбойники. — Кончать надо всех этих лазутчиков.
— Игдорж Собака… — задумчиво протянул Баурджин. — А нам он назвался Барсэлуком. Кто он?
— Как будто не знаешь. Лазутчик Кара-Мергена!
— Кара-Мерген?! Чёрный Охотник… Вот снова я слышу это имя…
— Убейте их! — Дикая Оэлун махнула рукой, и лиходеи взялись за сабли.
— Подождите! — дёрнулся Баурджин-нойон. — Позвольте нам похоронить наших павших. Мы христиане, и не хотим, чтобы их тела клевали хищные птицы.
— Христиане? Ах, ну да. — Оэлун почесала подбородок и махнула рукой. — Ладно, похороните. Заодно выкопаете могилу для наших… И для себя!
Последняя реплика потонула в одобрительном вое.
Вытащив из телег лопаты и заступы — имелись там и такие вещи, — четверо оставшихся в живых торговцев принялись рыть могильную яму. Понятно, не торопились…
А разбойники вели себя как дома — никого не опасаясь. Стреножив коней, рылись среди оставшихся товаров: кто-то примерял дээл, кто-то — гуталы, а кое-кто с большим удовольствием наигрывал на хуре, напевая протяжную песню про вечно синее небо, лесистые сопки и грозного бога Тэнгри. Да, выходит, среди лиходеев далеко не все были христианами.
— Надо бежать, — улучив момент, прошептал Гамильдэ-Ичен.
— Не разговаривать! — один из разбойников, оставленных для присмотра за пленниками, грозно повёл луком. — Ещё одно слово — и моя стрела пронзит болтуну горло!
— Ладно, ладно! — примирительно улыбнулся Баурджин-нойон. — Мы ведь копаем, не стоим без дела. А земля-то, между прочим, как камень. Вон, посмотрите…
Он нагнулся, незаметно подмигнув своим. Шепнул:
— Бежим к сопке!
Перехватил поудобнее заступ…

— Ну, хватит копать! — осадив коня прямо напротив Баурджина, приказала Дикая Оэлун. — Мне не нужны лишние мертвецы — так и быть, оставайтесь живыми!
Могильщики переглянулись.
— Да, да, живыми, — разбойница усмехнулась, — авось, пригодитесь.
Странное человеколюбие атаманши, как тут же выяснил для себя нойон, объяснялось просто — не солоно хлебавши вернулась погоня. Барсэлук — или кто он там? Собака? — бежал, скрылся, и теперь Дикая Оэлун рассматривала попавших в её руки пленников в качестве возможных заложников, если вдруг захочет отомстить Джамуха или… или Чёрный Охотник. Да, скорее всего, так и обстояли дела.
К удивлению Баурджина, всех погибших — и своих, и чужих — лиходеи похоронили достойно. Один из разбойников — высокий представительный бородач в чёрном тэрлэке, подпоясанном железными звенящими цепями — веригами, — даже прочёл заупокойную молитву. И все — даже возможные язычники — почтительно слушали, обнажив головы. Затем под заунывное пение того же бородача быстро забросали могилу землёю, утвердив на возвышении несколько круглых камней, а из более мелких камешков аккуратно выложили крест.
Сама Дикая Оэлун тоже помолилась, после чего, резко вскочив в седло, махнула рукою — пора. Погрузив награбленную добычу на лошадей, разбойники привязали к сёдлам и пленников, после чего дружно поскакали прочь.
В зияющей голубизне небес ярко светило солнце, освещая сопки, поросшие смешанным лесом, отражаясь в широкой сверкающей ленте реки, петляющей меж высокими берегами. Вокруг, средь зелени трав, алели маки, желтели одуванчики и купальницы, нежным пурпуром цветков рвался к небу буйно разросшийся иван-чай. Со склонов холмов лёгкий ветерок приносил сладковатый запах клевера.
Ехали недолго, уже к полдню все спешились и, резко свернув направо, в сопки, дальше пошли пешком, ведя коней под уздцы. Шумели берёзы. Прозрачное небо подпирали лиственницы и кедры. Пахло смолой и цветущим шиповником, жужжали шмели, а где-то совсем рядом увлечённо колотил по стволу дятел.
Чаща постепенно становилась все гуще, вскоре и вовсе стемнело — солнечные лучи гасила тёмно-зелёная тень. Узкая, змеившаяся меж деревьев тропинка привела путников к небольшому ручью, у которого был сделан привал. Напоив, пленников отвели в искусно замаскированную пещеру, где и оставили, завалив тяжёлыми камнями вход.
— Без особых затей, но надёжно, — прокомментировал вслух Баурджин. — Попробуй выберись, никаких сил не хватит.
— Думаю, они к тому же оставили где-нибудь часового.
— Конечно, оставили, Гамильдэ! А как же?!
— Разбойница… Красивая! Очень! Такую б жену! — Жарлдыргвырлынгийн, а попросту — Жорж, молча привалился спиной к стене пещеры и закрыл глаза.
— Правильно, — одобрительно кивнул нойон. — Лучше поспи, чем говорить такие речи. Ишь, жены-разбойницы захотелось… Поспим. Восстановим силы, кто знает, может быть, они нам очень скоро понадобятся. Кстати, тут и подстилка имеется. Курорт!
— Что? — шёпотом спросил Сухэ у Гамильдэ-Ичена.
— Не знаю, — покосившись на Баурджина, так же, шёпотом, отозвался юноша. — Нойон много непонятных слов знает.
— А!
Баурджин прикрыл глаза и задумался, пытаясь подвести некоторые итоги. Убитых погонщиков было, конечно, жаль, но не они были главной потерей. Повозки с товарами! Без них выдавать себя за торговцев не имело смысла. А тогда — за кого? За тех же торговцев, только ограбленных? Поверят ли? Попросят доказательств, а кто их пленникам даст? Разве что Дикая Оэлун выпишет справку: так, мол, и так дана таким-то сяким-то в том, что они честные торговцы, ограбленные вверенным мне бандподразделением. Баурджин усмехнулся. Интересно, долго их здесь будут держать? Впрочем, нет — вопрос поставлен неверно, прямо сказать — тактически и стратегически безграмотно. Каким образом отсюда поскорей смыться — вот какие задачи сейчас ставить надо!
— Гамильдэ!
— Да, нойон?
— Подползи ящеркой к камешкам, полежи, послушай… Только осторожно.
Гамильдэ-Ичен зашуршал соломой. Затих.
Баурджин ненадолго задремал, настолько чутко, что прекрасно слышал каждый, даже самый тихий, шорох. Услыхал и когда подполз Гамильдэ-Ичен, открыл глаза:
— Ну?
— Их там двое, нойон.
— С чего так решил?
— Слышал, как разговаривали. О чём — не знаю, ветер.
— Где они?
— Шагах в десяти от камней, под лиственницей. Там, из-за камней, видно.
— Видно, говоришь? — Баурджин встрепенулся, прогоняя остатки сна. — Ну, пойдём, взглянем.
Они осторожно подобрались к заваленному камнями входу. Как и сказал Гамильдэ-Ичен, камни были уложены неплотно, сквозь узкие щели прекрасно просматривалась небольшая полянка перед пещерой, кусты можжевельника, папоротники, лиственница. Ага, вот они, субчики! Валяются, как колхозники после подсчёта трудодней.
В папоротниках, под лиственницей, прислонившись к широкому стволу, в непринуждённых позах расположились охранники — двое молодых парней в поношенных летних тэрлэках и узких шерстяных штанах. Босые, но с копьями и саадаками. Так просто не вылезешь — изрешетят стрелами.
— Ну, посиди ещё. — Баурджин похлопал юношу по плечу. — А я пройдусь посмотрю — что тут за пещера?
— Ничего хорошего, — шёпотом отозвался Гамильдэ-Ичен. — Я уже проверял.
Парень оказался прав — пещера имела в длину всего пятнадцать с половиной шагов при ширине десять. Баурджин, правда, попытался копнуть рукой стену — напрасные хлопоты. Гранит, однако, или какой-то другой твёрдый минерал.
— Вот, правильно, нойон! — встрепенулся проснувшийся Сухэ. — Надо копать!
Да, тебя только тут не хватало, парень. Как там пословица-то про молчащего дурака? Промолчит — сойдёт и за умного?
Баурджин обернулся:
— Копать? А ты что, метростроевец?
— Кто, нойон?
— Проехали… Так всю сопку можно прокопать, никакого толку не будет. Расскажи-ка лучше, о чём это вы с нашим гостем ночью беседовали?
— С каким гостем? — Парнишка вздрогнул. — А, с Барсэлуком. Хороший парень. Все меня про Темучина расспрашивал — хочет к нему податься. Я и рассказал, почему б не рассказать хорошему человеку?
— Действительно, — нойон сплюнул, — почему? Ладно, не мешай пока… Чапай думать будет!
— Чего?
Баурджин раздражённо отмахнулся.
Лежал — сыровато, правда, и жёстко — думал. Днём, похоже, ничего не получится, а вот ночью… Интересно, на оправку выводить будут или прямо тут? Хорошо б, выводили…
— Сухэ!
— Да, нойон!
— Иди к выходу, попросись по большому делу!
Алтансух вскочил с неожиданным усердием — видать, давненько парню хотелось. К удивлению Баурджина, стражи его просьбе вняли, хотя и не сразу — немало пришлось покричать. Поднялись, поднатужившись, отворотили каменюку… ага, использовали в качестве рычага еловый ствол. Ясно…
— Ну, как?
Вернувшийся с оправки, Сухэ прямо-таки излучал довольство:
— Ух, хорошо! Теперь можно и дальше посидеть.
— Да я не о том. Как там все происходило-то?
— Да за лиственницей, на полянке. Один за пещерой следил, другой — за мной — с натянутым луком!
— С натянутым луком? — Баурджин присвистнул. — Однако. А что там за местность кругом?
— Да обычная — сопки, кусты, лес — сами ведь видели.
И впрямь, видели…
Баурджин долго размышлял, советовался с Гамильдэ-Иченом, и, наконец, ближе к вечеру план побега был, в общих чертах, готов. Сначала, как стемнеет, должен был попроситься на оправку самый ловкий — Гамильдэ-Ичен. Идти, считая до десяти, и — на счёт «десять» — броситься на своего конвоира. Именно на счёт «десять» — ни раньше, ни позже. Одновременно — тоже на «десять» самый сильный — Жорж — должен был вытолкнуть наружу один из входных камней. Главное — успеть всем разом, ну а дальше — дело техники.
— Справишься, Жарлдыргвырлынгийн?
— Конечно! — усмехнулся Жорж. И поблагодарил: — Спасибо, нойон.
— Спасибо? За что?
— Ты первый князь, правильно произнёсший моё имя. Мне приятно.
— Хорошее у тебя имя, Жарлдыргвырлынгийн. Красивое!
Если б не было так темно, то был бы хорошо видно, как погонщик покраснел от удовольствия.
А Баурджин мысленно похвалил себя — не зря по вечерам тренировался, произносил про себя трудное имечко. Улыбнулся:
— Ну, парни, никак стемнело. Пора!
Гамильдэ-Ичен подбежал к выходу:
— Эй, эй, откройте. Приспичило!
Никакого эффекта!
— Эй! Оглохли, что ли!
Гамильдэ-Ичен с силой шевельнул камень.
— А ну, потише! — гулко засмеялись с той стороны.
— Так ведь приспичило же!
— Там ходи! — захохотали стражники.
Вот, свиньи!
— Будем качать камень, — шёпотом распорядился Баурджин. — В конце концов охранникам это надоест, а там — посмотрим.
Впрочем, долго надоедать часовым им не пришлось — самый крупный камень откатился в сторону. Но вместо ожидаемой темноту снаружи вдруг вспыхнул свет — разом зажглись факелы. Гамильдэ-Ичен, зажмурившись, приложил руку к глазам, все остальные узники поспешно скрылись в глубине пещере.
— Эй, ты, с травяными волосами! — громко прозвучал противный женский голос, так похожий на голос германской актрисы Цары Леандер. — Выходи, разговор есть.
Разговор?
— Похоже, наш побег пока откладывается, парни, — негромко произнёс Баурджин. — Думаю, ненадолго.

В ночном небе сияли звезды. Баурджин, со связанными за спиной руками, шёл посреди выхваченного дрожащим пламенем факелов коридора — оранжевой просеки среди девственно чёрного леса. Шёл не так уж и долго: обойдя ручей, шествие свернуло к большой куче камней, громоздившихся на крутом склоне. Нойон остановился, опасаясь упасть.
— Что встал? — обернулась идущая впереди атаманша. Рыжие волосы её в свете факелов казались языками пламени, зачатком всепожирающего лесного пожара.
Баурджин неожиданно улыбнулся:
— Боюсь, как бы не сломать ноги.
— Не того боишься, парень! — презрительно хохотнула Дикая Оэлун. — Не так страшно сломать ноги самому, как то, что их сломают другие. А тебя, быть может, это и ждёт… Шагай!
Пройдя средь нагромождений камней, молодой пленник оказался в узком проходе. Впереди, не оглядываясь, быстро шла атаманша, за ней — Баурджин, а уж дальше — двое воинов с факелами, остальные остались на склоне.
Разбойница вдруг резко остановилась. Скрипнула дверь… Ну, надо же! И здесь — пещера. Пещера Лехтвейса — так лучше б сказать, поскольку открывшаяся узнику картина больше напоминала какой-нибудь богатый гэр или даже дворец. Под ногами — ворсистый ковёр, на стенах — золотые светильники, играющие зеленоватым пламенем, сверкающие щиты и шлемы, кругом, на сундуках, дорогая золотая и серебряная посуда, хрустальные пиалы, груда струящихся парчовых тканей, низкое, покрытое голубым шёлковым покрывалом, ложе на резных тигриных лапах. И в самом дальнем углу… Баурджин непроизвольно вздрогнул, увидев оскаленную морду дракона! Давно отжившего дракона… Кости — искусно собранный скелет и череп. Динозавр, явно найденный в Гоби — там такого добра во множестве.
— Не бойся, он не кусается, — наслаждаясь произведённым эффектом, обернулась Дикая Оэлун.
— Цара Леандер! — прошептал пленник. Да, очень похожа, и не только голосом. Чертами лица, точёной фигурой… Вот только волосы…
— Что ты там такое мычишь? Молишься?
— Хороший экземпляр! — Баурджин с улыбкой кивнул на скелет. — И сохранился вполне прилично. Не скажешь, что пролежал в песке миллионы лет. Ты его мне не продашь?
— Вот ещё! — Разбойница фыркнула и вдруг улыбнулась. — А похоже, ты и в самом деле торговец. Думать о купле-продаже, когда речь идёт о жизни и смерти. Если так, то жаль. Лучше бы ты был воином.
— Это почему же?
— Я их уважаю больше. Кому нужны купцы?
— Таким, как ты. — Нойон усмехнулся.
— Ну да, наверное. — Дикая Оэлун обвела его задумчивым взглядам и махнула рукой воинам. — Привяжите его и оставьте нас.
Разбойники ловко исполнили приказание своей атаманши, матушки, как они её называли. В один миг Баурджин-нойон был повален на пол, прямо на ковёр. Растянув руки и ноги пленника в стороны, воины быстро привязали их к торчащим из ковра железным кольцам, после чего, поклонившись, ушли. Последний, уходя, обернулся, бросив на распятого узника полный неожиданного сочувствия взгляд.
— Ну, вот. — Дикая Оэлун уселась на ковёр рядом. — Теперь ты мне расскажешь все. И советую говорить правду, иначе… — разбойница вытащила из-за пояса нож и холодно улыбнулась, — я буду медленно резать тебя по частям.
— Не жаль ковра? — через силу улыбнулся пленник.
— Не жаль. Добудем новый. Так кто ты?
— Я — торговец из города Баласагуна!
— Странно… А говорил, что тангут. Где тангуты — и где Баласагун?
Баурджин был, конечно, поражён неожиданными географическими познаниями атаманши, однако виду не подал:
— Это мои люди — тангуты, а я — из Баласагуна.
— Угу… И какого же чёрта ты здесь делаешь?
— Торгую!
— Вот той дрянью, что мои люди нашли в твоих возах?!
— Любая дрянь может стать товаром. — Баурджин улыбнулся, вспомнив поучения Хартамуза-черби. — В дальних кочевьях можно продать и чёрта. Важно только уметь назначить правильную цену.
— Правильную цену? — Разбойница явно заинтересовалась. — Ну-ка расскажи, как это?
И Баурджин, с иезуитской улыбкой профессора экономики, в течение как минимум часа обучал наивную женщину хитростям сравнительно честной торговли, причём не только услышанному от Хартамуза-черби, но и по собственной инициативе почерпнутому в тонких брошюрках общества «Знание» в бытность командиром дальнего гарнизона. Разбойница слушала серьёзно, время от времени кивая, вот только никак не могла понять, что такое прибавочная стоимость и чему равен совокупный общественный продукт.
— Ну, это ж так просто! Сколько тебе повторять, уважаемая Оэлун, — прибавочная стоимость — это стоимость, произведённая неоплаченным трудом рабочего и полностью присваиваемая капиталистом.
— Кем присваиваемая?
— Ну, не могу я объяснять в такой позе, уж извини!
— Ладно, не объясняй, — поднявшись с ковра, Дикая Оэлун подошла к ближайшему сундуку и, нагнувшись, распахнула крышку. — Сможешь продать это гнилье? — Она вывалила из сундука расползшиеся от ветхости ткани.
— Да легко. — Баурджин расчихался от пыли. Чихнула и Оэлун. Чихнула и засмеялась.
— Так продашь?
— Ну, я ж тебе сказал! Только что подобные вещи продал, и довольно удачно.
— У меня такого добра много… Считай, все сундуки, — ещё раз чихнув, вздохнула разбойница. — Так ты точно можешь всё это обратить в звонкий металл?
— Я не волшебник, я только учусь…
— Чего?
— Запросто! Но, разумеется, не очень быстро. Нужны возы, мои помощники, проводники к отдалённым кочевьям. Я слыхал, у Аргуни кочует много родов — вот там-то…
— Не забывай, кроме будущих покупателей, там есть ещё и хан Джамуха… и Чёрный Охотник.
— Кара-Мерген? — удивлённо переспросил пленник. — Что ты о нём знаешь?
— Мало чего… — Разбойница снова вздохнула. — О нём вообще мало кто чего знает. Но все боятся!
— И ты?
— Я никого и ничего боюсь! Ну… — Оэлун подкинула на руках расползшуюся ткань. — И как ты это продашь?
— Очень просто — на подношения духам. Ну, видела, думаю, цветные ленточки на кустах и деревьях? Вот эта ветошь…
— Это тэрлэк!
— Этот тэрлэк, если его разрезать на ленточки и продать каждую хотя бы за одну медную уйгурскую монету, принесёт выгоду…
— Господи Иисусе Христе! — вдруг громко взмолилась разбойница. — О, великий Тэнгри и Христородица! Да ты — и такие, как ты, — ещё большие разбойники, чем все мои люди! Недаром вас все презирают…
— Но все пользуются. Ну-ка, Оэлун, замри…
— Зачем это?
— Ну, прошу… Вот так…
— И что? — Дикая Оэлун повернулась боком.
— Какая ты красивая. Оэлун! — восхищённо причмокнул губами пленник. — Ты хоть сама-то об этом знаешь?
— Почему же не знаю? — Атаманша подбоченилась. — Мне об этом все говорят.
— В таком случае присоединяюсь к общему хору. Но пойми — я торговец и повидал много стран… и многих женщин. Твои волосы — словно закатное солнце, глаза — как синь осеннего неба, губы — сладкие, словно клевер, а грудь… К сожалению, я её не вижу…
— Смотри! — усевшись рядом, разбойница распахнула тэрлэк, обнажив восхитительно упругую грудь с томными коричневыми сосками. — Ну?
— А грудь — как два песчаных бархана!
Баурджин облизал вмиг пересохшие губы.
— Складно поешь, травоволосый, — тихо произнесла атаманша и, сев рядом с пленником, провела рукой по его плечу. — А ты сильный…
Выхватив кинжал, она резким движением разрезала пояс и, распахнув дээл Баурджина, приникла к его груди…
— И в самом деле — сильный.
— Посмотри мне в глаза, — шёпотом попросил Баурджин. — И я узнаю — чего ты сейчас хочешь?
— И чего же?
— Того же — что и я… Скорей развяжи мне руки, красавица…
Исполнив просьбу, Дикая Оэлун сбросила на ковёр одежду.
— Цара Леандер! — любуясь точёной фигурой, восхищённо прошептал нойон. — Поистине — Цара Леандер…

Глава 5 
Рыбацкие страсти 
Июнь—июль 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

Непокорного врага
Немногочисленным сделавший,
Рубившегося врага
Наполовину уменьшивший…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Их отпустили! Невероятно, но факт! Видать, Дикой Оэлун сильно пришлась по душе идея Баурджина по распродаже ветоши и прочей скопившейся в разбойничьих сундуках дряни. Ну, ещё бы — какой толк грабить всех подряд, когда можно просто выгодно реализовать уже награбленное? Именно так и рассудила Оэлун, уж в чём в чём, а в уме ей нельзя было отказать, а дура бы и не сумела управиться с бандой. И не просто управиться, а удержать в тугой узде!
Им вернули лошадей, повозки и, конечно же, дали новых погонщиков — для пригляда. Трёх неприметных парнишек, каждый из которых в бою стоил хорошего воина. Жарлдыргвырлынгийна же разбойники оставили в качестве заложника. Ну а кого им ещё было оставлять — тощие подростки, Гамильдэ-Ичен и Сухэ, на важных заложников уж никак не тянули. Впрочем, кажется, Жорж и сам рад был остаться, уж больно восхищённо посматривал он на разбойницу.
По левую руку от маленького каравана дыбились поросшие лесом сопки, по правую — блестела река. Утреннее небо было пронзительно синим, над вершинами сопок вставало жёлтое солнце.
— Смотрите-ка, гэр! — обернулся в седле едущий впереди Гамильдэ-Ичен.
Сухэ в миг нагнал его, всмотрелся:
— И не один даже!
— Кочевье Чэрэна Синие Усы, — усмехнувшись, пояснил один из разбойников. — Последнее место, до которого могут проехать возы.
— Значит, нужно их там продать. — Баурджин почесал затылок и махнул рукой. — Сворачиваем!
Люди Чэрэна Синие Усы — в основном женщины и дети, — завидев приближающихся купцов, с радостным гомоном бросились навстречу.
— Сонин юу байнау?! Какие новости?!
— Хороши ли ваши стада? Много ли дичи в лесах?
После обмена любезностями гости быстро развернули возы шагах в полусотне от кочевья и, развесив на выносных шестах товары, принялись — как и полагается купцам — потирать руки в ожидании прибыли. Местные молодайки уже пускали слюни над медными монистами и отрезами разноцветной парчи и шелка, а старики приценивались к ленточкам — для подношения духам. Однако смотреть — смотрели, но не покупали. Странно…
Загадка, впрочем, разрешилась просто — в настоящий момент в кочевье просто-напросто не было мужчин. Интересно — а где же они тогда? Что, на охоту уехали?
Пара разбитных молодаек, с большим интересом постреливающих узкими глазками на гостей, перебивая друг друга, пояснили, что не на охоту, а… Баурджин-Дубов назвал бы это — «военными сборами» или «строевым смотром» — собственно, со слов девчонок так оно и выходило.
— А когда вернутся? — быстро спросил Гамильдэ-Ичен. — Без них, что, купить не можете?
Тут же выяснилось, что срока возвращения мужчин в кочевье не знали. Может быть — сегодня к вечеру, а может, и дня через три, раньше тоже так бывало — и всегда по-разному. А без мужиков делать какие-либо серьёзные покупки женщины опасались. Нет, конечно, все они были достаточно самостоятельны и могли распоряжаться всем богатством своего гэра… Только мужчины могли потом запросто побить их палками — чтоб не дурили, отдавая по две собольих шкурки за красивое медное блюдо.
— Ладно. — Гамильдэ-Ичен давно уже освоился в образе торговца. — Не хотите по две, давайте по одной! Смотрите, на всех не хватит.
Баурджин хмыкнул: местные молодайки глазели на дешёвенькие тарелки, словно африканские негры на бусы. А Гамильдэ-Ичен, словно заправский купец, продолжал расхваливать выставленные на продажу товары:
— Вот, обратите внимание, пояса! Хорошие, шёлковые… Отличный подарок мужу. Ну, что ты смотришь, глазастенькая? Мужа нет? Так подари дружку!
— Ой… — девчонка с сомнением подёргала пояс. — Что-то он трещит — как бы не расползся.
— Не расползётся! — Гамильдэ-Ичен поспешно отобрал пояс, и в самом деле траченный молью. — А трещит… так он и должен трещать — это фасон такой, чжурчжэньский. А ты что смотришь? Хорошее блюдо, бери, не сомневайся! Только для вас, красавицы, всего по одной собольей шкурке за блюдо. Что? Нет собольих? Не беда, несите горностаевые. Беличьи? Ладно, сойдут и беличьи… только побольше.
Какой-то старик, с узкой седой бородой, трясущимися руками протянул Гамильдэ цзинскую медную монетку:
— Дай-ка мне во-он ту ниточку…
— Это не ниточка, уважаемый, это — полоска. Как раз для того, чтобы умилостивить горных и речных божеств.
— Вот-вот, — обрадовался старик. — Как раз это мне и надо.
— На одну монету бери две, дедушка!
— Ну, давай. Вон те, красные…
— Красные — это для гор. А вот речные божества больше любят синие!
Баурджин поспешно отвернулся — стыдно стало: синего тряпья у них было куда как больше красного.
— Берите, берите! — расхваливал товар Гамильдэ-Ичен. — Не скоро мы ещё к вам приедем.
Присланные для пригляду разбойники с нескрываемым уважением поглядывали на торговцев.
— Гляди-ка, Цэрэн, — украдкой шепнул один другому. — Полдня работы — и на тебе, сколько мехов и монет! Нами с тобой столько даже в самый удачный набег не достанется!
— Да уж, — завистливо скривил губы Цэрэн. — Может, и нам когда-нибудь податься в торговцы? Дело, я смотрю, не такое и сложное — дёшево купил, привёз, куда надо, дорого продал. Красота!
Баурджин хмыкнул — нет уж, не всё так просто, парни, — и, взяв в руки изящный, светло-зелёного шелка пояс, поощрительно улыбнулся покупательницам:
— А что, девушки, много ль у вас мужчин? Вот, думаю — хватит ли на всех поясов?
Молодайки заволновались:
— Ой, хорошо бы, хватило.
— Так сколько у вас мужиков-то, спрашиваю?
— Два раза по девять и ещё трое. Да, именно так.
— Да что ты говоришь, Боргэ? Ты что же, посчитала за мужчин этих недотёп — Сурэна с Нарамом?
— А что?
— Да какие ж они мужики?
— Нет, девушки, их тоже надобно посчитать, а как же!
— Этих гнусных сусликов-то считать? Ты что, Боргэ, не помнишь, как они вашего барана сожрали?
Пристыженная Боргэ махнула рукой.
Уже к началу торговли, как заметил Баурджин, молодайки принарядились, повытаскивали из сундуков самое ценное — красивые, нежно-голубые и травянисто-зелёные дээли, украшенные затейливым орнаментом — союмбо, высокие конусообразные шапки, напоминавшие Дубову карнавальные колпаки, белые узорчатые сапожки-гуталы. Ничего не скажешь, красивые девки! И вольные… ну, уж это как у всех кочевников водится. Никогда у них женщины забитыми не были, взаперти не сидели — на конях скакали не хуже мужиков, и в переходах на дальние пастбища, и в военных походах, если надо было — и воевали, и даже возглавляли роды. И спали — с кем хотели. С другой стороны, даже самому хану не было зазорно взять в жены женщину с ребёнком или даже — с несколькими, никто тут этого не стыдился, а даже и наоборот — гордились. И чужих детей воспитывали, как своих. Впрочем, дети чужими не бывают — закон степи. На взгляд Баурджина-Дубова — очень хороший закон.
Итак, значит, в роду Чэрэна Синие Усы — двадцать один воин, считая и «гнусных сусликов», нагло сожравших чужого барана. Больше чем два десятка. А ведь это, похоже, самый захудалый род. И хан Джамуха регулярно проводит военные смотры, тренировки и прочее. Сплачивает, так сказать, народишко в единую армию. В случае чего несладко придётся Темучину с Ван-ханом, несладко. Хотя, с другой стороны, для мира в степи всё равно, кто станет победителем — Ван-хан с Темучином или Джамуха, лишь бы поскорей установилось спокойствие. Впрочем, нет — победить должен сильнейший, иначе кочевья так и будут страдать от усобиц. А эту линию — против усобиц — последовательно и жёстко проводит в жизнь именно Темучин. К тому же сам Баурджин и его семья — род! — ему сильно обязаны. Значит, все правильно. Значит, так и нужно действовать — не щадя ни сил, ни жизни.
— Возы? — одна из девчонок — кажется, её звали Боргэ — задумчиво покачала головой. — Нет, без мужчин мы не можем их купить — боимся. Ладно блюда да ленточки… ой, а колокольчиков у вас нет?
— Есть! — широко улыбнулся Гамильдэ-Ичен. — Есть колокольчики! Тебе сколько, красавица? И каких — серебряных, медных?
Красавица возмущённо фыркнула:
— Вот ещё — медных! Конечно, серебряных!
— Ну, бери, — запустив руку под рогожку в объёмистую корзину со всякой мелочью, юноша протянул покупательнице три серебряных колокольчика с маленькими уйгурскими буквицами вертикальным рядом — пожеланиями удачи и счастья.
Девушка восхищённо зацокала языком:
— Сколько стоит?
— Две… Впрочем, бери так, в подарок!
— Ой… Вот спасибо!
— Тебя как звать-то?
— Боргэ. Чэрэна Синие Усы знаешь?
— Слыхал.
— Так я — его внучка.
Гамильдэ-Ичен улыбался настолько глупо, что у подозрительно косившегося на него Баурджина больше не осталось сомнений — втюрился парень, запал на красивую девку. И в самом деле, красивую — волосы иссиня-чёрные, с вороновым отливом, кожа светлая, милый, чуть вздёрнутый носик, глазки большие, вытянутые, кажется, зелёные, на румяных щёчках ямочки… А ведь род Чэрэна Синие Усы входит во враждебный союз Джамухи. Хотя что говорить — сердцу ведь не прикажешь.
А Гамильдэ-Ичен уже договаривался с девчонкой о встрече, мол, очень уж понравились ему здешние места, вот бы погулять, полюбоваться красотами, кто б показал только… Кто б показал? Ну, ясно кто…
Так, незаметно, приблизился вечер. Перевалив реку, солнце сползло уже к самым сопкам, заливая поросшие лиственницей и кедром вершины мягким золотисто-оранжевым светом. В ближайших кустах весело пели птицы, пахло цветущим багульником, мятой и клевером, на излучине реки — было видно — играла рыба.
Баурджин-Дубов вдруг неожиданно ощутил такую жуткую ностальгию, что аж страшно стало! Давно уже не накатывали на него подобные чувства, лет пять — точно. Захотелось вдруг взять удочку, да пойти на реку, посидеть, встретить вечернюю зорьку. А потом все как полагается — костерок, уха, водочка — и протяжные русские песни.
Жаль, кочевники почти не ловили рыбы, да и вообще — к воде относились трепетно. Интересно, какая в этом кочевье вера? Если люди Чэрэна Синие Усы язычники — тогда к реке и близко подходить нельзя, ну, разве что помолиться. А если христиане или, скажем, буддисты — тогда можно попробовать и половить рыбку.
Баурджин потянул носом — от столпившихся у возов жителей кочевья вовсе не пахло немытым телом. Значит, не язычники.
— Хорошо сегодня расторговались, — улыбнулся нойон. — Слава Христородице!
— Христородице слава! — тут же отозвались многие.
Несториане!
Отлично!
Так, может, и удастся рыбалка!
Накупив всякой мелочи, народ, похоже, вовсе не собирался расходится, скорее, наоборот. Баурджин и его люди уже получили приглашение зайти в гэр — погостить и остаться на ночь.
— Лучше и впрямь остаться, — негромко посоветовал Цэрэн, разбойник. — Дорог дальше нет, одни тропы, да и опасно ночью в сопках.
— Что, — усмехнувшись, обернулся к нему нойон, — разбойники?
— И они тоже. Думаешь, тут одни мы промышляем? Как же!
Баурджин покачал головой — однако везде конкуренция:
— Ладно, останемся.
Ух, как обрадовался Гамильдэ-Ичен! Прямо чуть не свалился с телеги. Телеги тоже, кстати, нужно было продать… вот только — кому? Дождаться возвращения мужчин? Ну, если те вернутся завтра, то… Ладно, там видно будет.
Даже в отсутствие главных хозяев кочевья почести гостям оказали на высшем уровне, традиционно. Была и серебряная пиала с кумысом на голубом хадаке, и забитый барашек, и пресный сыр, и много чего ещё — все вкусно, не оторваться. Даже разбойники, поначалу относившиеся ко всему настороженно, к концу трапезы растаяли, повеселели и даже, хлебнув арьки, на три голоса затянули протяжную степную песню «уртын дуу»:
Эх, еду-еду-еду я-а-а-а…
Улучив момент, Баурджин вышел на улицу и, зайдя за гэр, принялся копать червей прихваченной из телеги лопатой. Темновато, правда, было — над чёрными сопками алым пламенем пылали зарницы. Хорошо хоть луна была яркая, а небо — полное звёзд. Позади вдруг мелькнула тень. Нойон резко обернулся — Гамильдэ-Ичен! Усмехнувшись, Баурджин даже и спрашивать не стал — куда. И так было ясно.
Аккуратно сложив червей в плетёную коробочку, молодой нойон сунул её в заплечный мешок, где уже булькала бортохо-баклажка, стараниями хозяев гэра наполненная забористой арькой. Не «Столичная», конечно, но за неимением лучшего сойдёт и это. Кроме червей и баклажки, в мешке имелась шёлковая нитка — на леску, соль в тряпочке, несколько горошин чёрного перца, огниво и небольшой медный черпак — вместо ложки.
Оглянувшись по сторонам, Баурджин спустился к реке по пологому склону. Вырубив ножом удилище, привязал леску — тонкую шёлковую ниточку, подобного добра в телегах имелось много. Приладил и поплавок — кусочек коры, — и крючок — заранее присмотренный кривой гвоздик. Выбрав за кустами место, насадил червя и, поплевав, закинул удочку. Затих, затаился… Слышно было, как позади, в кочевье, лениво брехали собаки, да из гэра, где продолжался пир, доносились песни.
Оп! Дёрнуло! Рыба! Точно — рыба. Да ещё какая крупная — удилище едва не вырывалось из рук. Баурджин аж вспотел, покуда вытащил добычу. Вот это рыбина! Жирная, увесистая, крупная — с руку. Язь? Омуль?
Прибрав добычу в небольшой котелок, нойон с азартом закинул удочку снова. А вот на этот раз повезло меньше — за полчаса поймалось лишь разная мелочь. Может, изменило рыбаку рыбацкое счастье, а может, просто слишком темно стало. Махнув рукой, Баурджин прихватил котелок с уловом и поднялся в сопки. Укрывшись за деревьями, разложил костерок — не хотелось сейчас никого видеть, и в гэр идти не хотелось. Достав огниво, высек искру, наклонившись, раздул огонёк. Весело заиграло пламя. Подбросив валежника, нойон спустился к реке за водой. И вскоре забулькало над огнём аппетитное варево! Взяв черпак, Баурджин хлебнул… Зажмурился от удовольствия — вот так ушица вышла!
Вытащил баклажку, пристроил у костерка, рядом… Потом, подумав, сделал долгий глоток. Сняв кипевший котелок с костра, поставил в траву…
Эх, хорошо!
Вспомнился вдруг пионерский отряд, куда Дубова долго не принимали, хотя учился-то он хорошо, но вот, беда, дрался. А как не драться, когда его все монголом обзывали из-за необычного разреза глаз? Вот и дрался, а куда денешься? Правда, когда принимали в пионеры, дал слово больше не махать кулаками. Нарушил, конечно, разве ж такое слово сдержишь?
— Эх, картошка-тошка-тошка… — хлебнув арьки, негромко затянул Баурджин.
Тут и фронт вспомнился — не только Халкин-Гол, но и Четвёртый Украинский. И даже самое начало войны — Демянск…
Баурджин и не заметил, как задремал, а проснулся оттого, что замёрз — с реки явственно несло холодом. Кругом ещё было темно, но на востоке, за рекой, уже окрашивался алым цветом тёмно-синий край неба. Вот и славно! Вот и половить на первой зорьке!
Хлебнув из баклаги, Дубов прихватил удочку и стал спускаться к реке… Как вдруг услыхал почти совсем рядом лошадиное фырканье. Затаился у самой воды, за большим камнем, прислушался, всматриваясь в предутреннюю промозглую мглу.
Стук копыт!
Кто-то спускался по круче. Всадники! Человек с десяток или около того. Вернулись мужчины? Но почему едут так тихо, пробираются с осторожностью, словно стараются остаться незамеченными. Нет, свои так не ходят!
Ага, вот остановились…
— Где тропа? — прозвучал злой шёпот. — Ну, отвечай, живо, иначе мы станем пытать девку!
— Не знаю… Кажется, там, за кустами. Я ведь говорил, что не здешний.
Голос Гамильдэ-Ичена!
Точно — он!
Баурджин насторожился и, выждав, когда неведомые всадники проедут мимо, быстро зашагал следом.
Хитры, хитры, сволочуги — обходят кочевье с подветренной стороны, чтоб раньше времени не почуяли псы. Да, чужаков немного… А идут уверенно — видать, знают, что мужчин в кочевье нет. Вот-вот, как раз с первой утренней зорькой ворвутся в беззащитные гэры, убьют стариков и детей, уведут в полон женщин… Однако…
Однако род Черэна Синие Усы — вражеский род, союзники Джамухи. А эти ночные всадники — их враги. Так? Выходит, да. Так что же, выходит, нужно действовать по принципу: враг моего врага — мой друг? Ну уж нет! Здесь все враги! К тому же они, похоже, схватили Гамильдэ-Ичена и ту девчонку, Боргэ. Что ж… тем хуже для них!
Огибая деревья и камни, Баурджин-нойон неслышной тенью следовал за таящимися в предрассветной тьме всадниками. Ага, вот те остановились, спешились. Кругом — густые заросли можжевельника, слева — река, справа — овраг, урочище.
А вот и Гамильдэ-Ичен! И — кажется — Боргэ. Обоих привязали к корявой сосне. Ну, правильно, чтоб не мешали. Интересно, оставят ли часового? У них ведь каждый человек на счету… Оставили. Сами же, взяв под уздцы коней, направились к гэрам…
Что ж, пора действовать — и как можно быстрее!

Словно рысь — неслышно и неудержимо — молодой нойон метнулся к вражине, ух что-что, а опыт снятия вражеских часовых у Дубова имелся немалый. Подкрался, вытащил нож…
Часовой обернулся — услышал. Охотник, мать его…
— Это ты, Хартогул?
— Я, я… Забыли баклагу.
— Баклагу? Какую…
Острый клинок без особого шума разорвал грудь. Враг дёрнулся, вскрикнул…
— Тихо, тихо. — Баурджин тут же зажал ему рот, чувствуя, как стекает по ладони вязкая горячая кровь. Кровь ночного врага…
Опустив мёртвое тело в траву, подбежал к пленникам, вырвал изо рта Гамильдэ-Ичена кляп:
— Стражник — один?
— Нойон! — В голосе юноши вспыхнула радость. — Ты как здесь?
— Рыбу ловил. — Баурджин быстро перерезал путы и напомнил: — Я спросил…
— Кажется, один… — Гамильдэ бросился к девушке. — Боргэ! Боргэ!
Нойон освободил и девчонку.
— Боргэ… — с нежностью произнёс Гамильдэ-Ичен.
— Не время сейчас для любезностей, — Баурджин тут же прервал их. — Боргэ, можешь идти?
— Да… — Девушка быстро пришла в себя.
— Незаметно, но быстро бежишь в кочевье — всех будишь, но — неслышно. Пусть будут готовы!
— Поняла! — без лишних слов девчонка скрылась в зарослях.
Молодец. Всем бы так…
— А мы с тобой — пойдём следом за вражинами. Кстати, кто это, не знаешь?
— Нет…
— Ну да, вряд ли они тебе представились…
Баурджин с Гамильдэ-Иченом почти бегом бросились краем оврага — как раз там и пробирались сейчас чужаки.
Небо алело восходом. А здесь, на берегу, ещё было темно, и чёрные деревья хватали корявыми лапами низко висевшие звезды. Вот впереди кто-то вскрикнул — споткнулся. Послышались приглушённые ругательства — это главарь водворял порядок. Пахнуло лошадиным потом и грязью никогда не мытых тел… Язычники.
Вот они выбираются из лощины… Садятся на лошадей… Сейчас, вот-вот, сейчас навалятся неудержимой лавой… Горе, горе беззащитным гэрам!
Идущий последним замешкался, нагнулся, поправляя подпругу, — остальные уже подъезжали к кочевью…
Нойон молча протянул Гамильдэ-Ичену нож. Юноша кивнул, примерился…
Взметнулась в седло чёрная тень… И, на миг застыв, упала в траву со слабым стоном.
— Вперёд! — вскакивая на трофейного коня, усмехнулся Баурджин. — Что там у него?
Гамильдэ-Ичен быстро обыскал поверженного врага:
— Сабля… И палица… Ещё — лук.
— Саблю — мне, остальное забирай. Садись!
Юноша уселся на круп коня сзади.
Баурджин ласково потрепал скакуна по гриве, придержал — судя по всему, ещё было не время. Немного выждать.
Первый луч солнца упал на землю, освещая белые гэры.
— Хэй-йо-у-у-у! — бросаясь в атаку, завыли, заблажили враги. — Хэй-йо-у-у-у!!!
— Вот теперь — пора…
Нойон взмахнул саблей, пробуя, как сидит клинок.
— Хэй-йо-у-у-у!
Рассыпавшись лавой, чужаки ворвались в кочевье. Спрыгивая с коней на скаку, ворвались в гэры…
Где их уже ждали предупреждённые Боргэ женщины. А уж драться они умели, и постоять за себя могли. Тем более, на их стороне были и гости, опытные воины — трое разбойников и Сухэ.
И Баурджин с Гамильдэ-Иченом!

Вот уже приблизились гэры. Пахнуло дымом и запахом немытых тел чужаков. Гамильдэ соскочил с седла, и молодой князь, выхватив саблю, с ходу разрубил чуть ли не надвое неосторожно замешкавшегося врага.
— Хур-ра-а-а!!!
Из гэра с недоуменным видом выскакивали вражины. Видать, их там встретили как надо!
Один успел вскочить в седло, замахал саблей:
— Поджигайте, поджигайте гэры!
Баурджин направил на чужака коня. Блеснул на изгибе клинка первый солнечный луч. Удар! Искры! Ещё удар… А враг оказался опытным. Вот спланировать набег он толком не сумел, что же касается боя…
Ух, как ловко он дрался!
Удар! Удар! Удар!
И хрип лошадей, и злобное сверканье глаз. Удар!
Тяжёлые клинки высекали искры…
Удар! Отбив! Скрежет… Баурджин попытался захватить чужую саблю. Неудачно — клинок соскользнул вниз. И враг немедленно воспользовался оплошностью — острие его сабли разорвало дээл на груди нойона!
Хорошо, Баурджин успел откинуться назад…
Снова удар!
Отбив!
И звон клинков, и злобный взгляд, и запах немытого тела — запах врага.
Удар!
И скрежет…
Остальные вражины, кто успел, уже повскакали на коней и улепётывали со всех ног, точнее — со всех копыт. А этот — нет. Сражался до последнего, не думая о бегстве. Воин!
Лишь, чуть скосив глаза на своих, презрительно молвил:
— Псы!
Кто-то окликнул его:
— Джиргоадай, давай с нами!
— Бегите, псы… Я лучше умру.
Удар! Удар! Удар!
Искры… И чёрные, пылавшие ненавистью глаза.
А ведь он молод, очень молод. Наверное, не старше…
Удар! Скрежет! Искры!
А получи! Ага, не нравится?!
…не старше Гамильдэ.
А вот так?
Баурджин размахнулся, закручивая саблю хитрым винтом, который как-то показывал ему Боорчу, ударил изо всей силы, рассчитывая на такой же сильный отбив…
Звон! Искры!
И вот он — отбив!
Глухой, словно выстрел, звук встретившихся плашмя клинков… Лёгкое движение кисти…
Конь!
Хороший оказался конь у этого парня.
Запрядав ушами, рванул в сторону, словно почувствовав беду для своего хозяина, — и острие сабли Баурджина, вот-вот собиравшееся впиться врагу в шею, скользнуло, всего лишь раскровянив руку…
Сабля Джиргоадая со звоном упала на каменистую почву. А конь его — белый, в яблоках, поистине, отличный скакун и верный друг — взвился на дыбы и, без всякого приказа всадника, понёсся вниз по крутому склону.
— Куда ж ты, дурак? — закричал вслед Баурджин. — Разобьёшься!
Напрасно…
На краткий миг свечой застыв на краю обрыва, чудесный конь вместе со всадником полетел в воду.
— Жаль. Хороший был воин. — Нойон покачал головой. — И конь — очень хороший.
— Кого тебе больше жаль, коня или всадника? — поинтересовался подбежавший Гамильдэ-Ичен.
Баурджин утёр со лба пот:
— Как там?
— Все кончено, — бодро доложил юноша. — У врагов — четверо убитых… считая того, что в овраге — пятеро, остальные ушли.
— Плохо, что ушли.
— У нас — убит Нарамчи, разбойник. Два старика… И ранен Сухэ.
— А девчонки?
— Никто не пострадал… почти.
Пришедшие в себя после налёта обитатели кочевья деятельно наводили порядок: кто зашивал разодранный полог гэра, кто подметал площадку у коновязи, а те, кто постарше, готовили в последний путь убитых. И своих, и чужих.
— Зря мы позволили им уйти, — к спешившемуся Баурджину подошёл один из разбойников, Цэцэг. — Они вернутся. Накопят сил и вернутся.
— Если успеют до возвращения здешних мужчин, — криво улыбнулся нойон.
Цэцэг, хмурого вида парень лет двадцати двух, покачал головой и прищурился:
— А ты хорошо сражался, торговец. Слишком уж хорошо. Где научился так владеть саблей?
— У тангутов, — Баурджин брякнул первое, что пришло на ум.
— У тангутов? — удивлённо переспросил Цэцэг. — Вот уж не думал, что тангуты применяют те же ухватки, что и монголы.
— Видать, переняли…
Нойон посмотрел вдаль, где над сопками, поднималась ввысь еле заметная струйка дыма.
— Подают знак своим. — Цэцэг пригладил рукой растрепавшиеся волосы. — Вернутся.
— Может быть… — честно говоря, Баурджин тоже склонялся к этому.
— Нам надо побыстрей убраться отсюда, — оглянувшись, продолжал разбойник. — Часть товаров навьючим на лошадей. Жаль вот, придётся бросить повозки. Скажи, торговец, мы много бы выручили за них?
— Немало. — Молодой нойон усмехнулся — он уже принял решение. — Мы их и не бросим, продадим.
— Кто их здесь купит?
— Подождём мужчин.
— И сколько ждать? — нехорошо осклабился Цэцэг. — День, два, неделю? А если за это время сюда нагрянут разбойники?
— Не нагрянут. — Баурджин устало махнул рукой. — Смотри, вон уже и нет никакого дыма. Нет, то не разбойники — пастухи с дальних кочевий.
Взгляд нойона упал на приготавливаемых к погребению мертвецов:
— Сожалею о смерти твоего соратника.
— О чём ты? А, Нарамчи… — Разбойник цинично хохотнул. — Он был плохой соратник, слишком болтливый и жадный. Впрочем, земля ему пухом… Так я так и не понял, сколько времени ты собираешься здесь торчать?
— Пару дней. — Баурджин пожал плечами, подумав, что за это время в кочевье что-нибудь да изменится к лучшему — либо вернутся мужчины, либо придёт помощь от соседей, куда, по словам Гамильдэ-Ичена, уже послали гонцов. Жаль, что соседи эти кочевали в дне пути. Ну, по местным меркам — рядом, ближе-то никого не было.

После погребения жители кочевья устроили небольшой пир, поминая усопших. К росшему у могил корявому дереву привязали колокольчики и разноцветные ленточки. Сели тут же, под деревом, разостлав широкую кошму. Выпили арьки…
Второй из оставшихся в живых разбойников — Цэрэн — подсел к Баурджину и неожиданно поинтересовался, не подходили ли к нему насчёт продажи телег.
— Нет, не подходили, — нойон покачал головой. — А что, должны были?
Впрочем, вскоре подошли, уже ближе к вечеру. Точнее, не подошли, а подошла — Боргэ. Пошушукалась о чём-то с сидевшим здесь же рядом Гамильдэ-Иченом, улыбнулась:
— Спасибо тебе, торговец. Если б не ты…
— Не стоит — Баурджин отмахнулся. — Выпьешь арьки?
— Нет, — девушка покачала головой, — я её не люблю, горькая. Наши спрашивают — не хочешь ли ты продать повозки?
— Повозки? Ого! — удивлённо воскликнул нойон. — А что, у вас своих нету?
— Да сгорели. Видать, разбойники подожгли. Наши говорят, странно — вроде разбойников в той стороне, где повозки, и не было… Видно, пустили огненную стрелу.
Баурджин усмехнулся — что-то не видал он никаких огненных стрел, зато слышал кое-что от Цэрэна. Оказывается, ушлый малый этот разбойный парень, ишь как хитро все рассчитал! Воспользовавшись нападением, пожёг местным повозки. Молодец, далеко пойдёт… если раньше не сломит себе шею.
Нойон наклонился к девушке:
— За сколько вы хотите их купить?
— Один из ваших, вон тот, — Боргэ кивнула на Цэрэна, — сказал, что повозки ваши очень хорошие, тангутские, крепкие… надолго, мол, хватит. Просил недёшево… Да мы согласны, согласны — всё равно повозки нужны. Вдруг придётся срочно откочевать, это ведь не наши земли — хана Джамухи.
— Ах, вот оно что, — Баурджин сделал вид, что удивлён. — Значит, это Джамуха вас сюда позвал?
— Ну да, он, — согласилась девушка. — И не только нас — всех прочих. Ох… кого только не позвал. Великое множество. Есть и христиане, как мы, но хватает и язычников, дикарей немытых, — Боргэ презрительно прищурилась, — как те, что на нас напали. А ведь Джамуха клялся, что никто никого трогать не будет — и что выходит?
— Да, — улыбнулся нойон. — Я смотрю, у Джамухи много всякого отребья.
Девчонка хлопнула себя ладонями по коленкам:
— Вот, правильно ты сказал — отребье!
Баурджин поспешно отвернулся, скрывая довольную улыбку, — хорошая была новость. Если у Джамухи так идут дела…
— Нойон, хочу с тобой выпить! — пьяно улыбаясь, на кошму опустился Сухэ с туго перевязанной тряпицей правой кистью. Вот его только тут и не хватало.
— Нойон?! — Боргэ навострила уши.
— Это меня так прозвали наши, — широко улыбнулся Баурджин. — За меткий глаз и острую саблю — вовсе не лишние у нас, купцов, вещи.
— Нойон… — негромко повторила Боргэ. — А тебе идёт это прозвище!
Позади, со стороны гэров, вдруг послышались тревожные крики и шум.
— Смотрите, смотрите! — кричали женщины и дети. — Там, за лесом…
За лесом поднималась пыль. Кто-то скакал… Чей-то отряд… Разбойники!
Прав оказался Цэцэг — они возвращались!
И что теперь? В лес не убежать — выловят, он здесь, вблизи берега, редкий.
— Быстро поставьте телеги вокруг гэров! — вскочив на ноги, громко скомандовал Баурджин. — Кто хорошо бьёт из лука?
— Все, господин!
— Ой, — нойон зажал руками уши, — да не гомоните вы так, девушки! Слушай мою команду. Стройся! Ну, что вылупились? Говорят вам, постройтесь в ряд. Да побыстрее — враги ждать не будут.
Возникшая было паника быстро прекратилась — вдохновлённые невозмутимой деловитостью Баурджина женщины выстроились нестройной шеренгой и замерли в ожидании дальнейших указаний.
Нойону очень хотелось рявкнуть — «Рравняйсь! Смир-на!» — но приходилось сдерживаться, вряд ли б его сейчас поняли.
— Итак, — чётко бросая слова, Баурджин ставил имевшемуся в распоряжении войску боевую задачу. — Судя по пыли, имеем в приближении врага, в количестве… гм… ну, примерно, пол-эскадрона. В общем, человек двадцать — не так уж и много. Из лука все бьют?
— Все! — отозвались нестройным хором.
Ну, понятно. Мог бы и не спрашивать.
— Возьмите свои луки, запас стрел. Ты, ты и ты — засядете во-он за той повозкой, ты, черноглазая, старшая. Поняла? Не слышу ответа?
Черноглазенькая девчонка вскинула голову:
— Поняла, господин!
— Вперёд, исполнять! Теперь — вы. — Баурджин повернулся к остальным. — Вы трое… и ещё ты, Боргэ — за гэр, в кусточки, сидеть, не высовываться, пока не крикну. Вы, бабушки… Быстро уведите детей в овражек, ну и дальше, по возможности — за реку. Брод здесь есть?
— Есть.
— Отлично. К нему и идите. Вражин мы, я полагаю, задержим. Что стоите? Пошли! Остальные, слушай мою команду! — Баурджин пристально оглядел оставшихся — полтора десятка дебелых, в летах, женщин. — Кто из вас самая бойкая?
— Вот она, Харимча! — Женщины хором показали на высоченную одноглазую бабищу, сухую и страшную, словно смерть.
— Так, всем вооружиться. А ты, Харимча, задержись для получения боевой задачи.
Проводив взглядом убегающих к гэрам женщин, нойон посмотрел на одноглазую:
— Видишь во-он тот лесок, Харимча?
— Вижу, не слепая.
— Засядете там, в кусточках, затаитесь, чтоб ни одна веточка не хрустнула, ни одна птица не взлетела. Приготовите стрелы заранее, но помните — стрелять только по моему знаку, вот как крикнул — хур-р-ра! Слышишь хорошо?
— Да уж, не глухая.
— Тогда действуй, и да поможет вам Христородица и великий Тэнгри!
Харимча, ухмыльнувшись, побежала к гэру, на ходу поправляя задравшийся подол дэли.
— Ну а нам — туда, — Баурджин кивнул на поросшую лесом площадку у самой дороги. — Будем, так сказать, держать передовой рубеж обороны. Гамильдэ, если что со мной случится, не забудь, как вражины станут теснить, крикнуть — хур-ра! Посмотрим, чего стоят бабоньки…
В это время организованные одноглазой Харимчой бабоньки относительно стройной толпою шли к лесу. Позади них, с двумя луками за плечами, бойко вышагивала новоявленная мать-командирша и что-то ритмично выкрикивала… Баурджину даже послышалось, что — «левой, левой, ать-два!»
Нойон улыбнулся:
— Хорошо идёт тётка!

Набросав валежника, мужчины перекрыли дорогу. Гамильдэ-Ичен, Цэцэг с Цэрэном — похожие, как близнецы-братья, Сухэ… Н-да-а, не густо. Вот если бы пулемёт! А лучше — два. Один — здесь, другой в том лесочке, где женщины с одноглазою командиршей. Ладно, мечтать потом будем…
— Вот они, — натягивая тетиву, сквозь зубы произнёс Гамильдэ-Ичен. — Едут!
— Вижу, — прошептал нойон и, предупредив, чтоб без команды не стреляли, натянул лук…
Показавшиеся из-за перевала всадники ехали нагло, ничуть не скрываясь. Да, где-то около двух десятков. Но все — в кожаных латах, в кольчугах, при шлемах и круглых щитах. Над головами всадников угрожающе покачивались тяжёлые наконечники копий, сытые кони мяли копытами траву. Да-а, этих… (так и хотелось сказать — «закованных в сталь псов-рыцарей») вряд ли можно будет сдерживать долго. Однако деваться некуда, глаза боятся — руки делают. Не так страшен чёрт, как его малюют…
— Приготовились!
Баурджин наладил стрелу, выбрав целью надменного воина в сверкающем доспехе из железных пластин. Такие же пластины прикрывали и круп коня. Над блестящим в солнечных лучах шлемом развевались чёрные перья ворона. Какое на редкость неприятное лицо… И ухмылка…
В глаз его, в глаз! Бей ворона в глаз!
Нойон потянул тетиву…
И вдруг услышал крик.
Кричала выскочившая из укрытия Боргэ… Куда ж ты, девочка? Стой!
А за ней уже бежали все!
Баурджин выругался — дисциплинка, мать вашу!
— Не стреляйте, не стреляйте! — подбежав к засаде, закричала Боргэ. — Это свои, наши! Наши мужчины вернулись! Слава Христородице! Дедушка, дедушка! — распахнув объятия девчонка бросилась к надменному всаднику. Тот склонился и, легко подхватив внучку, усадил её перед собой на коня.
— Так вот он, пресловутый Чэрэн Синие Усы, — шёпотом протянул Баурджин.
Из леса с ликующими криками бежали женщины…

Глава 6 
Подарок 
Лето 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

В каждой повозке с навесом есть госпожи,
В каждой повозке с передком есть девицы…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Цэрэн и Цэцэг сбежали! Вот это была новость. Прихватили все вырученные за товары деньги и шкурки пушных зверей, все шесть объёмистых перемётных сум, всех лошадей, включая заводных. Ну, сволочи!
— А ты куда глядел, Сухэ? — взъярился Баурджин, отвязывая от дерева спелёнутого, словно кукла, парня. — Я же предупреждал — будь с ними поосторожней!
— Да они сказали — мол, постой покарауль тут, а мы пока место для ночлега присмотрим…
— Так ведь уже присмотрели же!
— Они сказали, что знают и получше место. Туда и повели лошадей… Я тоже за ними пошёл, посмотреть, что за место… А они… Они…
— Ясно, — махнул рукой нойон. — Свалили наши разбойнички, прихватив всю нашу выручку. Да и чёрт с ней, с выручкой — лошадей жалко! Что теперь, пойдём пешком к Джамухе жаловаться? Мол, ну и порядочки на твоей территории, уважаемый хан, — без солидной охраны ни пройти, ни проехать. Может, ещё компенсацию от него потребовать?
— Так, может, вернуться назад, в кочевье Чэрэна Синие Усы? — с ходу предложил Гамильдэ-Ичен. — Рассказать все — они помогут.
Баурджин скривился:
— Они-то помогут, кто бы сомневался? Только нам-то ведь не это нужно! Что нам с их помощи? Время, время потеряем, а Темучин ждёт обстоятельного доклада как можно быстрее — и я его понимаю. Как понимаю и то… — нойон усмехнулся, — что тебя так влечёт в это кочевье, Гамильдэ. Вернее — кто.
Юноша смущённо понурился.
— Ладно, ладно, Бог даст, ещё зашлёшь сватов к своей зазнобе!
Говоря так, Баурджин кривил душой, вовсе не веря в сказанное. Род Чэрэна Синие Усы, конечно, отнёсся к гостям очень хорошо — как поступил бы и любой другой род, в полном соответствии с великим законом степи. Однако как ни крути, а это был вражеский род, род Джамухи, с которым вот-вот предстояло кровавое столкновение. И наверное, не стоило бы сейчас обнадёживать юношу, потерявшего голову от любви. Впрочем, любовь ли это? Скорее так, увлечение…
— О чём задумался, Гамильдэ?
— А? — Юноша оторвал взгляд от неба. — Стихи сочиняю.
— Вот это дело! — язвительно расхохотался нойон. — А я-то полагал, ты думаешь о том, как нам отсюда выбраться.
— И об этом подумаю, — невозмутимо отозвался парень. — Вот только досочиняю. Всего-то две строчки осталось… Баурджин-гуай, не подскажешь рифму к словам «сталь кос»?
— Навоз! — нойон не выдержал и даже хотел было прикрикнуть на юношу, чтобы занимался делом. Но сдержался. Не накричал. Просто глубоко вдохнул… выдохнул… вдохнул — выдохнул… И так несколько раз…
А потом сказал:
— К «стали кос» очень подходит «курносый нос», Гамильдэ.
— Курносый нос? — Юноша улыбнулся. — Вообще — хорошо… но не очень хорошо…
— Ну, тогда — «милый нос».
— А вот это гораздо лучше! Спасибо, нойон. Хочешь, прочту стихи?
— Конечно, прочти — мы с Сухэ их охотно послушаем, верно, Сухэ?
Алтансух непонимающе мотнул головой.
Гамильдэ-Ичен подбоченился и, откашлявшись, громко, с выражением, произнёс:
— Сказание о несчастной любви!
Тут же и пояснил:
— Это название такое.
Пряча улыбку, Баурджин погрозил юному приятелю пальцем:
— Неправильно ты, Гамильдэ, балладу свою назвал, безрадостно. Даже можно сказать — политически безграмотно! «Сказание о счастливой любви» — вот как надо!
— Ну, вообще, да, — подумав, согласился поэт. — Так гораздо лучше.
Баурджин вольготно развалился под деревом и приготовился слушать:
— Ну, ладно, ладно, потом исправишь. Давай, читай своего «Гаврилу»!
— Кого?
— Ну, сказание…
— Ага… Слушайте…

Долог халат, а мысли узки!
И солнце уже не светит,
И нет причин для радости,
Когда любимой свет глаз не греет,
Когда погасла сталь её кос,
Когда поник милый нос…

Юноша картинно застыл в позе убитого горем героя, и налетевший ветерок трепал его волосы, словно конскую гриву…
— Ну и встал! — прищёлкнул языком нойон. — Прям Фернандель… Не, не Фернандель — Жан Маре!
Гамильдэ-Ичен тряхнул головой:
— Сейчас продолжу…
— Давай, давай…
Поэт вытянул вперёд правую руку, ну точь-в-точь пионер, читающий приветствие очередному партсъезду:
— Жёлто-синий ирис расцвёл в сопках — я верю, мы с тобой встретимся, и так же расцветёт моё сердце!
Юноша вздохнул и, опустив руку, шмыгнул носом:
— Ну, пока все…
— Здорово, — от всей души похвалил нойон. — Только вот эта аллегория с жёлто-синим ирисом как-то не очень впечатляет — лучше б какой-нибудь другой цветок взять, желательно — красный, как сердце. Например — мак. А ещё лучше — гвоздику.
Красная гвоздика, спутница тревог, красная гвоздика — наш цветок! — ностальгически напел Баурджин-Дубов и, подводя итоги, добавил: — Ну, стихи послушали, песни попели. Теперь можно и подумать, покумекать, так сказать, о делах наших скорбных. Юноши, не расслабляйтесь, ставлю задачу — как можно быстрей выйти к кочевьям Джамухи. Поясняю, не к самым ближним, но и не к дальним. К средним по дальности. И выйти так, чтобы никто не заподозрил в нас ни разбойников, ни — упаси, Христородица — лазутчиков Темучина. Задача ясна?
— Ясна, господин нойон!
— Тогда думаете, время пошло.
Он и сам думал, а как же, чужие головы — хорошо, а своя — лучше. Тем более сейчас, после небольшой разрядки, мысли текли легко и привольно. В кочевье Джамухи их — Баурджина, Гамильдэ-Ичена, Алтансуха — никто не знает, значит, в принципе, можно назваться кем угодно. Стоп! Нет, не кем угодно. Барсэлук… Или как там его — Игдорж Птица? Нет — Игдорж Собака, вот как. Шпион Джамухи. Скорее всего, он уже доложил своему повелителю о подозрительных торговцах… торговцах — именно торговцах. Значит, сказаться кем-нибудь другим — себе дороже выйдет, оправдывайся потом. Да, вот ещё — что там наболтал Барсэлуку Сухэ?
— Эй, Алтансух…
Ничего особенного Сухэ лазутчику не рассказывал, кроме всяких забавных историй из жизни подвластных Темучину племён, что, вообще-то, не должно было вызвать подозрений — купцы могут торговать, с кем хотят. Барсэлук, кстати, сбежал во время нападения банды Дикой Оэлун… Вот так и говорить — правду: дескать, мы несчастные торговцы, ограбленные дочиста разбойничьей шайкой. Чего ещё думать-то? Да, но, с другой стороны, что это за статус такой — ограбленные торговцы? И почему они, вместо того чтобы пробираться в родные края, упорно идут на север, в кочевья великого хана Джамухи? Чтобы пожаловаться на разбойников? Хм… Подозрительно. И стоит ради этого тащиться чёрт знает куда, да ещё пешком? Пешеходов кочевники не просто не уважают — презирают, и общаться с подобными неудачниками вряд ли станут. Значит, надо придумать что-то ещё…
Баурджин неожиданно улыбнулся:
— Гамильдэ-Ичен, ты песни петь умеешь?
— Конечно, — удивлённо отозвался юноша. — И не только петь, а и сочинять — ты же знаешь, нойон!
— Да уж, таких песен и я могу сочинить целый ворох. А ты, Сухэ?
— Конечно, могу петь, — подтвердил Алтансух. — И даже умею играть на хуре!
Гамильдэ-Ичен рассмеялся:
— Ой, да что там уметь-то? Знай дёргай струну.
Баурджин задумчиво потеребил отросшую бородку, светлую, как волосы, и поинтересовался, трудно ли сделать хур или ещё какой-нибудь музыкальный инструмент.
— Сделать нетрудно, — заверил Гамильдэ-Ичен. — Только нужна сушёная тыква и хорошая палка. Ну и конский волос — на струны.
— Ещё можно смычком играть, — подумав, добавил Сухэ. — А смычок совсем просто делается — как лук.
Выслушав парней, нойон покачал головой:
— Где ж я вам тыкву найду? Ну, разве что в ближайшем кочевье. Что тут у нас ближайшее, кто помнит?
— Боргэ говорила — где-то здесь, неподалёку, кочует род старого Эрдэнэчимэга.
— Эрдэнэчимэг? — Баурджин ухмыльнулся. — «Драгоценное украшение» — красивое имечко, не очень-то подходящее для старика.
— Ну, уж как назвали, так назвали.
— А что значит — «неподалёку»? Какой-нибудь приметный ориентир тебе Боргэ называла? Ну, там, типа ярко-алой скалы или сосны с тремя вершинами?
— Да что-то подобное называла, только я не запомнил — не о том думал, — честно признался юноша.
— Надо вспомнить! — Баурджин положил руку юноше на плечо. — Обязательно надо. Ну, что там есть-то такое поблизости? Может, гора?
Гамильдэ-Ичен наморщил лоб:
— Нет, не гора.
— Дерево?
— И не дерево…
— Камень?
— Нет…
— Гм… озеро?
— Озеро? Н-нет… — Юноша задумался и, вдруг просияв, воскликнул: — Плесо! Точно — плесо! «Золотое плесо» — так это местечко называется, Боргэ ещё сказала — видно издалека. Найдём!
— Нет, Гамильдэ, искать-то как раз тебе придётся, — охолонул парня нойон. — Всем нам лишний раз на виду шастать нечего. Найдёшь кочевье Эрдэнэчимэга, скажешь — ищу, мол, коня…
— Так ведь смеяться будут! Скажут — вот недотёпа.
— Пускай смеются, главное, чтоб поверили. Посидишь в каком-нибудь гэре, подаришь… ну вот, хоть свой кинжал, он у тебя красивый. Подаришь, подаришь, что глазами хлопаешь? А тебе путь подарят какой-нибудь инструмент, хур или бубен. Лучше — хур.
— Лучше уж — и то и другое! — засмеявшись, юноша поднялся на ноги. — Ну я пошёл.
— Удачи, Гамильдэ-Ичен!
В середине неба висело жаркое солнце. Палящие лучи его, проникая сквозь густую листву, окрашивались в желтовато-зелёный свет и, достигая подлеска, теряли половину своей знойной силы. Проще говоря, в лесу царила приятная прохлада.
Привалившись спиной к широкому стволу раскидистого кедра, Баурджин устало прикрыл глаза, слушая, как поют птицы. Вот — цви-цви-цви — малиновка, а вот — цирли-цирли — цирли-цирли — соловей, вот — тук-тук-тук — дятел. Вдали, за рекой, куковала кукушка. Баурджину подумалось вдруг, что вот стоит сейчас открыть глаза — и окажешься в каком-нибудь городском парке со свежевыкрашенными белой краской скамейками, летней эстрадой, монументальными урнами, голубыми круглобокими автоматами по продаже газированной воды. Три копейки — с сиропом, одна — без. Ходят, гуляют люди. В песочницах, под присмотром молодых мамаш в ярких ситцевых платьях, деловито копаются малыши; дети постарше, громко звеня звонками, гоняют на велосипедах, в спицах колёс отражается солнце, а укреплённый на специальном столбе репродуктор передаёт бодрую музыку:
— А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер!
— Нойон!
Открыв глаза, Баурджин с неудовольствием посмотрел на Сухэ:
— Чего тебе?
— Кажется, я слышу чьи-то шаги!
— Кажется? Или — слышишь?
Нойон прислушался… Точно, кто-то пробирался через кусты!
Вмиг скатившись в папоротники, молодые люди замерли в ожидании. Баурджин положил под руку саблю.
Идущий шёл не таясь, уверенно, даже, кажется, насвистывал что-то. Да, насвистывал. А может быть, это возвращался Гамильдэ-Ичен? Впрочем, нет — рано.
— Еха-а-ал я краем леса-а-а, — из-за деревьев донеслась песня. — Ехал я краем леса-а-а… А мой анда — мне навстречу… Навстречу-у-у-у…
Ну, словно и впрямь в городском парке! Беспечный такой прохожий в небольшом — чуть-чуть — подпитии. Выходной день — пошёл в парк, купил в буфете пива на честно заначенный от жены рубль, выпил, идёт теперь, напевает: «Я люблю-у-у тебя, жи-и-изнь, и надеюсь, что это взаимно…» Ни забот в этот день, ни хлопот, ну, разве что сообразить на троих с дружками… Эх, хорошо в стране советской жить!
Вот именно такое впечатление почему-то произвёл на Баурджина поющий в лесу незнакомец. Поющий и пока ещё невидимый.
Песня становилась громче, шаги приближались. И вот уже на небольшую, поросшую невысокой травою полянку у кедра, где только что лежал Баурджин, вышел невысокого роста мужчина, молодой, смуглолицый, с характерно прищуренными глазами…
Алтансух вздрогнул, узнав…
И нойон едва успел прижать его рукою к земле:
— Тсс!
Он и сам чувствовал возбуждение, ещё бы! Поющий незнакомец оказался не кем иным, как Барсэлуком, известным в некоторых кругах как Игдорж Собака.
Барсэлук!
Откуда он здесь взялся? Что ищет?
А, похоже, ничего не ищет — поёт. Лемешев, мать ити… Артист погорелого театра оперы и балета. Сейчас ещё арию Ленского затянет. «Я люблю вас, Ольга!» Или, это не Ленского ария, Онегина? Да, в общем, не суть… Оба-на! Улёгся! Прямо на то самое место. Что же он, полежать сюда пришёл? А наверняка — ждёт кого-то! Ну да, дожидается. Вот встал, прошёлся… Прислушался… Снова лёг… Засвистел…
Баурджин вдруг почувствовал, как слабо задрожала земля. Кто-то ехал! Всадник…
Барсэлук тоже услышал приближающийся топот копыт и быстро вскочил на ноги. Однако больше никаких действий не совершал — не хватался ни за лук, ни за саблю. Видать, это ехал тот, которого лазутчик и ждал. Ну да…
Нойон удивлённо хлопнул глазами, увидев наконец всадника — чёрную фигуру на вороном коне. Чёрный дээл, чёрные узкие штаны, чёрные гуталы. На голове — чёрный колпак до самых бровей, низ лица прикрывает широкая повязка, тоже, естественно, чёрная… Чёрный всадник… Чёрт побери… Чёрный Охотник!
— Какие новости, Кара-Мерген? — Барсэлук вежливо поздоровался первым. — Давно тебя жду.
— Ты всё сделал, как я сказал? — вместо приветствия осведомился всадник.
Лазутчик поклонился:
— Да, повелитель. Джаджираты больше не собираются уходить — я убрал зачинщиков.
Кара-Мерген хмуро кивнул:
— Что слышно о наших врагах?
— Да пока ничего.
— Плохо работаешь, Игдорж! Не оправдываешь затраченные на тебя деньги.
Испуганно задрожав, Барсэлук упал на колени:
— О, не гневайся, повелитель, клянусь всеми богами, я…
— Я на тебя не гневаюсь, — Чёрный Охотник положил руку на эфес сабли, — лишь сообщаю — что есть. Много разных слухов ходит по кочевьям, много чего можно почерпнуть. Ты просто не хочешь.
— Я хочу, хочу, повелитель! Да, забыл сказать… — лазутчик улыбнулся. — Я встретил странных торговцев, тангутов. Внедрился к ним под видом проводника.
Баурджин навострил уши.
— Ну? — Кара-Мерген сверкнул глазами. Ох, и глаза у него были — чёрные, узкие, злые. А лицо — насколько мог видеть нойон — не смуглое, а скорее жёлтое. — Почему они показались тебе странными?
— Слишком настойчиво расспрашивали про Джамуху. Ехали на север, с товарами.
— Ты должен был их допросить, а затем убить. Почему не сделал?
— Дикая Оэлун… — Барсэлук скривился. — Эта разбойная девка появилась так не вовремя… Господин, я давно говорил, что её нужно убить!
— Убить? — Всадник неожиданно разразился злым каркающим смехом. — Ты совсем сошёл с ума, Игдорж! Если мы будем убивать всех разбойников — кто же тогда будет держать в страхе окрестные племена? И будут они жить в спокойствии и довольстве, перестанут жаловаться великому хану, надеяться на его помощь. Ты этого хочешь, Игдорж?
— О, господин…
— Значит, так… — Кара-Мерген немного помолчал и продолжил: — подозрительных торговцев отыскать и схватить.
— Но, повелитель, с ними уже расправились разбойники Оэлун!
— Тем лучше — значит, тебе меньше забот. Сейчас поедешь к Эрдэнэчимэгу — скоро курултай, великий хан Джамуха хочет, чтоб там были все.
— Но Эрдэнэчимэг собирается откочевать!
Чёрный Охотник нахмурился:
— Твоя забота, чтобы он этого не сделал. Потом поскачешь в кочевье Чэрэна Синие Усы. Этот, правда, никуда не собирается откочёвывать, но тем не менее присмотр за ним нужен.
— Так за ними за всеми присмотр нужен! — расхрабрился Барсэлук. — А лучше бы взять заложников изо всех родов, и…
— Бабушке своей советуй! — надменно прервав его, Кара-Мерген повернул коня.
— О, господин, — снова взмолился лазутчик. — Хотелось бы… гм-гм… небольшое вспомоществование… Как и было обещано ранее.
— А, тебе нужно серебро? — обернувшись, всадник расхохотался. — Ладно, что я обещал — ты получишь. Скачи за мной.
— Но моя лошадь…
— Что? Её у тебя украли?
— Нет… просто я оставил её внизу, у реки.
— Ну, так поторапливайся, Игдорж! — с хриплым хохотом Кара-Мерген хлестнул коня плетью. — Если, конечно, хочешь получить свои сребреники.
— Бегу, бегу, повелитель…
В зелёно-жёлтых лучах солнца сверкнул эфес сабли… странный эфес — длинный, с рукоятью, отделанной яшмой. Да и сабля в чёрных ножнах тоже была странная, и ножны… Чёрт возьми, да это же…
Баурджин вздрогнул.
…шин-гунто — или «новый военный меч» типа 94 — промышленно изготовляемый самурайский меч, носившийся офицерами японской императорской армии! Нагляделся Дубов в тридцать девятом на подобные мечи — уж никак не мог ошибиться.
Откуда такой у Кара-Мергена? И кажется, у кого-то из воинов Темучина Баурджин как-то тоже видел такой. Откуда?
А оттуда же, откуда появились части японского самолёта у Алтан Зэва — нынешнего вассала Боорчу — из урочища Оргон-Чуулсу!
Да, и Гамильдэ-Ичен ведь именно там нашёл когда-то пропеллер! Если имеется пропеллер, почему бы и не быть мечу? Там много чего есть, в урочище. Если прийти туда в сентябре-октябре — «в месяц седых трав», как написано в древних рукописях, то можно…
Впрочем, Баурджин ходил, и не раз. Особенно когда ещё не родились дети. И без всякого эффекта. Ничего не нашёл, никуда не проник, не то что в будущее, но даже и в развалившийся храм. А теперь и пытаться перестал — настолько врос в здешнюю жизнь: любимая жена, дети, друзья, приобретённое положение в обществе. Забывать уже начал прежнюю жизнь, которая лишь иногда прорывалась вдруг ностальгическими воспоминаниями… всё реже.

— Гамильдэ! — перебил думы нойона Сухэ. — Надо бы его предупредить, а то ещё встретится невзначай с Барсэлуком.
— Предупредим, — выйдя на поляну, Баурджин немного постоял, прислушиваясь, и, убедившись, что всё в порядке, с осторожностью направился вниз, к реке.
Подслушанный разговор, в общем-то, не дал никакой ценной информации, ради которой разведчики Темучина и явились в эти забытые всеми богами места. Ну, разве что несколько пролил свет на поведение Игдоржа Собаки. Что же касается племён, то отношение к ним Джамухи и так было ясно с самого начала. Ну, конечно же — люди должны жить в постоянном страхе и надеяться только на верховного хана. Использует разбойников — ловко. И наверняка иногда громит какую-нибудь особо надоевшую кочевникам шайку, показательно казнив её главарей. Так что рыжей Оэлун — Царе Леандер — недолго осталось рыскать по сопкам. Вообще-то, жаль — несчастная она баба — ни мужика стоящего рядом, ни дома, ни семьи, ни покоя…
Спустившись к реке, Баурджин и Сухэ тут же спрятались за камнями, услыхав стук копыт. Прятались, впрочем, напрасно — это, не оглядываясь, скакал Барсэлук, нагоняя своего чёрного хозяина. Ну, конечно — зачем оглядываться, когда впереди маячат приличные деньги?
Незачем!
Дождавшись, когда стук копыт затихнет вдали за сопкой, путники быстро пошли по тропе, идущей по каменистому берегу. В ослепительно лазурном небе сияло такое же ослепительное солнце, как почти всегда — триста дней в году.
— Смотри, смотри, нойон! — показывая пальцем, вдруг закричал Сухэ. — Золотое плесо!
Баурджин повернул голову. Жёлтый песок, солнце, отражающееся в излучине реки расплавленным золотом, играющая в воде рыба… И голый Гамильдэ-Ичен за большим камнем.
Переглянувшись, Баурджин и Сухэ быстро пошли к нему.
— Долго же тебя приходится ждать, Гамильдэ!
— Ой! — Юноша обернулся. Мокрый и довольный, он сейчас как раз накинул на плечи дээл. Увидав своих, смущённо улыбнулся: — Жарко стало, думаю, дай ополоснусь.
— Смелый человек, — укоризненно покачал головой нойон. — Точнее — безответственный! А если б тебя заметили язычники?
— Да я осторожно… Специально за камнями спрятался. Кстати, взгляните-ка! — Гамильдэ-Ичен хвастливо кивнул на песок.
— Ого! — Сухэ тут же нагнулся и взял в руки забавный музыкальный инструмент, состоявший из выдолбленной тыквы и длинного деревянного грифа со струнами. — Хур!
— Ещё и бубен! — довольно засмеялся юноша. — И кинжал при мне остался — всё так отдали. Посмеялись, правда, когда я рассказывал о потерянном коне. Угостили кумысом, арькой… Я им стихи читал! Очень понравились!
— Да неужели?! — не сдержавшись, хохотнул Баурджин.
— Не понравились бы — не подарили бы хур. И бубен!
Нойон примирительно махнул рукой:
— Ладно, ладно, не хмурься. Собирайся, пошли.
— А куда?
— Кабы знать! — приложив ладонь ко лбу, Баурджин посмотрел на плесо. — Пока вдоль реки, а там видно будет. Это ведь Аргунь, кажется?
— Да, она самая.
— То, что нам и нужно. Главное, не проскочить гэры Джамухи, а то к Амуру выйдем. Эх… На высоких берегах Амура часовые родины стоят! Хорошая была песня…
— Что-то я такой не слыхал? — вскинул глаза Гамильдэ-Ичен.
— Молодой ишшо! — расхохотался нойон. — Ну всё, двигаем! Да поможет нам Христородица.
— Да поможет нам Христородица! — хором повторили парни.

В первом кочевье, куда они вскоре пришли, гостей встретили настороженно. Ладно явились бы, как все люди — верхом, тогда, конечно — гость в дом — радость в дом. Но вот пешеходы… Пешеходы казались крайне подозрительными!
Даже первый встречный — косоглазый, сопленосый и грязный пастушонок — и тот посматривал с недоверием, а в ответ на приветствие невежливо спросил:
— Кто такие?
— Артисты мы, — вышел вперёд Баурджин. — Беги скорей, скажи всем, кто к вам пожаловал! Дуучи, хогжимчи, улигерчи и вот… — он кивнул на пристроенный на плече хур, — хурчи!
— Вай, хогжимчи!!! — С пастушонка в момент слетела вся спесь. — Чего ж вы пешком-то?
— Какие-то подлые собаки ночью похитили наших коней.
— Вай, нехорошо… Я поскачу, скажу всем! — подозвав пасшегося рядом конька, мальчишка ловко прыгнул в седло и, поднимая пыль, понёсся к белевшим за нагромождениями камней гэрам.
— Хогжинчи-и-и! — на всём скаку орал он. — Хогжимчи к нам приехали! Музыканты! Хэй-гей, люди-и-и-и!
Первое выступление чем-то напомнило Дубову детский утренник или концерт художественной самодеятельности в каком-нибудь подшефном колхозе. Накормив и напоив гостей, радостные, словно дети, кочевники собрались на вытоптанной площадке у главного гэра. Вечерело, за сопками опускалось оранжевое солнце, быстро темнело. Чтобы было лучше видно заезжих артистов, кочевники зажгли факелы, укрепив их по краям площадки на длинных шестах. Выйдя на середину площадки, Баурджин поклонился на четыре стороны и, откашлявшись, произнёс:
— Здравствуйте, товарищи араты! Разрешите мне от имени моих соратников, известных даже в самых дальних степях музыкантов, открыть этот небольшой, но, смею надеяться, прекрасный концерт, который, несомненно, не оставит вас равнодушными слушателями.
Закончив реплику, Баурджин ещё раз поклонился.
— Вай, вай! — подбодрили зрители. — Давай начинай, хогжимчи-гуай!
— Сказание… — заложив за спину руки, нойон выставил левую ногу вперёд. — Сказание о зимней степи.
Стоявшие чуть позади Сухэ тронул струны хура, а Гамильдэ-Ичен грохотнул бубном. Араты одобрительно заулыбались, видать, вступление им понравилось.
— Однажды… — чтец-декламатор ещё раз откашлялся и продолжил под усиливающуюся музыку. — Однажды, в студёную зимнюю пору, на сопку я вышел… Нет — выехал. Верхом на коне. Был сильный мороз! Гляжу, поднимается медленно в гору лошадка…
С выражением прочитав отрывок из поэмы Некрасова «Мороз, Красный нос», Баурджин с облегчением уступил место Гамильдэ-Ичену с его слезливой поэмой о несчастной любви, после чего вся честная компания приступила к песням, невпопад дёргая струны и громко завывая:
— Еду-еду-еду йа-а-а-а!
Собственно, эта строчка и была главным рефреном уртын-дуу — «длинной песни» о степях и сопках, о полных сочной травы пастбищах и скоте, о вечно голубом небе и хороших людях — кочевниках.
— Еду-еду-еду — я-а-а-а!
Пели долго — с небольшими перерывами на арьку, почти до полуночи — и всё время одну и ту же песню — уж больно она пришлась по душе слушателям, с азартом подхватывавшим припев:
— Еду-еду-еду я-а-а!

Так и допели почти до самой ночи.
Вызвездило, и полная луна повисла над притихшими гэрами медной, ярко начищенной сковородкой-блинницей. Пахло людским потом, навозом и пряными травами… а ещё — варёным мясом, которое с большой охотою уплетали за обе щеки малость притомившиеся музыканты, сидя на почётных местах в гэре старейшины рода. Баурджину не так хотелось есть, как пить, и кумыс — поистине волшебный напиток — был сейчас в самый раз.
— Ай, спасибо, глазастенькая! — нахваливал нойон подносившую напитки и пищу девчонку. — Уж угодила, так угодила — давненько не пивал такого кумыса!
Красивая была девчонка, смуглявая, стройная. А как посматривала на Баурджина! Тому аж неловко стало на миг, подумают ещё — закадрил девку!
Старейшина и позванные в его гэр лучшие воины рода довольно щурились — слова гостя пришлись им по душе. За угощением неспешно текла беседа. Говорили за жизнь — о кочевьях, о лесной дичи, о соседних родах.
— Наши старые пастбища — южнее, — отвечая на вопрос Баурджина, важно кивал седобородый старейшина — Хоттончог. Его род — род Чёрного Буйвола, древний тайджиутский род — не так давно кочевал к востоку от озера Буир-Нур, но вот несколько месяцев назад ситуация изменилась.
— Лично приезжал верховный хан Джамуха, — важно надув щеки, пояснил Хоттончог. — Сказал, что сердце его обливается кровью за весь наш род, сказал, что чёрный степной дэв по имени Темучин, хан монголов и многих племён, поклялся извести наш род и забрать себе все наши пастбища. Он уже напал на наших соседей и — о, ужас! — велел сварить живьём всех угодивших в плен. А потом мясо несчастных ели его воины, воины Темучина!
— Вай, вай! — гневно закричали находившиеся в гэре воины.
Нойон скорбно покачал головой: подобную байку он слышал и в стане Темучина, только в ней все говорилось наоборот, не монголы варили и ели людей Джамухи, а люди Джамухи — монголов.
— С тех пор как позвал Джамуха, мы здесь, в этих сопках, — старейшина скорбно поджал губы. — Места, как видите, не особо привольные для скота — слишком лесистые. Однако осенью мы отвоюем назад все свои прежние пастбища — так обещал хан Джамуха!
— Слава великому Джамухе! Слава! — закричали воины.
А Баурджин сделал в памяти важную для порученного ему дела отметку — осень! Вот — начало похода. Ну, да, Джамухе следует торопиться — слишком уж сложно удерживать вместе такую массу враждебных племён. На чём основывается этот союз? На страхе перед Темучином, которому последовательно придаётся образ людоеда? Или наряду с этим на чём-то ещё? Страх… Если вспомнить слова Кара-Мергена о Дикой Оэлун, то получится, что Джамуха использует в своих интересах разбойников. Сначала они нападают на какое-нибудь кочевье, потом великий хан водворяет порядок. И все довольны. И подвергшиеся нападению роды, и Джамуха, и разбойники. Правда, разбойники в этой ситуации скоро будут крайними — чем ближе военный поход, тем меньше в них нужды Джамухе.
— Ваши лошади упитанны и выносливы, а люди — радостны, — подольстился к старейшине Баурджин. — Вы, наверное, знаете все здешние новости?
— Знаем. — Хоттончог усмехнулся. — Совсем скоро будет великий сход — курултай — вот пока главная новость!
Действительно — новость. Вон оно как, оказывается… Курултай… Интересно, какие вопросы на нём будут решать? Наверняка — о начале военного выступления. Хорошо бы попасть на сей съезд… Нет, не «хорошо бы», а обязательно надобно попасть, обязательно!
— Мы, музыканты-хогжимчи, были бы тебе весьма признательны, почтеннейший Хоттончог, если б ты посоветовал нам, в чьих родах лучше выступить? Расскажи, посоветуй, что б нам не ходить зря, ибо правду говорят, что глупая голова — враг ногам.
— Что ж, — довольно качнул головой польщённый старейшина. — Раз ты просишь моего совета, улигерчи-гуай, ты его получишь. Итак, запоминай… В дне пути отсюда на север — кочевья тайджиутского рода старого Уддума Хадока, дальше, за ним — пастбища Кугурчи-нойона, а уж за ними…
Баурджин внимательно слушал, стараясь запомнить все. Время от времени нойон, пользуясь образовывавшимися в рассказе старейшины паузами, быстро уточнял маршруты следования и пути подхода к тем или иным родам, а также количество в них лошадей и людей. Информации было много, и Баурджин боялся упустить даже небольшую её часть.
Правда, и старый Хотточог оказался не лыком шит — всё, что касалось чужих родов, рассказывал подробно, а вот про своих ближайших соседей по большей части молчал, не раскрывая количество лошадей и воинов. Внимательно слушая, нойон про себя решил, что в вопросе о ближайших соседей старика вряд ли можно считать достоверным источником информации — слишком уж осторожен. Найти бы кого-нибудь другого? Кого? Расспросить воинов? Опасно… Одно дело, когда деликатные вопросы всплывают как бы сами собой в общей беседе, и совсем другое — когда их задают с глазу на глаз. Многим повредило излишнее любопытство. Неожиданно для себя Баурджин вдруг попытался припомнить монгольский аналог русской пословицы «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали», но тщетно. Почему-то вспоминались другие: «Два ворона удивляются черноте друг друга» — это, наверное, о Темучине и Джамухе, бывших друзьях-неразлейвода, а ныне — самых страшных врагов, и «Далеко козлиным рогам до неба». Эта, скорее всего, про будущую попытку «народных артистов» проникнуть на курултай.
Проговорив далеко за полночь, гости разошлись. Первыми, испросив разрешения, покинули гэр воины, затем поднялся и сам Хоттончог:
— Твои друзья, улигерчи-гуай, пусть ночуют в моём гэре, тебя же я провожу в другой.
— Не подумай, что выгоняю, — обернулся старик, когда оба вышли из гэра. — Просто у меня есть для тебя небольшой подарок. И несколько слов.
— Не знаю, как и благодарить! — Баурджин прижал руки к сердцу.
Старейшина махнул рукой:
— Подожди благодарить — сначала выслушай.
— Поистине, большое удовольствие внимать твоим многомудрым речам, Хоттончог-гуай! — почтительно поклонился гость.
— Есть у меня к тебе одно хорошее предложение. — Хоттончог хитро прищурился, замолчал и, подняв голову, долго смотрел на звёздное небо.
Полная луна висела прямо над текущей невдалеке рекою, отражаясь в тёмной воде в окружении дрожащего желтоцветья звёзд. Народ угомонился, засыпая в своих гэрах, лишь пастухи-сторожа жгли костры на пастбищах и у реки. Тишина повисла над берегом, лишь какая-то ночная птица шумно била крылами, да где-то в сопках грустно выл одинокий волк. В ночном небе вдруг пролетела комета, яркая вестница иных, недоступных, миров…
— Блуждающая звезда, — тихо сказал старик и, оторвав взгляд от звёзд, оглянулся на Баурджина. — Точно так же блуждаешь и ты, улигерчи-гуай. Может быть, хватит бродяжничать? Я все понимаю — музыканты и сказители пользуются вполне заслуженным почётом и славой. Но ты же не старик! И не молокосос, как — извини — твои спутники. Ты — сильный молодой воин. Брось свои странствия, оставайся у нас в кочевье — здесь ты найдёшь верных друзей и молодую любящую жену. Вот моё предложение, улигерчи-гуай! — Старик торжествующе посмотрел на гостя. — Нет-нет, не отвечай сразу, помни пословицу: «Поспешишь — замёрзнешь». Подумай хорошенько, отдохни… вот тот гэр мы разбили как раз для тебя.
Хоттончог показал рукой на белевшую невдалеке юрту:
— Входи… Отдохни. Подумай. А уж утром дашь ответ.
Поблагодарив старейшину за заботу, Баурджин вошёл в юрту и опустился на толстую овечью кошму, застилавшую пол. В углу, в жаровне — ночи стояли холодные — распространяя приятное тепло, краснели угли. В светильнике на высокой треноге трепетало зеленоватое пламя.
Скинув дээл и обувь, молодой нойон с удовольствием вытянулся на кошме, давая отдых уставшему телу…
Чёрт! Что-то твёрдое неожиданно упёрлось в спину. Баурджин приподнялся, пошарил рукою… Бортохо! Объёмистая плетёная фляга. А это, верно, и есть тот самый «небольшой подарок», о котором говорил хитрый старик. А ну-ка… Нойон глотнул и довольно крякнул — вино! Точнее сказать, забористая ягодная бражка. Ай, хорошо!
Рядом с гэром, с наружи, вдруг послышались быстрые лёгонькие шаги. На миг откинулся, показав звезды, полог, и юркая фигурка проскользнула в юрту. Баурджин отложил бортохо в сторону. Девчонка! Та самая, глазастенькая, что подавала сегодня кумыс.
— Не разбудила? — Девушка поправила волосы, стянутые бронзовым обручем, и улыбнулась. — Я — Гуайчиль, подарок от нашего рода!
— Подарок?! — Баурджин негромко рассмеялся. — Ах, вот о чём говорил старик!
Девчонка была красивенькая, правда, на взгляд гостя, уж чересчур смуглая, почти как мулатка. Но так, ничего — смазливенькое личико, пушистые ресницы, блестящие миндалевидные глаза… кажется, зелёные. Впрочем, при этой лампе все вокруг имело зеленоватый отблеск.
Ничего не скажешь, хороший подарок, ай да старик! Главное, и не откажешься — кровная обида.
Впрочем, а зачем отказываться? Слава Богу, хоть не мальчика предложили…
— Буду рад провести с тобой ночь, Гуайчиль, — радушно улыбнулся нойон.
— И я — рада, — сбрасывая одежду на кошму, прошептала девушка. — Очень, очень рада, клянусь всеми богами!
И бросилась на грудь Баурджину — юркая, нагая, с тонким станом и восхитительно твердеющей грудью…
Вот её-то нойон и разговорил!
После сплетенья любви предложил хлебнуть бражки, потом вызвал на разговор. Обычная такая пошла беседа — за жизнь — Баурджин лишь чуть-чуть подправлял разговор в нужную сторону.
Знакомы ли Гуайчиль ближайшие роды? Знакомы? Прекрасно… Наверное, много там женихов? Молодых не так уж и много? А, если считать и пожилых? Сколько всего получится? На два тумена наберётся?! Однако… И это только в окрестных кочевьях? Вот это народу в сопках! И как только на всех хватает пастбищ? Не хватает? И даже, бывает, соседи угоняют скот? Ну, надо же… Что-что? Ах, ещё и разбойники? И жестокие сальджиуты с меркитами? И если бы не благороднейший Джамуха…
— Что замолчала, Гуайчиль? — Баурджин погладил девушку по спине. — Что там такого сделал благороднейший Джамуха?
Гуайчиль тихонько засмеялась:
— Не сделал — делает. Защищает нас всех. Все роды!
— Друг от друга? — не удержавшись, хохотнул Баурджин.
— Не только, — совершенно серьёзно отозвалась девушка. — И от разбойников. В здешних сопках множество злых людей. Если бы не хан Джамуха! А ещё он обещал вернуть нам все наши старые пастбища. И даже дать новые!
При этих словах нойон усмехнулся:
— Новые? Это за чей же счёт?
— За счёт наших врагов, за чей же ещё? — хлопнула ресницами Гуайчиль.
Улыбнулась и погладила Баурджина по груди:
— Ты сильный мужчина, улигерчи-гуай. И — очень красивый.
— Ты тоже красивая, Гуайчиль…
Говоря так, Баурджин вовсе не кривил душой. Было в этой смуглой большегрудой красавице что-то такое, притягательное. Только сейчас, даже в тусклом свете светильника, молодой нойон разглядел, что девушка и в самом деле очень красива. Красивы её большие зелёные глаза, смуглая шелковистая кожа, плоский живот, грудь — упругая и большая…
Прижав девчонку к себе, Баурджин принялся целовать её грудь, гладя руками трепетное нежное тело…
— Ох… — закатывая глаза, стонала Гуайчиль. — Как мне хорошо с тобою, улигерчи! Как хорошо…
— И мне…
— Оставайся у нас, ну, правда. Разве я тебе не нравлюсь?
— Очень нравишься, Гуайчиль!
— И ты мне… Послушай, я никогда тебя не брошу! И всегда буду рядом. Всегда.
Над белым гостевым гэром светились золотом луна и звезды. На пастбищах горели костры, и сидевшие возле них пастухи-араты пели протяжные степные песни.
— Ты очень красивая, Гуайчиль, — ещё раз прошептал Баурджин, погладив девушку по длинным чёрным, словно крылья ворона, волосам, мягким и пахнущим горькими травами великой степи.
Мягким… Девчонка что, мыла голову? Это язычница-то? Или она…
— Ты веруешь в Христородицу, Гуайчиль?
— Нет, в Христородицу верует моя младшая сестра — Айринчаль. Старшая, Хэгельчи, молится вечно синему небу и грозному Тэнгри, а я… я почитаю Будду! Так решил наш отец, старейшина Хоттончаг.
— Твой батюшка очень умён.
— Потому наш род ещё жив. Я так и не услышала твоё имя, улигерчи.
— Баурджин… — нойон не стал врать — зачем? Коль скоро он навсегда расстанется с этой красивой и немного наивной девчонкой.
— Баурджин, — прильнув к широкой груди князя, шёпотом повторила Гуайчиль. — Красивое имя. Как и ты… Возьми меня в жены, Баурджин-гуай! — с неожиданно страстью снова воскликнула девушка. — Возьми, ну, пожалуйста… Ты не пожалеешь, клянусь великим Тэнгри и царевичем Шакья! Я работящая, я много чего умею. Я рожу тебе красивых крепких детей…
Нойон погладил девушку:
— Лет-то тебе сколько, работящая?
— Шестнадцать! Самое время для свадьбы.
— Шестнадцать? У-у-у… Может, чуть подрастёшь?
Гуайчиль неожиданно заплакала:
— Чем я не угодила тебе, Баурджин-гуай? Разве я плохая? Разве не…
— Ну, ну, не плачь, — Баурджин поцеловал девушку в губы. Та не отпрянула, подобно тому как наверняка поступили бы в здешних племенах, наоборот, ответила на поцелуй с такой необузданной страстью, которую Баурджин вряд ли мог предположить в столь юном создании…
— Возьми меня, — покрывая жаркими поцелуями шею нойона, шептала Гуайчиль. — Возьми же… Возьми… О, мой нойон! Клянусь, я никогда не покину тебя… Никогда… Всегда буду рядом. И буду помогать тебе во всём. Во всех делах…

Глава 7 
Улигерчи, хогжимчи, хурчи… 
Лето 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

Разве вы не позовёте друг друга своей песней?
Не изменяйте песен, призывных кличей своих!
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Они ушли утром.
Баурджин принял предложение старика Хоттончога, только сказал, что сначала ему нужно выполнить одно дело, которое он обещал одному влиятельному человеку. Под «влиятельным человеком», Хоттончог, конечно же, понимал Джамуху, а потому и не стал противоречить. Лишь вздохнул, но почти сразу же улыбнулся:
— Я дам вам коней.
— Вот, спасибо! — искренне обрадовался нойон, да и остальные «артисты» не скрывали радости.
Уж, конечно, на конях куда сподручнее, как гласит пословица: «Пеший конному не товарищ».
— Заводных коней, извини, не дам. — Хоттончог почмокал губами. — Но трёх лошадей найду.
— Мы обязательно вернём, — уверил нойон. — Осенью.
Старейшина снова вздохнул:
— Дожить бы только до осени-то! Недаром говорят — одна осень лучше трёх вёсен. Удачи вам, хогжимчи!
— Пусть не оставит твой род милость богов, Хоттончог-гуай.
Гостей-музыкантов проводили с почётом, прыснули в их сторону кумыс из серебряной пиалы:
— Пусть ваш путь будет счастлив и недолог.
Пользуясь указаниями старика, Баурджин и его люди поехали по широкой тропе, ведущей в сопки. Кратчайший путь к соседям и через них — в кочевье Джамухи. Да, судя по всему, путешествие подходило к концу. А самое главное ещё только начиналось.
Вокруг вставали крутобокие сопки, поросшие густым смешанным лесом с преобладанием лиственницы и сосны. На кручах кое-где высились могучие кедры, напоминавшие Баурджину древних великанов из какого-то народного эпоса. Над головами путников светило яркое солнце, по обеим сторонам дороги тянулись заросли цветущего иван-чая и чабреца пополам с жёлтым багульником. В кустах жимолости и шиповника порхали разноцветные бабочки, лёгкий ветерок приносил терпкий запах душистых трав. Поматывая головами, небольшие выносливые лошадки неспешно поднимались в гору. Хорошие лошади. Подарок…
Баурджин вдруг прислушался и обернулся. Позади раздался приближающийся стук копыт. Кто-то ехал… Нет — скакал! Мчался во весь опор! Гамильдэ-Ичен проворно сдёрнул с плеча лук — где-то уже он его выпросил. Или — спёр, но сказал — подарили.
— Спокойно, Гамильдэ, — заворотив лошадь, нойон приподнялся в седле. — Кажется, это какой-то одинокий всадник. Попутчик… Может, даже знакомый…
Из-за кряжа показалась белая лошадь, и Баурджин чуть было не присвистнул, узнав всадника… точнее — всадницу. Черноволосая девчонка в приталенном, по-мужски подпоясанном дээли из ярко-голубой ткани с белою оторочкою. Подобный наряд был и на Баурджине. Специально, что ль, так оделась? Гуайчиль… Её только тут и не хватало! Хоть бы не сказала — возьми меня с собой!
— Подожди, Баурджин-гуай!
Подъехав ближе, девушка спрыгнула с лошади и, подбежав к нойону, протянула ему небольшой замшевый мешок:
— Вот… Я тут кое-что собрала. В дорогу. Пожалуйста, возьми!
Смущённо крякнув, Баурджин принял подарок:
— Спасибо тебе, Гуайчиль.
— Я буду ждать тебя, Баурджин-гуай!
Баурджин поспешно отвернулся — ему было жаль девушку. И тем не менее нужно было ехать. А девчонка… В конце концов он её не выпрашивал — сама навязалась.
— Прощай, Гуайчиль!
— Прощай… Пусть помогут вам боги.
И всё ж таки на душе стало как-то нехорошо, скверно. Словно бы, упав в лужу, нахлебался грязи.
— Забавная какая девчонка, — проводив глазами всадницу, с улыбкой произнёс Гамильдэ-Ичен. — Красивая! Интересно, что там, в мешке?
— А вот сейчас и посмотрим. — Баурджин быстро развязал тесёмки. — Наверное, какая-нибудь еда…
Еда в мешке точно была: сухое молоко, творог, вяленые полоски мяса — борц, солёные шарики сушёной брынзы. А ещё — стальные наконечники для стрел, запасные тетивы к луку, даже точильный брусок!
Гамильдэ-Ичен и Сухэ переглянулись:
— Молодец, девчонка! Это кто ж такая?
— Так, — уклончиво отозвался нойон. — Одна знакомая… Что тут ещё? Хадак, какая-то нитка…
— Нитка?!
— И кажется, клей…
— Клей?! — Гамильдэ-Ичен громок захохотал. — Ай да девка! Да здесь у тебя полный свадебный набор, нойон! Клей — для «склеивания» жениха и невесты, красная шёлковая нить — для связывания душ молодых, ну и хадак — пожелание счастливой свадьбы. Велико ли приданое дают за девчонкой, а, Баурджин-нойон?
Сухэ тоже засмеялся.
— Смейтесь, смейтесь, болтливые сойки, — отмахнулся от парней Баурджин. — Только помните пословицу: «Лучше меньше слов, да больше скота!»
— А ещё такая пословица есть: «Лучше уж говорить, чем ничего не делать!»
Так, пересмеиваясь, и поехали дальше, пока впереди не показалась высокая вершина с одиноко стоящей корявой сосною.
— Хорошо бы туда забраться, — нойон задумчиво почесал подбородок, — думаю, с этой горушки открывается замечательный вид.
— А что нам до видов? — изумился Сухэ. — Добраться бы скорей хоть куда-нибудь.
Баурджин хмыкнул: вот уж действительно — промолчит дурак, так, может, сойдёт за умного. А уж если не молчит…
— Мы просто осмотрим всю местность, — объяснил парню Гамильдэ-Ичен. — Прикинем, где чьи кочевья, где пастбища, дороги, тропы. С такой высоченной горы далеко видать!
Сухэ тяжко вздохнул:
— Сначала надо ещё туда взобраться.
Гамильдэ-Ичен кивнул в сторону:
— А вот, кажется, туда тропинка. Или — вон та. Да, наверное, та, она и пошире, видать, ей частенько пользуются.
Сказать по правде, Баурджину не внушала особого доверия ни одна из двух троп, ответвлявшихся от основной дорожки к сопке с корявой сосною. Какая из них приведёт к вершине? И — не таится ли там, в глуши, какой-нибудь хищный зверь, или, того хуже — не укрываются ли в чаще недобрые люди?
Сейчас приходилось полагаться лишь на свои чувства, Гамильдэ-Ичен и Сухэ родились и выросли в степях и тайги откровенно побаивались.
— Здесь все не так, — словно продолжая мысли нойона, негромко протянул Сухэ. — И ветер не такой, как в степи, и звуки, и запахи… Вот, слышите — хрустнула ветка? Кто это? Человек или зверь? Не знаете? И я не знаю…
— Может, просто обломился сучок? — предположил Гамильдэ-Ичен. — Что гадать? Надо ехать.
— Уж тогда давайте поедем по ближней. — Сухэ потрепал по гриве коня. — Какая нам разница — по какой?
Баурджин задумчиво кивнул, глядя, как порывы налетевшего ветра раскачивают вершины деревьев. Деревья, деревья, деревья… Рвущиеся к небу лиственницы, могучие кедры, корявые сосны на вершинах гор, а в урочищах — тёмные угрюмые ели. Лишь кое-где на пологих склонах зеленели тополя и берёзки. А в остальном все вокруг — непролазно, непроглядно, угрюмо. Прямо какое-то Берендеево царство! Чаща! Южная зона тайги. Целое лесное море. Даже у самого нойона бегали мурашки по коже, что уж говорить о степняках — Сухэ с Гамильдэ-Иченом. Лес был для них чужим местом, полным неизведанных опасностей и страшных колдовских тайн.
Вот все разом вздрогнули: где-то впереди (или сбоку) захрустели кусты.
— Косуля… — прислушиваясь, шёпотом произнёс Гамильдэ-Ичен.
Баурджин хохотнул:
— Тогда уж, скорее — олень. Ладно, охотиться сейчас некогда, едем.
— Да мы и не собирались…
Трое всадников свернули на узкую тропку, и кроны высоких лиственниц сомкнулись над ними, закрывая небо. Сразу сделалось темно, неуютно, страшно. Казалось, сотни враждебных глаз смотрят на тебя из густого подлеска, и вот-вот, вот сейчас кто-нибудь бросится на спину с рычанием, вонзит клыки… Или проще, прилетит стрела…
— Смотрите! — едущий впереди Гамильдэ-Ичен резко придержал коня. — Вон там, впереди!
— Что? Что? — заволновался Сухэ. — Что такое?
— Вон, на ветках.
Баурджин всмотрелся вперёд — на раскидистых ветвях какого-то дерева висели чёрные шёлковые полоски.
— Чёрный цвет… — встревоженно прошептал Гамильдэ-Ичен. — Цвет мрака, коварства, несчастья. Видно, здесь живёт какой-то злой духа. Нехорошее, гнусное место! Давайте лучше вернёмся!
Лет пять назад Баурджин, скорее всего, просто высмеял бы подобные детские суеверия — «поповские антинаучные сказки», однако за последнее время он привык доверять своим чувствам, а они прямо-таки требовали держаться подальше от этого места. В конце концов, есть и вторая тропа, не так далеко они и отъехали.
— Поворачиваем, — махнув рукой, распорядился нойон.
Парни облегчённо перевели дух, выбираясь назад со всей возможною скоростью. Впереди показался просвет, заголубело небо, вот она — дорожка…
Другая, дальняя тропка оказалась заметно лучше той, «злобной». Во-первых, не такая крутая, во-вторых — не такая тёмная, поскольку была куда шире.
— Ой, и тут! — изумлённо воскликнул Сухэ.
Да, и здесь, за изгибом тропы, на кустах можжевельника светились в солнечных лучах узкие шёлковые ленточки приятного ярко-голубого цвета, цвета верности и спокойствия.
— Ну, вот, — взглянув на ленточки, удовлетворённо кивнул Гамильдэ-Ичен. — Я ведь сразу говорил — надо именно здесь ехать!
Баурджин усмехнулся, поскольку точно помнил, что ничего подобного парень не утверждал, а как и все, склонился к той, первой тропке. Проезжая мимо кустов, нойон ухватил ленточку, протянул между пальцами… новая, гладкая, ничуть не выцветшая, видать, недавно повесили. Значит, тропою активно пользуются… ну, ещё бы, иначе б она давно уже заросла.
Ехали долго, может быть, час, а может, и два. Деревья то сгущались, так, что едва провести коня, то снова расходились, открывая широкий коридор радостно-золотистому солнечному свету. В светлых местах буйной порослью зеленел густой подлесок — можжевельник, шиповник, малина. На солнечных открытых полянках цвели синие колокольчики и незабудки, а в тенёчке — фиалки и иван-чай. Высокие — выше колен — заросли пастушьей сумки щекотали брюхо коней. В кустах и на ветках деревьев весело щебетали птицы.
Баурджин умиротворённо улыбался, любуясь лесной красотою, а вот его спутники — это было заметно — чувствовали себя скованно, настороженно, что и понятно — кругом не расстилалась привычная с детства степь.
— И всё равно, не очень-то хорошо здесь, — зябко передёрнул плечами Гамильдэ-Ичен. — Сумрачно и нет простора глазам.
— Подожди, — обернувшись, засмеялся нойон. — Выберемся к вершине — будет тебе простор.
И снова развилка. Тропа ветвилась — и кто знает, по какой повертке ехать?
— Конечно, по той! — хором произнесли парни.
Баурджин усмехнулся: «Ну, конечно, а как же — там, на берёзке, голубели ленточки».
— Видать, это хорошая, добрая тропа, — заулыбался Гамильдэ-Ичен. — По ней и поедем.
Нойон махнул рукой — в конце концов, почему бы и нет?
Свернули, поехали…
Тропинка постепенно сужалась, делалась круче, и вот уже кони шли с трудом. Пришлось спешиться, взять лошадей под уздцы. Высокие деревья сменились какими-то колючими развесистыми кустами, всё чаще попадались камни, и становилась реже трава. Баурджин чувствовал, как звенело в ушах и бешено колотилось сердце. Позади, тяжело дыша, поднимались парни. Нойон знал — они ни за что не попросят отдыха. А вообще-то пора бы и отдохнуть, устроив короткий привал. Вот хотя бы за теми кустами… нет, за тем большим серым камнем…
Впереди вдруг резко посветлело, и неожиданно для всех показалась вершина с одинокой корявой сосною. Путники радостно улыбнулись и прибавили шагу — наконец-то, ну, наконец-то, вот теперь и можно устроить отдых, пустив пастись лошадей.
— Коней лучше оставить здесь. — Баурджин кивнул на заросли высокой травы у большого чёрного валуна. — Нечего им делать на открытом месте. Да и нам не стоит идти туда шагом.
— Как — не стоит?
— Ползком, только ползком!
Вообще-то, заметить их от подножья горы или с вершин соседних сопок можно было бы только в хороший бинокль. Однако Баурджин помнил о великолепном зрении кочевников. Разглядят, никакого бинокля не надо.
Оставив Сухэ присматривать за лошадьми — да и так, на всякий случай, — Баурджин с Гамильдэ-Иченом подползли к сосне и, затаившись в корнях, подняли головы. Осмотрелись… Господи, от открывшейся панорамы просто захватило дух!
С вершины сопки открывался вид, наверное, километров на полсотни, а то и больше. Внизу, сколько хватало глаз, голубели леса, матово блестела серебристая лента реки, на излучинах которой белели маленькие кругляшки — гэры.
— Вон там — кочевье Хоттончога, — шепнул Гамильдэ-Ичен. — А вот там, чуть дальше — гэры Чэрэна Синие Усы…
Юноша замолчал, видать, вспомнил свою зазнобу — внучку Чэрэна, Боргэ.
— Гамильдэ, видишь во-он тот лесочек у чёрной скалы? — Баурджин показал рукою.
Парень кивнул:
— Вижу. Мы там чуть было не столкнулись с Чёрным Охотником и лазутчиком Барсэлуком, или, как его там…
— Игдорж Собака, — с усмешкой напомнил нойон. — Люди Джамухи стакнулись с разбойниками — натравливают их на роды, потом делают вид, что наводят порядок. Неплохо придумано — всем есть за что благодарить верховного хана.
— Смотри, нойон! — прижимаясь к земле, вдруг прошептал юноша. — Во-он, на соседней вершине.
Баурджин повернул голову и замер: на вершине соседней сопки, голой, поросшей лишь чахлыми кустиками, виднелся чёрный всадник на вороном коне.
— Кара-Мерген, — тихо произнёс Гамильдэ-Ичен. — Чёрный Охотник. Видать, замыслил какую-то пакость.
— Ты думаешь, это — Чёрный Охотник? — Баурджин с сомнением покачал головой. — Я бы не утверждал это с определённостью. Всякое может быть, не очень-то хорошо отсюда и видно. Мало ли вороных коней и чёрных тэрлэков?
Юноша упрямо сдвинул брови:
— Нет, князь. Вороных коней и в самом деле много, но вот чёрный тэрлэк может надеть только уж совсем плохой человек. Или, по крайней мере, тот, кто хочет, чтоб его боялись. Кара-Мерген! Точно он. Больше некому. Значит, и Барсэлук — Игдорж Собака — рыщет где-то поблизости. Что они задумали? Вот бы узнать… Хотя это, конечно, вряд ли возможно. Тогда, в урочище, нам удалось подслушать их разговор, потому что там эти черти никого не опасались — в кочевье Хоттончога мне сказали, что те места считаются нехорошими, проклятыми.
— То-то они себя там так спокойно чувствовали, — усмехнулся нойон, не отрывая взгляда от чёрного всадника. — Интересно, зачем столь открыто маячит?
— Может быть, подаёт кому-то знак?
— Может быть… Смотри-ка, скрылся…
— Да, спустился на тропинку… во-он… Послушай-ка, нойон, — Гамильдэ-Ичен встревоженно повысил голос, — мне кажется, я знаю, по какой тропе он поехал. По той самой, на которую чуть было не свернули мы! И свернули бы, если бы не чёрные ленточки.
— Думаю, Кара-Мерген — если это всё-таки он — охотно пользуется всякими проклятыми местами. Ему там спокойнее — меньше чужого народу.
Юноша зябко поёжился:
— Мне кажется, он и сам — порожденье зла! Что ты делаешь, нойон?
Баурджин раскладывал меж корнями сосны мелкие камни:
— Смотри, Гамильдэ. Вот это — кочевье Хоттончога, это — Чэрэна Синие Усы, а вот это — Хартойлонга. Вот ещё кочевья… Заметь, Гамильдэ, разными по цвету камешками я отмечаю кочевья враждебных родов.
— Так у тебя почти все получаются разные!
— Именно так оно и есть! Все враждебные. И вместе их соединяет страх — в первую очередь страх перед Темучином!
— Чего ж они его так боятся? — удивлённо присвистнул юноша. — Ведь наш хан никому не сделал зла. Ну, по крайней мере — ни за что ни про что. И все племена, что с миром переходят под его руку, сохраняют свою веру и свои пастбища. Даже и ещё получают!
Баурджин неожиданно вздохнул:
— Ты все верно говоришь, парень. И должен понимать — Джамуха для многих племён такой же хан, как для нас — Темучин, ничуть не менее важный. На него надеются, его поддерживают — и он, думаю, тоже не прочь раздать земли своим верным воинам. Только вот все хорошие земли — южнее, и они — наши. Поэтому рано или поздно Джамуха явится к нам с огнём и мечом. В степи должен быть один хан!
— Но, нойон…
— Знаю, о чём ты хочешь спросить, Гамильдэ. О Ван-хане, чьим верным вассалом является Темучин. Я повторюсь — в степи останется только один повелитель. И, думаю, это будет не старый Ван-хан.
— Однако пока Ван-хан и Темучин вместе!
— Да. Но не забывай, Джамуха тоже когда-то был верным другом Темучина. А что теперь?
Баурджин замолчал и, взяв сухую веточку, провёл линю меж камнями-кочевьями:
— Вот это — река, это дороги, это — лесные тропы. Хорошенько запоминай, Гамильдэ! Ты должен будешь суметь выложить такой же рисунок по первому же приказу Темучина. Не только выложить, но и объяснить.
— Я понимаю… — с минуту юноша пристально вглядывался в схему. Потом вдруг улыбнулся: — Знаешь, что, Баурджин-нойон?
— Что?
— Я бы здесь кое-что дополнил, — хитровато прищурился Гамильдэ-Ичен. — Вот, смотри — роды старого Хоттончога и Чэрэна Синие Усы обозначены у тебя камешками приблизительно одного и того же цвета, так?
— Ну, так, — нойон кивнул. — Они же — родственные роды.
— Да, родственные. Но по численности воинов — разные. Значит, род Хоттончога ты должен обозначить более крупным камнем. Или даже двумя.
— Молодец, Гамильдэ! — Баурджин со всей искренностью похвалил парня. Не забыл и себя — всё ж таки хорошо, что решил взять с собой умного и надёжного помощника.
— А ещё ты забыл отметить урочище, где обитает шайка Дикой Оэлун. Вот примерно здесь… И то место, где мы встретили Чёрного Охотника и Барсэлука… И во-он ту скалу… И тропинки…
Юноша деловито расчертил рисунок веткой и, шмыгнув носом, кивнул:
— Ну, вот — теперь всё это куда ближе к истине. Будем запоминать?
— Конечно… — Баурджин убрал упавшую на лоб чёлку. — Не знаю, звать ли Сухэ?
Гамильдэ-Ичен улыбнулся:
— Наш Алтансух, конечно, неплохой парень. Только вряд ли от него будет толк в таком сложном деле. Нет, это не для Сухэ!
— Я тоже так думаю, — согласился нойон.

После короткого отдыха путники перекусили вяленым мясом и, запив трапезу холодной водицей из бежавшего неподалёку ручья, спустились с сопки к реке, вдоль которой тянулась дорога. Вполне проезжая для лошадей, она была недоступна повозкам — то и дело приходилось взбираться на кручи, пересекать овраги и бурные, впадающие в реку ручьи.
— Смотрите-ка, а здесь ведь был мост! — поднимаясь по склону оврага, вдруг закричал Гамильдэ-Ичен. — Вон для него опоры — камни. А настил, верно, давно сгорел в очагах ближайших гэров.
— Сгорел, говоришь? — Баурджин внимательно осмотрел окрестности. Даже не поленился, проехался до ближних кустов и лесочка. В лесочке и обнаружил аккуратно сложенные стволы, можно даже сказать — балки. Ошкуренные, тёсанные квадратными сечением… Настил! Его просто сняли и до поры до времени спрятали, не очень и таясь. А ведь кто-то должен бы присматривать за этими балками — уж слишком открыто лежат…
Не успел нойон так подумать, как уже услышал:
— Стоять! Кто такие?
— Мы — странствующие сказители и музыканты! — оглядываясь по сторонам, с гордостью произнёс Баурджин. — Улигерчи, хогжимчи, хурчи. Народные и заслуженные артисты, широко известные от Гоби до Селенги! А вот ты кто такой? Покажись, не прячься!
— А я и не прячусь! Просто дожидаюсь своих. А, вот и они!
На излучине реки показались скачущие во весь опор всадники — человек десять. Положив руку на рукоять сабли, нойон успокаивающе улыбнулся:
— Так ты мне так и не сказал — кто вы? Из какого рода?
— Наш род — род Соболя! А вот какие вы музыканты, мы сейчас увидим!
— Сайн байна уу? Хорошо ли живете? — вытяну руки ладонями кверху, Баурджин-нойон вежливо приветствовал всадников. — Как провели весну? Все ли поголовье на месте?
— Сонин юу байнау? Какие новости? — подъехав ближе, вежливо поздоровался один из всадников, судя по затейливо вышитому тэрлэку — главный. Смуглолиций, с глазами-щёлочками, он невозмутимо рассматривал незнакомцев. Остальные настороженно держались позади, в любой момент готовые пустить в ход луки.
— Мы — странствующие музыканты, — снова пояснил нойон. — Поем, играем, читаем сказания — нас уже благодарили во многих кочевьях.
Всадник в расписном тэрлэке ещё больше прищурился, так что глаза его, и без того узкие, стали и вовсе почти не видны:
— Интересно, в чьих же кочевьях вы уже побывали?
Откуда-то из лесу — вероятно, спрыгнул с какого-нибудь дерева — выбежал босоногий мальчишка с перекинутым за плечи луком и, подскочив к десятнику, что-то ему зашептал, время от времени кивая на путников.
— Нас знают в кочевье старого Хоттончога, — тем временем пояснил Баурджин. — И в гэрах Чэрэна Синие Усы, и во многих других гэрах.
— Чэрэн Синие Усы? Хоттончог? — Десятник нахмурился. — Эти люди нам не друзья. И ещё… Зачем вы высматривали, где сложены доски для настила?
— Мы вовсе не доски высматривали, а малину или смородину — заварить чай, — обиженным голосом отозвался Гамильдэ-Ичен. — А настил ваш нам и вовсе ни к чему — повозок ведь у нас нет.
— Верно, нет, — ухмыльнулся воин. — Но я почём знаю, что у вас на уме? Может, вы — вражеские лазутчики? Уж извините, нам придётся связать вам руки — а в кочевье уж разберёмся, кто вы.
Десятник взмахнул рукою, и ряд воинов ощетинился стрелами. Двое из них, впрочем, тут же закинули луки за спины и, спешившись, сноровисто связали руки «сказителям». Сильно пахнуло не мытыми с рожденья телами — судя по всему, воины рода Соболя исповедовали чёрную шаманскую веру Бон.
— Хорошая сабля. — Десятник внимательно осмотрел снятый с Баурджина клинок. — Зачем она музыканту? Это же не хур и не бубен.
— Мы ходим везде, — спокойно возразил князь. — А в дороге случается всякое.

Обитатели кочевья — человек с полсотни, — молча столпившиеся на площадке перед главным гэром, настороженно наблюдали, как спешившиеся воины помогают спуститься с коней связанным пленникам.
— Кого поймал, Эттэнгэ? — выкрикнули из толпы.
Десятник, как выяснилось, был человеком вежливым и незаносчивым, поскольку выкрик не проигнорировал, а, повернувшись на голос, ответил вполне обстоятельно:
— Мы взяли их у настила. Говорят, что бродячие музыканты-сказители, но при них оружие, да и сами они весьма подозрительны. Я думаю, это разбойники с Чёрных гор, о которых нас предупреждали соседи.
— Разбойники? — вдруг возмутился Гамильдэ-Ичен. — Посмотрите-ка внимательней, добрые люди? Ну, разве мы похожи на разбойников? Они ж все — злобные упыри, а наши лица — посмотрите! — милы и приветливы!
В толпе засмеялись, и Баурджин по достоинству оценил придумку парня — где весёлый смех, там нет места ненависти, подозрительности и страху.
— Велите-ка развязать нам руки да дать хур! — засмеялся нойон. — И тогда вы увидите, какие мы разбойники. Споем вам длинную песню о весёлом арате. Небось слышали? Нет?! Ну, там ещё про то, как он ночью, хлебнув для храбрости арьки, пошёл к одной вдовушке, да, перепутав гэры, нарвался на старшую жену хана. Ну? Неужели не слышали?
— Нет, не слыхали!
В толпе явно оживились и повеселели, ну, прямо как в захудалом колхозе при виде рукописной афиши, извещающей о приезде артистов райфилармонии.
— Эй, Эттэнгэ! — послушались крики. — И правда, может, разрешишь им спеть? Посмотрим, какие они музыканты!
— Да ну вас, — десятник отмахнулся, — сначала доложу старейшине и шаману. Как решат — так и будет. Они не вернулись ещё?
— Нет. Вернулись бы — давно б здесь были.
— Жаль… — Десятник обернулся и, подозвав какого-то мальчишку, велел тому мчаться на пастбище.
Паренёк — чумазый босоногий оборвыш — ловко поймал бродившую у гэров лошадь и, вцепившись в гриву, быстро унёсся прочь.
Баурджин посмотрел на десятника:
— Ну а мы пока чего-нибудь вам расскажем, Эттэнгэй-гуай, если ты, правда, не возражаешь?
— Не возражает, не возражает, — закричали собравшиеся. — Эй, дуучи, спой нам, про что обещал. Или — про северных людоедов. Чтоб страшно было до жути!
— Спеть — это к ним, — нойон небрежно кивнул на своих связанных спутников, — а я вам не какой-нибудь там нищий певец, я — артист разговорного жанра, сказитель!
— Так рассказывай же, улигерчи! Надоело ждать!
— Ну, уж это как ваш участковый решит. — Баурджин оглянулся на десятника.
— А, рассказывайте! — почесав голову, махнул рукой тот. — Всё равно ждать. Только учтите — руки мы вам не развяжем.
— А как же играть?
— Не знаю, — усмехнулся воин. — Придумайте что-нибудь, на то вы и улигерчи-дуумчи.
— Что ж, делать нечего, — нойон посмотрел на парней. — Сейчас я начну сказание, а как притопну ногой, повторяйте хором последнее слово. Все поняли?
— Поняли. Повторим.
— Ну, что ж… Как говорится — с Богом!
Плохо было то, что убойная поэма Некрасова «Мороз, Красный нос» в данных конкретных условиях ну никак не годилась — обещано-то было нечто другое. А что — другое? Баурджин-Дубов долго не думал, взяв в качестве литературной основы выступления людоедку Эллочку Щукину из «Двенадцати стульев».
— В одном дальнем кочевье жила-была баба!
Нойон притопнул.
— Баба!!! — на два голоса в унисон выкрикнули Гамильдэ-Ичен и Сухэ.
— Не доила она коров…
— Коров!!!
— Не делала сыр долгими зимними вечерами…
— Вечерами!!!
— И даже овечью шерсть не пряла!
— Не пряла!!!
— Вот сучка! — возмущённо выкрикнул какой-то седобородый дед. — На кой ляд такая баба?
— Тихо ты, Харгимгийн, не мешай! Тебе-то уж точно уже никакой не надо!
Старик притих, и ободрённый первым успехом нойон продолжил сказание дальше:
— А все сидела, да смотрелась в медное зеркало!
— Зеркало!!!
— Любовалась собою.
— Собою!!!
— И все завидовала жене хана.
— Хана!!!
— Ханша пошьёт тэрлэк из шелка…
— Шелка!!!
— И она — из простого сукна.
— Сукна!!!
— А бедный муж её, простой арат, с утра до ночи работал!
— Работал!!!
— Пас на дальних пастбищах скот.
— Скот!!!
— А жена его упрекала — нет у меня расписного тэрлэка…
— Тэрлэка!!!
— Ожерелья жемчужного нет у меня.
— У меня!!!
— Плохой ты муж, парень!
— Парень!!!
Вдруг послушался топот копыт. Все повернулись и посмотрели в сторону быстро приближавшихся всадников. Первый испуг быстро сменился радостью.
— Хэй-гэй, наши! Вождь с шаманом скачут и пастухи. Эх, не дали дослушать…
Десятник Эттэнгэ приосанился и выехал на середину площади, к «артистам».
— У спрятанного настила задержаны трое подозрительных. Говорят, что сказители-музыканты.
— Музыкаты? — Старейшина, сморщенный смешной старичок с седыми прядями волос, выбивающимися из-под войлочной шапки, обрадованно уставился на задержанных. — Вот так послали боги! Как раз вовремя — случка прошла удачно!
— Случка прошла удачно! Удачно… удачно… — радостно зашептали в толпе.
— Да, удачно! — подбоченясь, ещё раз подтвердил старейшина. — Посему — сегодня вечером объявляю праздник. Верно, Голубой Дракон?
Тот, кого он назвал Голубым Драконом, смотрелся куда импозантней, да и вообще, выглядел, пожалуй, внушительнее всех. Смуглое горделивое лицо с орлиным носом, упрямо выпяченный подбородок, брови вразлёт, длинные волосы, чёрные как смоль. Сам мускулистый, поджарый. Красавец мужчина, что и говорить. Этакий индеец. Глаза ничуть не узкие — большие, тёмные, внимательные, а вместо шапки — зубастый череп птеродактиля, выкрашенный голубой краской. Ну, правильно — Голубой Дракон. Голубой — цвет вечности, верности и спокойствия. Странный цвет для шамана, колдуну бы больше пошёл чёрный. Это ведь шаман, кто же ещё-то? В такой-то шапке! Да и на шее — ожерелье из змеиных голов. Красивое… видать, этот шаман большой модник… и разбиватель женских сердец, право слово, ишь как посматривают на него местные молодайки! Словно кошки на сметану.
— О, великий вождь Корконжи, — спешившись, шаман подошёл к старейшине. — Позволь сказать слово?
Старейшина махнул рукой:
— Говори, Гырынчак-гуай. Всегда рад тебя слушать.
— Эти люди… — шаман обвёл пленников подозрительным взглядом. — Они называют себя сказителями? Что ж, может быть, это и так. Но, разве сказитель не может быть разбойником или чьим-нибудь соглядатаем?
Баурджин поморщился — шаману нельзя было отказать в логике.
— И что ты предлагаешь, Гырынчак? Отменить праздник?
— Зачем? — Голубой Дракон исподлобья взглянул на притихших обитателей кочевья. — У вас будет сегодня праздник, люди! Раз его обещал великий вождь Корконжи, да хранят его боги. Только сперва пусть зубы дракона, — он торжественно дотронулся до «драконьего» черепа, — скажут нам — кто эти люди на самом деле? Эттэнгэ-гуай, пусть они по очереди войдут в гэр вождя. Сначала — этот. — Палец шамана упёрся в грудь Баурджина. — И не забудьте принести хворост для священных костров.

Глава 8 
Красные повязки Голубой Дракон 
Лето 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

Кого можно победить,
Того и победили…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Чёрный смолистый дым от священных костров, разложенных перед гэром старейшины, поднимался высоко в небо. Двое молодых парней — помощники шамана — с разрисованными обнажёнными торсами, гремя погремушками, громко выкрикивали заклинания — прогоняли чёрные замыслы чужаков.
Девять раз Баурджин обошёл каждый из костров, затем был тщательно обкурен головешками и уже после этого наконец-то допущен в гэр. Войдя, поклонился:
— Мир вашему дому!
— А, улигерчи! — Старейшина Корконжи обрадованно потёр руки. — Ну-ка расскажи нам что-нибудь!
— Вот именно, расскажи, — усмехнулся шаман. Сняв с головы череп птеродактиля, он сидел на белой кошме рядом с хозяином гэра. — Только не что-нибудь, а то, что мы спросим. Откуда ты и твои люди?
— Мы явились с юга. — Нойон молитвенно сложил руки. — Явились с миром, чтобы…
— Юг — понятие растяжимое, — холодно перебил шаман. — Есть юг — Гоби, юг — тангутские степи, царство Цзин — тоже юг, и также юг — озеро Буир-Нур и кочевья у берегов Керулена. Кочевья Темучина. Так, значит, вы оттуда пришли?
Баурджин на миг опустил глаза — шаману нельзя было отказать в логике — умный, чёрт.
— Да, мы были и в кочевьях Темучина. Читали сказания, пели. Но гэры моих спутников остались далеко к югу от Керулена, в Гоби, на границе тангутских земель. Я ж был рождён в Баласагуне.
— Ого! — Шаман перевёл взгляд на старейшину и пояснил. — Город Баласагун, уважаемый Корконжи, расположен очень далеко на закате солнца, в землях кара-киданей, на пути в Хорезм и кипчакские степи.
— Говоришь, это очень далеко, Гырынчак-гуай? — с глуповатой улыбкой переспросил старейшина. — Всегда интересно послушать о далёких странах.
Шаман улыбнулся:
— Думаю, наш гость расскажет об этом чуть позже. А сейчас пускай говорит о том, что к нам ближе — о пути от Керулена к нам. С кем встречались, где ночевали, что делали? А?
Нехороший был взгляд у этого Гырынчака — прямо не шаман, а смершевец, допрашивающий подозреваемого в работе на немецкую разведку.
— Многих хороших людей, дававших нам кров и приют, я уже и не упомню, — уклончиво отвечал Баурджин. — Но что смогу, конечно же, расскажу…
Он вновь опустил глаза, припоминая, что можно рассказывать, а что — было бы нежелательно. Что никак не вязалось бы с обликом странствующих музыкантов. Например — то, что они не так давно были купцами. Сегодня — купцы, завтра — музыканты… Странно! Это явно насторожит допрашивающего. Не старейшину — шамана, он у них тут, похоже, за орган контрразведки работает.
— Мы ещё не добрались до Аргуни, когда на нас напали разбойники, — осторожно начал нойон. — Отобрали лошадей, повозки. Слава богам, нам удалось бежать.
— Бежать… — задумчиво повторил Гырынчак и, прищурив глаза, быстро спросил: — Откуда у вас лошади?
— Нам их подарил некий Хоттончог-гуай из рода, что кочует неподалёку от вас.
— Знаю. Хоттончог — наш враг!
— А мы тут при чём? — искренне удивился нойон. — Мы совсем посторонние люди, вовсе не желающие участвовать в ваших распрях.
— Хорошо. Где вы были до Хоттончога?
— В кочевье Чэрэна Синие Усы.
— И с ним мы не дружим.
— Хм, интересно. — Баурджин негромко хохотнул. — Всех своих соседей, я смотрю, вы не жалуете. Однако кочуете рядом. А ведь кроме здешних сопок есть ещё и бескрайние степи, куда вы могли бы вполне свободно откочевать!
— Ха, Гырынчак! — вдруг воскликнул старейшина. — Этот чужеземец говорит в точности так, как ты!
— Он слишком много говорит, Корконжи-гуай, — шаман недовольно нахмурился, — и большей частью вовсе не то, что я хотел бы услышать.
Нойон поднял голову:
— Так ты, уважаемый Гырынчак, не ходи вокруг да около, а задай конкретный вопрос — на него и получишь ответ. Ты, верно, думаешь — мы лазутчики Темучина? Так вот — нет. И я могу это доказать!
— Я не нуждаюсь в твоих доказательствах, — надменно усмехнулся шаман. — Поверь, я и сам могу придумать таковых сколько угодно. Скажи мне, откуда эта вещь? — Он внезапно похлопал по голубому черепу птеродактиля, лежащему на кошме рядом.
— Из Гоби, разумеется. — Нойон усмехнулся — о кладбищах динозавров он узнал ещё в тридцать девятом, рассказывали на политинформациях, было дело.
— А видел ли ты разрисованные древним народом скалы? — не отставал Гырынчак. — Что на них нарисовано?
— Разные диковинные звери, птицы. Даже слоны, кажется. Слон — это…
— Мы знаем, что такое слон.
— Повтори ещё раз — в чьих кочевьях вы были?
Баурджин быстро повторил и был уверен — нигде не ошибся. Потом добросовестно описал путь — горные тропинки, скалы, леса. Даже набросал словесные портреты тех, с кем встречался — старого Хоттончога, Чэрэна Синие Усы, Дикой Оэлун…
— Ах, Оэлун, разбойница. — Шаман и старейшина переглянулись. — Похоже, ты её хорошо знаешь, улигерчи. Слишком хорошо… Пожалуй, не хуже, чем Кара-Мергена и красные повязки, а?
Вот этим вопросом нойон был ошарашен.
Кара-Мерген, Чёрный Охотник… И с чего это шаман расспрашивает про него? И ещё какие-то красные повязки…
— А с чего бы я должен его знать? Нет, конечно, о Кара-Мергене я слышал — о нём много болтают в кочевьях, но лично никогда не встречал.
— Не встречал так не встречал, — неожиданно согласился шаман. — Ты бывалый человек, улигерчи. Много где был, много чего видел…
Шаман повернулся к старейшине:
— Вели воинам отвести этого к старому кедру. Пусть дожидается остальных.
— Но народу обещан праздник, — несмело возразил вождь. — Боюсь, будет много недовольных.
Голубой Дракон задумчиво постучал костяшками пальцев по черепу птеродактиля:
— Ты, как всегда, прав, Корконжи-гуай. Наш народ — трудолюбив и послушен и, конечно же, заслужил праздника. Что ж, думаю, ты, улигерчи, — он посмотрел на Баурджина, — с удовольствием повеселишь людей в нашем кочевье. А сейчас можешь идти. Немного отдохни, подкрепись, пока мы будем беседовать с остальными музыкантами. Мои люди проводят тебя.
Небрежно махнув рукой, Гырынчак вопросительно взглянул на старейшину. Тот кивнул, и шаман громко хлопнул в ладоши:
— Умбарк! Кэкчэгэн!
В гэр поспешно вошли двое молодых парней — тех самых, с разрисованными торсами и погремушками.
— Проводите улигерчи в гостевой гэр! — негромко приказал шаман и, повернув голову, улыбнулся пленнику: — До встречи.
— До встречи, — поднявшись на ноги, Баурджин оглянулся уже на пороге. — А руки мне, что, так и не развяжете?
— Развяжем… Шагай, шагай…
Пожав плечами, нойон вышел из гэра, краем уха услыхав жёсткий наказ парням:
— Глаз не спускать! Отвечаете своими хребтами.
Выскочив из юрты, словно ошпаренные, помощники шамана подскочили к пленнику — или к гостю? Нет, скорее всё-таки — к пленнику:
— Следуй за нами, улигерчи! Руки мы тебе развяжем чуть позже.
— Что ж, — оглянувшись, нойон ободряюще подмигнул своим, а затем сразу же перевёл взгляд на полуголых стражей. — Не пойму, и что вы нас допрашиваете? Мы — бедные музыканты, об этом все знают. И Чэрэн Синие Усы, и Хоттончог, и Дикая Оэлун…
Гамильдэ-Ичен улыбнулся краем губ — понял. А вот что касается Сухэ… С Сухэ было сложнее. Мог что-нибудь и не то сказать, ляпнуть сдуру. Ладно, будем надеяться… Ещё раз оглянувшись, Баурджин увидел, как один из четырёх воинов, охранявших пленников, подвёл Гамильдэ-Ичена к очистительным кострам.
Гостевой гэр оказался небольшой юртой из серого войлока, украшенного тёмно-синим орнаментом. Внутри было довольно уютно. Все чистенько, аккуратно, на низеньком столике — чаша с кумысом, лепёшки и вяленое мясо — борц, расшитые подушечки на кошме. Вообще, чувствовалась женская рука…
— Садись, улигерчи. Ешь.
Парни уселись рядом. Один из них ловко развязал пленнику руки.
Баурджин улыбнулся:
— Надеюсь, моих спутников тоже покормят?
Стражи ничего не ответили, так и сидели статуями — видать, запрещено было говорить. Ну, не хотят разговаривать — не надо. Неплохо и в тишине посидеть, попить кумыс, подумать… Гамильдэ-Ичен… этот скажет все, как надо. Умный парнишка. А вот Сухэ… Здешний шаман не дурак, далеко не дурак. Кажется, старейшина в этом роду лишь чисто номинальная фигура, всеми делами заправляет шаман, Гырынчак Голубой Дракон. Ишь как помощников своих выдрессировал — сидят, не шелохнутся. И не отводят от невольного гостя глаз. Что ж, смотрите… Однако надо думать. Вот, этот Голубой Дракон… По сути, сейчас он, как смершевец, контрразведчик. И ведёт себя соответственно. А как бы он сам, Иван Ильич Дубов, поступил в подобной ситуации году в сорок четвертом-сорок пятом где-нибудь в Восточной Пруссии? Трое подозрительных — все, как на подбор, сильные молодые парни. Говорят, что артисты… Поверил бы? Ну да, как же! Артисты… Погорелого театра! Проверять, проверять и проверять — вот что. А если некогда толком проверить? Если, скажем, завтра — наступление, а эти взяты в расположении наших частей? И что в этой ситуации делать? Ежу понятно — если и не расстрелять, так изолировать. Так сказать, до более спокойных времён. А если негде изолировать или — невозможно в силу каких-либо причин? Да-а… грустно…
Постойте-ка! Ведь шаман с вождём, кажется, договорились о том, что концерт состоится при любом раскладе. Правда, можно не сомневаться — охранять заезжих артистов будут качественно, не сбежишь. Значит, во время концерта нужно что-то придумать, как-то выкрутиться, иначе потом времени может просто не быть. Потом вообще ничего может не быть — как говорится, нет человека — нет и проблемы.
Снаружи послышались шаги, и в гэр ввели Гамильдэ-Ичена. Юноша был не очень изнурён допросом и выглядел вполне довольным, даже можно сказать, весёлым.
— Ох, поедим! — усевшись на кошму, он потёр руки. — Что тут у них — борц? А варёной баранины нету?
— Не разговаривать! — грозно предупредил один из воинов.
Охранники Гамильэ тоже остались в гэре. Шаман, похоже, не любил неожиданностей и предпочитал хорошенько перестраховаться. Итак, двое на четверых — если рассуждать в таком плане. Вооружение: у воинов — сабли, ножи. У помощников шамана — длинные кинжалы. Эх, не развернуться в гэре… Да и надобно дождаться Сухэ, не бросать же.
Сухэ не пришёл. Заглянувший в юрту воин просто жестом позвал всех наружу. Выйдя из гэра, вся процессия в лице невольных гостей и их стражей направилась к центральной площади кочевья, где, с милостивого разрешения старейшины и шамана, был продолжен столь удачно начатый концерт. Правда, на этот раз больше всех выступал Гамильдэ-Ичен: читал с выражением свою любовную поэму, играл на хуре, пел…
— Про что спрашивали? — улучив момент, шёпотом поинтересовался Баурджин у Сухэ. — Что ты им рассказал?
— Про все кочевья, — юноша улыбнулся, — Гамильдэ-Ичен сказал — можно.
— И про нашу торговлишку рассказал?
— Нет. Про торговлю они не спрашивали. Спрашивали про какие-то красные повязки.
Перехватив подозрительный взгляд шамана, нойон громко забил в бубен.

Своё знамя, что видно издалека, я окропил,
В свой звонко рокочущий барабан, покрытый кожей
Чёрного быка, я ударил!

— покончив с любовной лирикой, Гамильдэ-Ичен перешёл на более героический репертуар. Героический, но в данной ситуации не совсем верный в политическом плане — в песне повествовалось о приключениях Темучина в компании Джамухи — тогда ещё лучших друзей. Впрочем, народец в кочевье собрался насквозь аполитичный, так что и эта сомнительная песнь ничего, прокатывала.
Баурджин пристально поглядывал вокруг, отмечая и надменный взгляд шамана, и вооружённых воинов, маячивших шагах в пяти от «артистов». Вот ухмыльнулся. Вот обернулся. Вот шепнул что-то старейшине. Тот махнул рукой — и несколько воинов побежали к лошадям, а стражи придвинулись вплотную к импровизированной сцене.
Ой, не нравилась нойону вся эта суета! Не решил ли шаман избавиться от всех возможных проблем по старому доброму принципу — нет человека, нет и проблемы? Грубо говоря — расстреляют подозрительных артистов сразу после концерта… вернее, умертвят каким-нибудь дешёвым и быстрым способом типа переломления спинного хребта — как тут было принято. Значит, нужно попытаться бежать. То есть нет, не нужно пытаться. Просто — бежать, а там уж как Бог даст. Предупредить своих…
Передав бубен Сухэ, Баурджин, дождавшись паузы, подошёл к Гамильдэ-Ичену:
— Теперь позволь мне…
— Это — последняя песнь! — взяв нойона под локоть, негромко произнёс один из стражей. — Старейшина сказал — заканчивать, уже поздно.
Баурджин кивнул — уж, конечно, поздно. Вождь — а вернее, шаман — торопится сделать дела до наступления темноты. Что за дела? Если б что хорошее — например, пир горой — так никакая бы темнота не помешала. Значит… Ладно, хорошо…
Нойон посмотрел в небо — золотое солнце клонилось за сопки, до его захода, по всем прикидкам, оставалось часа полтора-два. Много! Слишком много. Столько выступать не дадут.
Ладно…
Пожав плечами, Баурджин выставил ногу вперёд и, важно заложив руки за спину, произнёс с неким даже пафосом, с коим конферансье с летних провинциальных сцен любили объявлять куплетистов или женщин-змей.
— Товарищи! А сейчас — последний номер нашего шефского концерта. Короткая песнь — уртын дуу — о страшных разбойниках.
Услыхав про разбойников, народ оживился.
— Автор музыки, слов и исполнитель — ваш покорный слуга! — Баурджин поклонился все с тем же дешёвым провинциальным шиком. — Аккомпаниаторы — благороднейшие музыканты, — поворачиваясь, нойон обвёл рукою ребят и жестом показал пальцем на своё ухо — мол, слушайте.
— Песня называется просто — «Что было, то и было». Пожалуйста, господа…
Баурджин откашлялся и приступил к… Гм-гм… собственно, пением это вряд ли можно было бы назвать, скорее — просто речитатив под звяканье хура и глухие удары бубна.
Так сказать, вступительную часть предложенного почтеннейшей публике произведения нойон изложил очень кратко — буквально в двух словах, быстро перейдя к развязке:

И вот враги схватили их,
И привели в своё логово.
Табуны лошадей там махали хвостами,
Тысячи женщин стенали,
И много ещё было всякого богатства.
И вождь разбойный решил убить героев!

В этом месте Баурджин повысил голос:

Окружённых воинами, их повели к реке,
К старому кедру,
А солнце ещё не скрылось, светило.
И, не дожидаясь, вдруг рванулись в побег
все разом герои!
В разные стороны, вождь их — к реке,
кто-то — к горам,
А кто-то — и к лесу.
Встретиться же договорились на той горе,
Где когда-то сидели,
И ждать там два дня и две ночи…
Все!

Закончив песнь, Баурджин поклонился.
Сзади подошли воины:
— Идите за нами!
— Да-да…

Их привели на сопку, к старому, росшему над обрывом кедру. Безлюдное оказалось местечко и какое-то на редкость угрюмое. Внизу шумела река, слева и справа высились сопки, покрытые густым смешанным лесом. Впереди, на белом коне, в зубастом шлеме, ехал шаман. За ним двигались пленники со связанными за спиной руками, а уж затем — вооружённые саблями и луками воины.
Баурджин глянул на реку. А ведь, пожалуй, можно было уйти! Нырнуть, выплыть на той стороне. Эх, жаль напарники плавать не умеют. Да и руки связаны — плохо.
— Гырынчак-гуай, — почтительно обратился нойон. — Нельзя ли развязать руки? Хочу вам нарисовать кое-что. Вот здесь, на земле, веткой.
— Нарисовать? — тут же обернулся шаман. — И что же?
— Путь к логову разбойничьей шайки!
Гырынчак презрительно прищурился:
— А, я так и знал! Развяжите ему руки.
— И моим спутникам. Будут помогать, а как же!
Шаман кивнул:
— Развяжите. Раньше не могли признаться? Ну, уж теперь все от вас зависит — что вы там нарисуете-расскажете.
— А то…
Баурджин нагнулся за веткой. Вот сейчас… Выпрямиться, оттолкнув в сторону воина… Побежать, броситься в реку… И-и-и…
Странный свист раздался вдруг над головою. Стоявший рядом воин схватился за грудь и грузно повалился навзничь. За ним второй…
Стрелы!!!
— Ложи-и-и-сь! — спрыгивая с коня, громко закричал шаман. — Прячьтесь за камнями!
Мог бы и не говорить. Все сразу же так и сделали, только Сухэ замешкался, едва не схлопотав стрелу, и Баурджину пришлось утащить парня за руку:
— Голову пригни, чудо!
— Кто бы это мог быть? — хлопал глазами Сухэ. — Как вовремя появились здесь эти воины! Это наши друзья, нойон!
— Остынь, парень. — Баурджин скривился, слушая, как свистят над головой стрелы. — Здесь у нас нет и не может быть, никаких друзей. Только враги.
Ага, вот они показались за деревьями — желтолицые всадники с раскосыми глазами и красными повязками на головах. Так вот про какие повязки столь дотошно расспрашивал Голубой Дракон! Довольно много, десятка полтора. Лучники впереди — спешенные. Вот ещё залп, ещё…
Снова засвистели стрелы. А затем в дело вступили всадники.
— Вставайте! — громко закричал шаман и, выхватив у одного из убитых воинов саблю, взлетел в седло.
За ним последовали все оставшиеся в живых.
— Бейтесь смело, воины! — взмахнув саблей, воодушевляющее закричал шаман. — Не пропустите их к гэрам!
Копыта коней взрыхлили сухую землю. Раздался звон сабель. Рванувшись в бой, захрипели лошади, послышались стоны упавших. Оправдывая своё прозвище, Голубой Дракон бился сразу с двумя врагами, тесня то одного, то другого. Красивая схватка, жаль, некогда смотреть.
— Бежим, нойон? — повернув голову, воскликнул Сухэ.
Баурджин посмотрел в сторону леса и заметил за деревьями нескольких человек — засаду.
— Нет, не бежим. Похоже, эти парни сначала делают, а потом думают.
Над головой нойона снова просвистела стрела — стреляли из леса.
— Если они передвинутся чуть левее… — взволнованно шепнул Гамильдэ-Ичен.
— То перестреляют нас здесь, как зайцев! — закончив его мысль, Баурджин махнул рукой. — Хватаем оружие убитых — и в гущу боя.
Оба юноши кивнули. Да, пожалуй, это единственное, что сейчас оставалось делать. Первым подал пример нойон — выскочив из-за камня, прижался к земле, пополз, вытянул руку и, ухватив валявшуюся рядом с убитым воином саблю, пригнувшись, бросился к оставшимся без всадников лошадям. Оп! Вскочил в седло, обернулся — Гамильдэ-Ичен и Сухэ уже успели вооружиться копьям и луком. Слава Богу, кажется, стрелы ни в кого из них не попали. Да красные повязки и не стреляли теперь, опасаясь поразить своих.
— Хэй-гэй! Хур-ра-а-а-а!!! — размахивая саблей, Баурджин кометой врезался в схватку, благо враги легко определялись по красным повязкам на лбах.
Удар! Отбив… Искры!
И злобный, полный лютой ненависти взгляд.
А получай! Ещё удар… Налево! Направо! Прямо!
Враги были везде — приходилось крутиться.
Удар! Удар! Удар!
Нойон с неожиданным удовольствием почувствовал, как послушно лежит в руке тяжёлая сабля. Хорошее оружие. Почти не надо прилагать силу, замахиваться — только работать кистью.
Оп…
Конь одного из противников лягнул лошадь Баурджина в бок, навалился грудью, едва не опрокинув. Удерживаясь в седле, нойон отбил направленный в его шею удар и пригнулся, пропуская над головой секиру. Этого ещё не хватало! Если они сейчас поразят коня…
Так и случилось!
Оглушённая лошадь упала на колени, и Баурджин кубарем вылетел из седла. Почувствовав землю, тут же вскочил на ноги, держа перед собою саблю. Скверные дела! Если эти двое сейчас бросятся на него…
А похоже, это и произошло бы, если б…
Если б не Голубой Дракон!
Вот уж, поистине… Как видно, справившись с наседавшими на него врагами, шаман решительно налетел на прочих. С ходу опрокинув лошадь одного, тут же подскочил к другому. Взвил коня на дыбы, взмахнул саблей… Вражина тоже оказался не лыком шит — принял удар достойно. Зазвенели сабли, хрипя, закружили лошади.
Остальные воины из рода старейшины Корконжи, оправившись от первого натиска, бились вполне уверенно, сдерживая врагов у подножия кедра. Туда же, как быстро определил Баурджин, подались и Сухэ с Гамильдэ-Иченом. И лишними они там не были!
Однако!
Враг, сбитый вместе с лошадью лихим наскоком шамана, подхватив выроненную саблю, пешим подскочил к Баурджину и с ходу нанёс удар. Бил лихо, с оттяжкой, закручивая клинок. Если б нойон не знал этой хитрости — остался бы без оружия. А вот ещё один хитрый удар — сильный и вроде бы направленный в шею — если такой отбить, умело направленный изгиб клинка ударит в бок. Не надо отбивать с силой… Вот так…
Разгадав хитрость соперника, Баурджин, увлекая врага, резко отскочил влево. Опытный боец, конечно же, сразу догадается, что вот сейчас последует выпад и колющий удар справа. Ага! Ишь как он подобрался, разбойная морда! Верно, замыслил какую-то пакость…
А мы не пойдём вправо!
Живо перехватив саблю левой рукой, нойон нанёс низкий разящий удар, повернув клинок параллельно земле.
Ага!!! Враг захромал, заругался. Эх, если б не его панцирь из прочной бычьей кожи! Впрочем, чёрт с ним, с панцирем. Теперь быстро — удар в другую ногу. Ага! Есть!
Резким выпадом Баурджин пронзил остриём клинка вражий гутал. Разбойник упал на колени, и нойон выбил у него саблю. А вот завершать бой эффектным ударом по вражеской шее не стал. Соперник пока не опасен — зачем зря убивать. Тем более здесь, кажется, ещё есть с кем сражаться.
Бой продолжался, но теперь основная тяжесть его переместилась к кедру, где в рядах воинов Корконжи бились Гамильдэ-Ичен и Сухэ. Судя по трупам врагов, сражались достойно.
— Хэй-гэй!!! — с победным кличем Гырынчак Голубой Дракон метнулся на окруживших кедр врагов. Ну, точно — птеродактиль спикировал.
Посмотрев вокруг, Баурджин подобрал валявшуюся рядом секиру, всмотрелся… примерился… и, размахнувшись, метнул её в одного из оставшихся врагов, неловко повернувшегося боком. Перевернувшись в воздухе, секира ударила разбойника обухом в шлем. Шлем глухо звякнул, и вражина, словно сжатый серпом колос, рухнул наземь, к удивлению сражавшегося с ним воина.
— Хэй-гэй! — Нойон помахал рукой.
Воин хлопнул глазами:
— Улигерчи?!
Баурджин показал рукой на продолжающуюся схватку.
— Скорее к дубу! — воодушевлённо закричал воин.
— Нет, постой, — придержал его нойон. — В лес! Пройдём во-он той кручей. Там засели лучники.
Сразу осознав всю опасность, грозившую соратникам после победного завершения схватки, воин кивнул и, сунув саблю в ножны, первым бросился к круче. За ним, оглядываясь, как бы не пустил стрелу какой-нибудь раненый чёрт, побежал Баурджин.
Вот и круча! Обрыв. Под ним журчит река. Камни. Узкий карниз, какие-то мелкие колючие кусточки…
Воин осторожно спустился на карниз и двинулся, прижимаясь спиной к обрыву. Нойон — следом. Только прижимался не спиной — грудью. И хорошо видел то, за что можно ухватиться, — углубления, кустики, торчащие камни и корни.
Идущий впереди вдруг споткнулся и начал съезжать вниз.
— Держись!
Ухватившись за корень, нойон протянул ему руку. Молодой парень. Кажется, один из помощников шамана. Ну да — голый разрисованный торс лоснился от пота. Левое плечо в крови — видать, уже досталось.
— Тихо! Не делай резких движений…
Пядь за пядью, Баурджин вытягивал воина так осторожно, как удаляют впившегося под кожу клеща. Чуть потянуть… переждать… потянуть… выждать…
Лишь бы только корни не подвели, не оборвались…
Да вроде бы не трещат.
Ещё потянуть… Ага! Воин поставил ногу на карниз. Отдышался:
— Спасибо, улигерчи.
— Не за что!
Пройдя по карнизу, они выбрались на дальнюю сторону обрыва, к лесу. Переглянувшись, упали в траву, поползли и, добравшись до папоротников, осторожно подняли головы.
— Вон они, — кивая вперёд, шепнул воин. — Лежат.
Лучников оказалось трое, все неподвижно застыли под ёлками. У каждого под рукой — лук.
Однако какое самообладание! Лежат, не шелохнутся. Редкостная выдержка, учитывая то, что совсем рядом располагается большой муравейник…
— О, великий Тэнгри! — вдруг произнёс воин. — Они же мёртвые!
Нойон присмотрелся: и в самом деле — в спине каждого торчала стрела.

Глава 9 
Курултай 
Лето 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

Сделаю я так,
Чтобы днём глаза увидели,
Чтобы ночью уши слышали!
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Их взяли сразу же. Баурджин и его спутники не успели отъехать от кочевья рода Соболя и нескольких полётов стрелы, как вдруг за скалами увидели воинов. Довольно большой отряд, численностью сотни в две сабель. Передовой десяток расположился на самой дороге — будто специально ждали… будто знали.
— Эх, делать нечего, — молодой нойон покачал головой и растянул губы в улыбке, — поедем-ка поздороваемся, парни.
— Да, — уныло кивнул Гамильдэ-Ичен. — Странно, что и дружок наш на этот раз не предупредил. Ну, тот, что привязывал ленточки… и перебил меткими стрелами всю вражью засаду.
— Не предупредил? — придержав коня, Баурджин вдруг кивнул на кусты шиповника, росшие вокруг скалы. На одной из веток трепетала на ветру чёрная шёлковая ленточка. — Как раз и предупредил. Это просто мы такие слепые.
Гамильдэ-Ичен вздохнул:
— Всё равно бы не успели уйти, верно, Сухэ?
Ничего не ответив, Сухэ лишь вздохнул — скорее всего, согласился.
— Смотрите, они и сзади, — оглянувшись, негромко произнёс нойон. — Попались птички. Ладно, подъедем ближе, подумаем, что будем делать. В конце концов — хур и бубен при нас, а странствующие музыканты — везде желанные гости. Талант не пропьёшь!
Подъехав ближе, Баурджин и его спутники приветствовали неизвестных всадников учтивыми полупоклонами:
— Сонин юу байнау? Какие новости?
— Вы — те самые хогжимчи-музыканты, про которых судачат все окрестные гэры? — вместо приветствия поинтересовался один из воинов, судя по всему — десятник: немолодой, с коричневым морщинистым лицом, похожим на подошву верблюда, и перебитым носом.
— О, да, — услыхав вопрос, важно приосанился Баурджин. — Мы — они и есть. Те самые.
— Следуйте за нами, хогжимчи. — Десятник махнул рукой и заворотил коня. Впрочем, тут же обернулся: — Я вижу, вы при саблях? Не советую пускать в ход.
— Что ты, что ты, уважаемый! Даже и не думаем.
В окружении молчаливых воинов в панцирях из дублёных бычьих кож, хогжимчи направились к основным силам… гм-гм… врагов? Нет, воины не проявляли особой враждебности, впрочем, как и дружелюбия. Проехав мимо тяжёлой конницы, десятник спешился и жестом приказал невольным гостям сделать то же самое, после чего повёл их в берёзовую рощицу, живописно кудрявившуюся кронами неподалёку. У рощицы, на небольшой полянке, был разбит походный шатёр из чёрного войлока, цвета, традиционно считавшегося у кочевников нехорошим. Перед шатром горели очистительные костры, вокруг которых вслед за десятником и сопровождавшими его воинами Баурджин с компанией обошли ровно девять раз, после чего им было приказало ждать.
Десятник скрылся в шатре и, немного погодя, вышел, сразу же ткнув пальцем в грудь Баурджина:
— Ты — старший хогжимчи?
— Допустим, я, — пожал плечами нойон.
— Тогда заходи первый, — воин кивнул на шатёр, — там тебя ждут.
— Ждут?! Интересно, кто же?
— Увидишь. — В усмешке, промелькнувшей на тонких губах десятника, Баурджин не заметил ничего ободряющего.
— Саблю! — Воин протянул руку, и нойон, отцепив от пояса ножны, передал их ему, после чего откинул полог шатра.
Внутри тускло горел светильник, пахло курдючным жиром и какими-то сладковатыми благовониями. С непривычки закашлявшись, Баурджин протёр глаза… и, разглядев сидевшего на кошме человека, закашлял снова. Хозяином шатра оказался сам Кара-Мерген, Чёрный Охотник, о чём, наверное, можно было бы догадаться и раньше.
— Ты — музыкант? — жестом пригласив сесть, осведомился хозяин шатра.
Невысокий, но крепкий и жилистый, с жёлтым лицом и узкими пронзительно чёрными глазами, он походил скорее на татарина или тангута, нежели на обитателя северных монгольских сопок. Над правой бровью — белёсый шрам. Ага! И меч самурая — вот он, в изголовье! Короткий офицерский меч… Честно говоря, так себе меч — фабричный. Да, похоже, и владелец относился к этой вещице без особого почтения, видно сразу — сняв, небрежно бросил куда ни попадя. А если попробовать дотяну… А смысл? То-то и оно, что никакого.
Кара-Мерген вдруг усмехнулся:
— Не понимаю, как может быть музыкантом глухой?
А ведь он точно не местный, южанин. Слишком растягивает слова — именно так говорят на юге, в Гоби, и в тангутских степях.
— Я не совсем музыкант, — негромко промолвил нойон. — Скорее улигерчи — сказитель.
— Замечательно! — Чёрный Охотник явно обрадовался. — Сказители — это как раз то, что нужно.
— Кому нужно? И что?
— Не спеши — замёрзнешь, улигерчи, — надменно хохотнул Кара-Мерген. — И не задавай лишних вопросов, ты получишь вполне достаточные пояснения. В общем, дело несложное…

Примерно через час Баурджин покинул чёрный шатёр и, подойдя к своим, натянуто улыбнулся:
— Дальше едем с ними.
— Хорошо, едем. — Гамильдэ-Ичен вскинул глаза. — Только хотелось бы поточнее узнать, что это за люди?
— Догадайся.
— Джамухи? Вижу, что угадал. Ну, кому тут ещё быть-то?
Пристроившись позади главных сил сотни, «господа артисты» — куда деваться? — поехали следом. Не своею, конечно, волей, но… утешало одно — направлялись они, по всей видимости, в очень нужном для порученного дела направлении — в стан Джамухи!
А предложенное — точнее, навязанное — Чёрным Охотником дело и впрямь оказалось не таким уж и сложным. Просто нужно было сочинять и распространять всяческие гнусности о Темучине и его людях — как в стихах, так и в прозе. Поездить по кочевьям, так сказать, просветить аратов… под чутким присмотром доверенных воинов Кара-Мергена. Такой вот получался агитпроп. Наверняка сия задача был поручена не только группе Баурджина, но и всем прочим странствующим певцам, кои попадались на глаза людям Чёрного Охотника.
Рассказывать гнусные страшилки о Темучине? Плёвое дело. Только вот как быть с понятием чести? Этот вопрос почему-то сильно интересовал Гамильдэ-Ичена.
Баурджин усмехнулся:
— Честь? А мы с тобой кто, Гамильдэ? Может, ты забыл, зачем мы едем к врагам?
— Нет, а что?
— А то, что для нас главное — выполнить задание. А для этого нужно использовать все подручные средства. Как вот — предложение Кара-Мергена. Надо сказать, очень даже настойчивое предложение, из тех, от которых невозможно отказаться.
А Алтансух вообще ничего не спрашивал — молчал всю дорогу. Наверное, следовал пословице про молчаливого дурня. Хотя, наверное, зря так о парне…

Между тем дорога расширялась, лес, росший по её краям, редел, а сопки становились все ниже и ниже, пока наконец не превратились в просторную долину, тянувшуюся вдоль реки. Сразу, едва только выехали из леса, бросилась в глаза изумрудная зелень трав. Подул медвяной ветер, гоняя по траве светло-зелено-голубые волны, тысячи цветов вспыхнули разноцветными россыпями, радуя душу и сердце.
Баурджин невольно поискал глазами любимые цветы. Нашёл! Вон они, взорвались огненно-алыми брызгами на пологом склоне. Ну, точно…
— Клод Моне, — тихо произнёс нойон.
Едущий чуть впереди Гамильдэ-Ичен тут же обернулся в седле:
— Что?
— Так… ничего. Смотри-ка, кажется, гроза собирается!
Баурджин кивнул на синие тучки, бегающие по краю неба.
— Не-а, не будет дождя, — беспечно рассмеялся Гамильдэ-Ичен. — Ветер разгонит. Эх… — Юноша вдруг помрачнел. — Все бы хорошо, да только б нам Барсэлука не встретить! Ну, этого…
— Игдоржа Собаку, — задумчиво подсказал нойон.
Действительно, как бы не встретить… Хотя если разобраться — что он о них знал, этот Игдорж Собака? Только то, что они торговцы, а не музыканты. Конечно, подозрительно… Но ведь — одно другому не мешает. Были торговцами, а когда из-за разбойников лишились товаров, переквалифицировались в музыкантов — жить-то на что-то надо. Так то оно так… И всё равно, лучше бы не встречаться с Барсэлуком.

Не доезжая до излучины реки, отряд Чёрного Охотника свернул в небольшую рощицу и, миновав её, оказался у берега, белого от расставленных во множестве гэров. Каждая юрта была затейливо украшена, орнамент почти нигде не повторялся, из чего Баурджин тут же заключил, что каждый гэр принадлежит представителю какого-то рода, верного Джамухе. Было очень похоже, что эти представители собрались на съезд — курултай. Нойон возликовал, сдерживая радость — оказывается, очень вовремя подвернулся ему Кара-Мерген, очень вовремя. Курултаи по пустякам не собирали.
Часовые на сытых конях, в кожаных нагрудниках, в шлемах, с круглыми маленькими щитами и короткими копьями, завидев отряд, почтительно приветствовали его командира. Кивнув им, Кара-Мерген обернулся и велел ближайшему воину подозвать музыкантов.
— Видите эти гэры? — с надменной гордостью произнёс Чёрный Охотник. — Поистине неисчислима сила воинов великого хана Джамухи! Мои верные слуги укажут вам гэры, которые вы должны будете посетить, и будут сопровождать вас.
Кара-Мерген ухмыльнулся и, хлестнув плетью коня, помчался к небольшой площади перед самым высоким и красивым гэром. В кругу очистительных костров там стояли часовые — могучие воины в сверкающих панцирях из железных пластин. Над юртой, укреплённое на высоком шесте, развевалось на ветру красное девятихвостое знамя — символ мужества, победы и силы. Судя по всему, это и был гэр верховного хана Джамухи.
— Поезжайте за мной, — дотронувшись плетью до коня Баурджина, произнёс широкоплечий воин в кожаном нагруднике и с двумя саблями у пояса.
В одной из сабель молодой нойон тут же признал свою, и воин, перехватив его взгляд, ухмыльнулся:
— Твоё оружие в надёжных руках, хогжимчи! Не думаю, чтоб оно тебе скоро понадобилось.
— Да, но всё же хотелось бы получить его при отъезде. Сам знаешь, уважаемый, что нужно в дальней дороге — добрый конь, лук со стрелами и хорошая сабля. Так вернёшь?
— Если на то будет приказ, — уклончиво отозвался воин.
Кроме него, невольных гостей сопровождали ещё двое воинов, так что получалось трое на трое. Не самый плохой расклад: как видно, Чёрный Охотник не очень-то высоко оценивал воинские качества странствующих музыкантов. А, между прочим, напрасно!
Трое на трое. На такие шансы можно было ловить. Трое на трое… если не считать многих тысяч воинов, располагавшихся по всей видимой округе.

Первый гэр, куда они завернули, принадлежал жилистому вислоусому старику, старейшине рода Кабарги. На курултай он явился, как и положено, с кучей воинов и домочадцев, которые восприняли появление хогжимчи с большим интересом.
— Они споют вам песнь о страшных ужасах, творящихся на земле Темучина, бывшего беглого раба и разбойника, — войдя в гэр, важно заявил главный страж — тот самый, широкоплечий, с двумя саблями. Звали его Кэргэрэн Коготь. Почему именно Коготь, Баурджин не спрашивал — зачем? Тут были более интересные дела.
Хозяин гэра самолично протянул гостям серебряную пиалу с кумысом, символизирующим чистоту помыслов и побуждений. Как и положено, нойон принял напиток двумя руками, отпил и, поклонившись на четыре стороны, передал чашу Гамильдэ-Ичену, а уж тот, проделав те же манипуляции, — Сухэ.
После чего все расселись на кошмах — немного перекусить. Не принято был переходить сразу к делу, даже если и дело это состояло в усладе слушателей. Люди Кара-Мергена отлично понимали это, а потому и не нервничали, не подгоняли.
— Пусть счастье никогда не покинет этот гэр и его обитателей, — слегка обглодав баранью лопатку — почётный кусок! — Баурджин, по обычаю, передал её своим спутникам. — Далеко ль ваши пастбища?
Обычный вопрос, предусмотренный правилами вежливости, не должен бы вызвать никакого подозрения у стражей. И кажется, не вызвал — все трое воинов, довольно сопя, поглощали варёные бараньи мозги — вкуснейшее блюдо!
— Наш род кочует по восточным берегам озера Буир-Нур, — пояснил старик.
Буир-Нур! Так вот они откуда! Это очень, очень близко от кочевий Темучина. Только переправиться через реку Халков — Халкин-Гол.
— Достаточно ли там травы этим летом? Сыт ли скот?
Тоже обычные вопросы, их и полагалось задавать в гостях.
— Спасибо, скот сыт и травы хватает. Правда, давненько уже мы не были в родных кочевьях — с весны. А как вы? Какие новости?
— Все хорошо, слава богам и вечно синему небу, — окунув палец в пиалу, Баурджин побрызгал кумысом на четыре стороны, после чего сказал, словно бы между прочим: — Я знаю ваши места, там трудно кочевать — сопки, ущелья, овраги. Видать, в вашем роду много мужчин…
— Три сотни воинов на сытых конях выставил мой род под знамёна великого Джамухи! — с гордостью отозвался старик.
Три сотни воинов из рода Кабарги, чьи кочевья — на восточном берегу озера Буир-Нур…
— Уважаемые хогжимчи хотят пропеть вам песни о гнусном клятвопреступнике Темучине — конокраде и пожирателе людей, — покончив с мясом, Кэргэрэн Коготь явно намекал гостям о том, что пора бы и приступить к делу.
Ого, вот как! Оказывается, Темучин здесь известен как клятвопреступник, конокрад и пожиратель людей, надо же!
Баурджин улыбнулся и кивнул своим:
— Богино дуу — короткая песня о Темучине.
Сухэ негромко ударил в бубен. Гамильдэ-Ичен тронул струны хура.
— Это было давно, давно, давно-о-о-о-о… — как можно более уныло затянул нойон. — Когда покинувший свой род Темучин рыскал в степях от Онона да Керулена, один, как побитый пёс.
— Побитый пёс! — восхищённо причмокнул хозяин гэра. Видать, это выражение пришлось ему по вкусу.
Гамильдэ-Ичен скривился.
— А потом сколотил шайку-у-у-у… — продолжал выть Баурджин, более-менее ритмично пересказывая вкратце историю «бандформирования» Дикой Оэлун и её «гнусных дел».
К его удивлению, песня понравилась не только хозяевам, но и стражам. После её окончания и те и другие шумно выражали своё одобрение, со смаком повторяя понравившиеся слова и выражения:
— Злоковарный дух Тьмы!
— Чёрный, как его же мысли!
— Побитый пёс, однако! Побитый пёс.
Песню пришлось повторить «на бис», пусть даже не очень похоже на первый предложенный вариант, но тем не менее. После чего Баурджин затянул «длинную песнь» о «славных деяниях великого воителя Джамухи-хана», в которой достаточно традиционно описывались многочисленные военные походы, сражения, пиры и охоты.
Судя по реакции слушателей, и эта песнь им пришлась по душе. Дотронувшись до локтя Баурджина, Кэргэрэн Коготь мотнул головой — мол, пора. Пора так пора… Молодой нойон и его музыканты поднялись и, поклонившись, покинули гэр под восторженные восклицания слушателей. У самого выхода Кэргэрэн Коготь неожиданно задержался, с уважением осматривая прикреплённые над притолочиной белые шёлковые ленточки с чёрными уйгурскими письменами:
— Вай, откуда у тебя это, уважаемый?
— Эти волшебные, притягивающие удачу письмена подарил мне когда-то один учёный уйгур! — тут же похвастал хозяин. — Славно, когда такое висит над дверью гэра.
— Да, славно, — с некоторой даже завистью кивнул страж. — Мне тоже обещали такие. Наврази-Кутук, писец хана.
— Думаю, сей достойнейший человек обязательно сдержит своё слово!
Кэргэрэн улыбнулся:
— Я тоже так думаю.

Так вот и бродили «музыканты» со своими стражами по разным гэрам в течение почти всей недели. С тем же репертуаром и неизменным успехом. Информации было столько, что Баурджин едва успевал фиксировать.
— Род Седобородого Кашгырчака. Тайджиутский род, кочевья — к западу от Аргуни, четыре сотни воинов.
— Род Почитателей Огня. Сальджиуты, кочевья — в трёх днях пути к югу от тайджиутов. Пять сотен воинов. Примечание — имеют давнюю вражду с тайджиутами и меркитами.
— Люди Зелёного Камня. Откочевавший найманский род. Христиане. Не любят и не доверяют язычникам, тем не менее — поддерживают Джамуху. Две сотни воинов.
— Род Красных Поясов… Три сотни воинов.
— Род Оленя… Две сотни…
— Род Волка… Три с половиной…
— Род Чэрэна Синие Усы…
Чэрэн Синие Усы!
Хорошо, Кэргэрэн Коготь сказал о нём прежде, чем подъехали к гэру. Вот уж с кем никак не нужно было встречаться! И не потому, что в роду Чэрэна — исключительно плохие люди, нет, вовсе даже наоборот! Только вот в этом роду «господ музыкантов» знали как торговцев… и неплохих воинов. Не стоило давать лишний повод для подозрений, и без того контроль за всеми перемещениями хогжимчи был неусыпным.
— А стоит ли к ним ехать сегодня, Кэргэрэн-гуай? — устало потянулся нойон. — Может, лучше отдохнуть, а то у меня уже давно шумит в голове от выпитой арьки. Да и поздно уже…
Баурджин кивнул на небо, и в самом деле — быстро темнеющее.
— Боюсь, завтра мы уже не сможем заехать к ним. — Начальник стражей тоже посмотрел в небо и, повысив голос, торжественно провозгласил: — Завтра — курултай!
Вот как… Уже завтра. Интересно будет послушать.
Как и всегда, ночевали в гостевом гэре вместе со стражами. Как успел заметить нойон, один из стражей, выполняя приказ Кара-Мергена, всё время бодрствовал, присматривая за гостями, пока остальные его соратники спали.
Едва улёгшись, уснули и Сухэ с Гамильдэ-Иченом, а вот Баурджин не спал — ворочался, повторяя про себя всю полученную информацию: род Почитателей Огня, род Зелёных Камней, род Оленя… Чэрэна Синие Усы… Интересно, старый Хоттончог из рода Чёрного Буйвола со своей красавицей дочкой тоже здесь? Наверное, так… Красивая девочка эта Гуайчиль. Своеобразная. Смуглая, как мулатка. Гуайчиль…
Оп!
Нойон неожиданно для себя вздрогнул от пришедшей на ум мысли. А что если всю информацию записать? Уж тогда точно не позабудешь, не перепутаешь всех этих Хоттончогов, Кашгырчаков, Чэрэнов… Ну, да — записать! И записать — по-русски, уж этот-то язык здесь точно никто не разберёт. А в случае если найдут записи, всегда можно будет что-нибудь придумать, выкрутиться. Скажем, эти странные письмена и никакие не письмена вовсе — а просто узоры или вот, ноты… Кстати, каким глазами этот стражник не так давно смотрел на письмена под притолочиной какого-то гэра?! И ему их, кстати, обещал какой-то там писец… Та-ак…
— Кэргэрэн-гуай, — Баурджин подсел к тлеющему очагу. — Есть здесь поблизости писцы?
— Писцы? — удивился стражник. — А зачем они тебе понадобились, улигерчи?
— Хочу записать некоторые песни, — широко улыбнулся нойон. — Боюсь позабыть.
— Ты… Ты владеешь искусством письма, улигерчи?! — Кэргэрэн Коготь был поражён.
— Ну да, — скромно потупился Баурджин. — Меня как-то обучил один знакомый уйгур. Так как насчёт писцов? Вот бы попросить у них чернильницу с тонкой кисточкой и кусочек шелка. Часть записей я бы подарил тебе, уважаемый Кэргэрэн, — ведь написанное имеет волшебную силу. Между прочим — чудесный подарок супруге… или наложнице.
— Волшебную силу… — шёпотом повторил воин. — Да, я слышал об этом. Хорошо! Будь по-твоему!
Хлопнув в ладоши, Кэргэрэн Коготь разбудил напарников и послал одного из них в соседний гэр.
— Передай поклон от меня уважаемому Наврази-Кутуку, — напутствовал уходящего страж. — Скажи, я обязательно загляну к нему, как только появится время.
Стражник отсутствовал недолго: как видно, писец был человеком дела. Наверное, не прошло и десяти минут, как посланец вернулся и вытащил из-за пазухи красивую яшмовую чернильницу с аккуратной крышкой, тоненькую цзинскую кисточку и отрез белого шелка.
— Белый… — Баурджин с видимым удовольствием разложил все принесённое на низеньком столике у очага. Отвязав шёлковую ниточку, открыл крышку чернильницы, обманул кисточку, улыбнулся — первый раз в первый класс!
— Я напишу, чтобы тебя никогда не покидала удача, Кэргэрэн-гуай. Чтоб твои табуны, стада и отары были многочисленны и тучны, чтоб всегда была остра сабля, а стрелы — метки и быстры. И чтобы к тебе и к твоему гэру были благосклонны боги.
Разорвав шёлк на две половины, нойон деловито зашуршал кистью, ловя на себе благосклонные взгляды стража. Быстро покончив с работой, дождался, когда написанное подсохнет, протянул шёлковое полотнище…
Кэргэрэн Коготь лишь восхищённо цокнул:
— Вай, улигерчи-гуай!!!
Ещё бы не цокать — уж Баурджин постарался, вывел буквицы-иероглифы одну к одной, словно лозунг по поручению парткома писал — «Слава великому советскому народу — строителю коммунизма!»
Оставив стражника любоваться только что созданным произведением искусства, нойон занялся непосредственно своим делом. Сначала от всей души намалевал вертикальные уйгурские письмена, а уж под ними — тоненько-тоненько — принялся писать то, что надо. Сокращённо, конечно же:
Кашгырчак, зап. Арг. 400, Поч. Огня. 3 дня пути. Юг. 500, Зел. Кам. Найманы. 200.
Написав всё, что помнил, безжалостно разбудил Гамильдэ-Ичена, пользуясь тем, что к этому времени Кэргэрэна сменил другой воин, самый молодой из всей троицы.
— Напомни-ка мне ту песню, Гамильдэ, что пел в кочевье Чэрэна, — нарочито громким шёпотом попросил нойон и, уже тихо, добавил: — Вспоминай, сколько у него воинов?
— Ага-а-а… — Гамильдэ-Ичен совсем по-мальчишески взъерошил волосы пятерней. — Сейчас вспомню… Чэрэн… Чэрэн Синие Усы… Боргэ… Девушка с глазами, как весенние травы. А как она смеётся! Какие чудесные ямочки у неё на щеках, какая улыбка!
— Ты давай не о девушке! О деле.
— Да-да, конечно… Сейчас… — какая-то загадочная улыбка так и не сходила с губ юноши.
— Кстати, не вздумай встречаться с этой своей Бортэ…
— С Боргэ, Баурджин-гуай.
— Ну, с Боргэ… Это пока нам не надо. Вспомнил воинов?
Гамильдэ-Ичен прошептал цифры, добросовестно записанные нойоном.
— Теперь вспоминай весь наш путь. Помнишь, мы как-то раскладывали ветки и камешки?
— Помню… Но как бы… Если вдруг…
— Понял тебя, Гамильдэ. Мы зашифруем все особыми значками-буквами.
— Осмелюсь спросить, что сделаем?
— Заши… Изобразим.
— А, понятно. Послушай-ка, Баурджин-гуай, мне кажется, что наш Сухэ…
— Что — Сухэ?
— Да нет… ничего. Просто он какой-то стал не такой. Дёрганый какой-то.
— Все мы тут дёрганые, Гамильдэ!

Совместными трудами где-то ближе к утру информационно-картографическое полотнище было готово. Баурджин сперва хотел было спрятать его в гуталах либо под одеждой, но, подумав, просто повязал поверх пояса, так чтобы хорошо были видны уйгурские буквы. А что такого? Всего лишь пожелания удачи. Такое многие носили — ничего подозрительного.
Ну, естественно, сей пояс и не вызвал никаких подозрений, когда, проснувшись рано утром от рёва длинных труб, все обитатели гэров валом повалили на плоский берег реки. Резвая Аргунь несла свои бурные воды на север, где-то в южносибирских лесах сливаясь с Амуром. Широкая долина, где траву уже частично съели табуны коней, простилалась от самой реки до высоких сопок, наверное, километров на семь, по прикидкам Баурджина.
Ржали кони, пели трубы, торжественный рокот барабанов, казалось, достигал сопок. Выкатившееся на небо солнце светило так ярко и празднично, что у Баурджина на миг померкло в глазах. И послышалось вдруг, и привиделось в бушующем рёве толпы:
— Здравствуйте товарищи бойцы!
— Гав-гав-гав-гав-ал! — Здравия желаем, товарищ маршал!
И по брусчатке мостовой, чеканя шаг, один за другим проходят полки. За ним — танки, в основном Т-26, но и были и БТ. Вот тягачи с пушками. Вот, грохоча гусеницами, проползла многобашенная громада Т-35, танка, скорей устрашающего, нежели эффективного. А вот в небе раздался быстро приближающийся гул — то тяжело плыли новейшие бомбардировщики ТБ, а после них вихрем пронеслись истребители, краснозвёздные «ястребки» — И-15, И 16, «чайки»…
— Гав-гав-гав-гав-ду! — Служим трудовому народу!
И песня:

Нам разум дал стальные руки-крылья,
А вместо сердца — пламенный мотор!

— Гав-ав-ав-ав…
— Слава великому хану!!!
Девять раз протрубили трубы. Девять раз собравшиеся прокричали здравицу хану.
Присмотревшись, Баурджин увидал наконец Джамуху. Далеко впереди, на белом коне, в ослепительно-белом тэрлэке из сверкающего на солнце шелка. Красный княжеский пояс, красные гуталы, красная попона под седлом. И синие, как небо, перья на шлеме.
— Слава великому Гурхану — Джамухе!
Интересно, где же Кара-Мерген? Что-то его не видно поблизости. Вероятно, не хочет омрачать своим нарядом праздничное торжество. Так переоделся бы, не всё же время ходить в чёрном…
Баурджин обернулся и удивлённо моргнул — интересно, кому это так улыбается Гамильдэ-Ичен? Ах, ну, конечно же… Вон она, Боргэ, пресловутая внучка Чэрэна Синие Усы. Слава Богу, хоть самого Чэрэна не видно поблизости. А Боргэ, верхом на белой кобылице, уже подъезжает ближе, безо всякого смущения протискиваясь сквозь конный строй воинов. Красивая, в общем, девчонка. Зеленоглазая, с ямочками на щёчках и смешным вздёрнутым носиком. Ей бы ещё бантики и передник — ну, вылитая школьница-восьмиклассница! Впрочем, по возрасту она, наверное, даже где-то подходит.
Между тем, к неописуемой радости Гамильдэ-Ичена, девушка наконец подъехала вплотную. Заулыбалась:
— Сонин юу байна у? Какие новости?
— Слава Богам, все хорошо, — сладко улыбнулся в ответ нойон. — А как у вас? Тучны ли стада, хватает ли на пастбищах трав?
— Спасибо, хватает… ой, смотрите-ка! — Боргэ приподнялась в стременах, вытянув шею.
Джамуха, оказывается, уже спешился, и сейчас девять самых сильных воинов-багатуров поднимали его на белом войлоке к высокому вечно синему небу.
— Слава Джамухе!
— Слава великому хану!
— Гурхану слава!
— Достойно побьём всех врагов!
— Вперёд, вперёд! Смерть кровавому Темучину!
Ну, как же без этого! Верховным ханом Джамуху только что провозгласили, теперь начался политпросвет. Ну а после, так сказать, торжественно-официальной части будет устроено народное гулянье с состязаниями конников, лучников, силачей. Ну и, конечно, с песнями хогжимчи — уж как же без них-то!
— Что за девушка? — показав глазами на только что отъехавшую Боргэ, негромко спросил Кэргэрэн Коготь.
— Так, одна знакомая. Мы были гостями в её роду.
— Красивая.
Боргэ обернулась в седле, словно почувствовала, что речь зашла о ней, помахала рукой, крикнула:
— Эй, Гамильдэ! Приходи в гости в наш гэр. Ну, и вы тоже, господа торговцы.
— Торговцы? — недоуменно произнёс стражник.
— Да, — Баурджин улыбнулся. — Мы продали им кое-что из нашего снаряжения.
— Хэй-гей, Боргэ! — словно бы опомнившись, замахал руками Гамильдэ-Ичен. — А где ваш гэр-то?
Девчонка показала рукой:
— Во-он у того тополя.
Гамильдэ-Ичен даже не скрывал радости. Чуть отъехав от него, нойон склонился к стражу:
— Уж придётся тебе отпустить парня, Кэргэрэн-гуай, иначе, что поделать, сбежит!
— Я б и сам сбежал, — признался вдруг Кэргэрэн Коготь. — К такой-то красивой девке! Да пусть его идёт. Вовсе не он в вашей компании главный, верно, Баурджин-улигерчи?
Баурджин засмеялся — а что ему ещё оставалось делать? Лишь повернулся к Сухэ, заметил, что, похоже, сегодняшнюю ночь им придётся коротать вдвоём, исключая, конечно, стражей.
А стража, в лице главного — Кэргэрэна, с сегодняшней ночи явно благоволила к опекаемым лицам, точнее — к Баурджину. Ещё бы, сделать такой царский подарок! Не у многих висели над входом в гэр подобные пожелания, совсем не у многих. Молодой нойон чувствовал — пора уходить. Все самое главное — ну в основном — уже вызнано: течение Аргуни, пастбища, горные тропы и перевалы, расположение кочевий, роды и количественный состав воинов, вооружение… Ну и сегодня наконец точно обозначились приоритеты только что избранного великого хана — война! Война с Темучином!
Поставленная задача выполнена. Осталось только доложить. И — как можно быстрее.
Гамильдэ-Ичен сегодня получит увольнительную для свидания с Боргэ… Несомненно, этим следует воспользоваться. Бежать! Бежать! Вряд ли Чёрный Охотник отпустит хогжимчи подобру-поздорову. Скорее всего — вообще не отпустит, велит ехать вместе с войском, когда начнётся поход. А когда начнётся поход? Когда начинаются все большие войны — зимой или в конце осени. Раньше просто никак не привести в движение столь большую массу людей, у каждого из которых должно быть достаточное количество лошадей, сильных и сытых, запас еды и всего прочего. Каждый кочевник — воин. Но одновременно с этим он ещё и скотовод. А осенью — время забивать скот, перегонять его на зимние пастбища, так что вряд ли военный поход случится раньше. Отправить людей сейчас значило бы столкнуться с явным недовольством и саботажем — не так уж и сильно сплочены племена, не так уж и сильно доверяют они Джамухе. Отправиться чёрт-те куда? А кто будет пасти скот? А перегонять? Забивать? Делать запасы? Где гарантия, что война закончится к осени? Никакой гарантии нет. Да и путь к берегам Керулена не столь уж и близкий, к тому же — весьма непростой.
Нет, Джамуха вовсе не дурак, чтоб идти на такой риск. И перед походом, как водится, он должен обязательно объявить всеобщую охоту. И не только для того, чтобы пополнить запасы. Именно там, на охоте, род притирается к роду, именно там люди учатся действовать сообща, именно там… Как бы узнать, когда Джамуха планирует это охоту?
А вот так — взять да спросить!
Баурджин прищурился и посмотрел на главного стражника:
— Знаешь что, Кэргэрэн-гуай? Я бы осмелился попроситься на августовскую охоту. Как ты думаешь, великий хан позволит в ней участвовать нам, хогжимчи? Ведь мы здесь чужие!
— Охота? — Стражник ухмыльнулся. — Вот уж, поистине, желание благородного мужа! Я сам попрошу за тебя Кара-Мергена. Он, конечно, человек страшный, но, думаю, против вашего участия возражать не будет. Только охота с чего ты взял, что охота начнётся в августе?
— А, не помню уже, — махнул рукою нойон. — Где-то от кого-то слышал. Болтали.
— Врут всё твои болтуны! Большая охота объявлена на начало осени. А уж после неё… сам понимаешь.
— Да уж. — Баурджин пожал плечами. — Чего тут непонятного? Признаться, и я бы с удовольствием помахал саблей в военном походе!
— И захватил бы в полон с десяток чернооких дев — пылких любовниц! — захохотал Кэргэрэн Коготь. — Что, скажешь, не так ты думаешь?
— Не так, — нойон усмехнулся, — не один десяток пылких в любви дев, Кэргэрэн-гуай. А — два! Или даже — три.
— Три?! Однако! Управишься ли со всеми, улигерчи?!
— Уж постараюсь.

Ближе к вечеру утомившиеся музыканты в сопровождении стражей — куда же без них? — неспешно направились к гостевому гэру. Повсюду в лагере горели костры, тянуло запахом варёной баранины и кумыса. Где-то пьяно орали песню, где-то плясали, с десяток упившихся арькой аратов храпели в самых неожиданных местах — даже близ ханского гэра. Никто их не трогал — праздник есть праздник.
Несколько охрипший от песнопений Гамильдэ-Ичен нетерпеливо оглядывался на старый тополь — именно там располагался гэр Чэрэна Синие Усы, жилище Боргэ…
Кэргэрэн Коготь, подмигнув Баурджину, похлопал юношу по плечу:
— Ну, скачи, парень. К утру чтобы явился — пойдём к Кара-Мергену. Думаю, он оставит вас в рядах наших воинов — и это мы обязательно отметим!
— А я б и сегодня не прочь отметить, — проводив взглядом галопом метнувшего коня Гамильдэ, хохотнул нойон. — Выпили б арьки, поговорили. Правда вот, извини, петь не могу — охрип уже.
Стражник кивнул:
— Да я вижу. Вообще, хорошо стеречь тех, кто сам вовсе не стремится никуда бежать. И дурни бы вы были, если б стремились — уж явно, захватите в походе много всего, а если повезёт, то сам великий хан пожалует вам кочевья и пастбища! Ты меня извини, Баурджин, но, мне кажется, стезя воина куда как лучше занятия улигерчи!
— Ты прав, приятель, — улыбнулся нойон. — Вот если б хан внял нашим мольбам…
— Не хан — Кара-Мерген. Доверенное лицо самого хана.
— Он, кажется, с юга?
— Откуда ты взял?
— Говорит, как южанин. Впрочем, он мне не интересен, — увидев, как нахмурился страж, поспешно добавил Баурджин.
— И правильно. — Кэргэрэн Коготь зачем-то оглянулся и приложил палец к губам. — Тсс! Что касается Кара-Мергена — никто о нём ничего не знает. И не должен знать!
— Да и ладно, не больно-то и хотелось. Лишь бы разрешил вступить в войско!
— Разрешит. Уж я за тебя похлопочу, Баурджин-гуай.
С точки зрения Баурджина-Дубова, в лагере Джамухи царили самый настоящий разброд и анархия. Никакой дисциплины и в помине не было, несмотря на все потуги Чёрного Охотника и его людей… тоже не особо дисциплинированных, взять хоть бы вот этих стражей — Кэргэрэна и его подчинённых. Вот, сейчас будут с охраняемыми объектами арьку глушить — запросто. И никто им тут не указ. А иначе и быть не может — слишком уж разнокалиберный народец собрался: враждующие племена, плюс ещё и по религии разные — христиане, язычники, буддисты. Язычников, похоже, большинство.
Как и предположил Баурджин, разговор продолжился в гэре за баклажкой арьки. Правда, подчинённые Кэргэрэна Когтя её не пили — были выставлены наружу охранять гэр, да и сам начальник прикладывался к горячительному напитку поскольку-постольку, не очень-то и много… как и нойон. Гамильдэ-Ичен гостил у своей возлюбленной, что же касается Сухэ — так тот вообще не пил и явно выглядел озабоченным. Даже на месте не сидел, ёрзал, словно бы ждал чего-то. Наверное, тоже присмотрел себе какую-нибудь девицу и теперь думал, как отпроситься. Ну, пока не отпрашивался, видать, стеснялся.
Баклажка уже опустела наполовину, когда Баурджин, почувствовав тяжесть в мочевом пузыре, вышел за гэр, отлить. Стоял, глядя на журчащую струю, и чувствовал над головою высыпавшие на небо звезды. Думал. Хорошо было бы поручить Гамильдэ поговорить с Боргэ насчёт лошадей… да и вообще — насчёт побега. Само собой, не во все посвящая. Да, хорошо было бы. Жаль, не успел сказать. Впрочем, Гамильдэ не дурак — сам догадается.
Поправив полы дээла, Баурджин направился обратно в гэр… и вдруг замер, услыхав разгоравшийся у входа скандал. Да-да, именно скандал — разговор сразу же начался на повышенных тонах:
— Впустите меня! — требовал невесть откуда явившийся гость. — Я должен лично увидеть всех хогжимчи.
— Не можем! — упрямо отвечали воины. — Без разрешения старшего — не можем.
— О, небо! — Гость посмотрел на луну. — Так позовите его, в конце-то концов!
Господи!
Баурджин только сейчас рассмотрел скандалиста.
Барсэлук!!!
Вернее — верный слуга Кара-Мергена Игдорж Собака!
Что же, стражники его не знают? Или просто так — выпендриваются? А ведь могут и не знать, вполне вероятно — Чёрному Охотнику не нужно, чтобы весь лагерь знал в лицо исполнителя его тайных дел.
— А с чего мы должны его звать? — Воины были непреклонны, дотошно исполняя данный командиром приказ. — Нам велено и самим не входить и никого не впускать. Как же мы ему о тебе доложим? Как позовём? Хотя… если ты немножко подождёшь, тут есть один человек, он только что вышел и сейчас…
— Небо!!! — Барсэлук воздел над головой руки. — Небо ещё не видело таких тупых типов, как вы! Ну, вот же пайцза!
— Э, ты поосторожнее, парень, — воины явно обиделись, — за такие слова можно и схлопотать. А эта пластинка… Мы никогда таких не видали, что ты её нам суёшь?
— О небо! О великий Тэнгри! Ну, не самого Кара-Мергена же мне звать?!
Спору положил конец Кэргэрэн Коготь. Выглянул из гэра, сплюнул и произнёс почти как чистый русак:
— Что за шум, а драки нету? Что тут за тип?
— Я Барсэ… Тьфу ты — Игдорж Собака!
— Какая ещё собака?
— Если ты десятник Кара-Мергена, то должен был обо мне слышать. Вот моя пайцза, у твоих дурней.
— За дурней сейчас схлопочешь!
— О великий Тэнгри! Да как же ещё вас назвать?!
— Ах ты, пёс! И правда — собака!
— Цыц!!! — внимательно рассмотрев пайцзу, прикрикнул на парней Кэргэрэн и, почтительно вернув металлическую пластинку гостю, кивнул на вход в гэр. — Прошу, уважаемый Игдорж. Извини моих воинов — они не во все тонкости посвящены.
— Вижу.
Надо ли говорить, что во время всей беседы Баурджин вовсе не стоял столбом, а, прижавшись к земле, прятался за пологом гэра?
Появление Барсэлука, честно говоря, его встревожило. Но гораздо больше огорчило другое — слова Сухэ, появившегося в проёме юрты.
— Сонин юу байнау, Барсэлук-гуай, — спокойно произнёс тот, приветствуя Игдоржа Собаку. — Долго же ты заставил себя ждать.

Глава 10 
Побег 
Июль—август 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

Вблизи горы сойдём с коней,
Там наши пастухи коней
Найдут себе огонь и искры!
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Барсэлук и Сухэ! Невероятно! Впрочем, а почему бы и нет? Над Сухэ любили подшучивать, и недалёкий парень, вполне возможно, принял незлобивые насмешки всерьёз. Затаил обиду, и вот тут как раз подвернулся удобный случай отомстить, сорвав поручение Темучина. Интересно, что ему обещал Барсэлук, вернее — Игдорж Собака? Хотя — вот это как раз и неинтересно, гораздо интереснее — что ему выболтал Сухэ? Неужели — всё?
Баурджин осторожно отполз в сторону и, поднявшись на ноги, быстро пошёл прочь. Навстречу то и дело попадались пьяные — праздник! — останавливались, смеялись, хлопали нойона по плечу и предлагали выпить. Молодой человек не отказывался — отказ выглядел бы подозрительно, — а заодно с дармовой выпивкой расспрашивал, как пройти к гэру Чэрэна Синие Усы. Дело осложнялось тем, что здесь сейчас было много приезжих, которых мало кто знал.
Кажется, в той стороне гэр Чэрэна. Где тополь. Нет, во-он у того тополя, не у этого… А может, и у следующего…
Нойон по очереди обошёл все тополя, растущие на окраине лагеря. В звёздном небе висел узенький золотистый месяц, и ночь, особенно вдали от скопища гэров, казалась светлой, а травы в долине — серебряными, словно море в пасмурный непогожий день. И так же, как и на море, в долине пробегали волны — то гнул траву налетавший с реки ветер.
Ага… Кажется, это гэр. Последний. Ну да, вот и тополь. Баурджин осмотрелся и тут же отпрянул, прячась за стволом, — из гэра выскочили двое и, прыгнув на лошадей, поскакали в долину. За спиной одного из всадников колыхались косы. Девчонка! Ну да, наверное, это Боргэ! А парень, значит, Гамильдэ-Ичен, никак иначе. Хотя, конечно, может быть, всё и не так — мало ли влюблённых парочек в кочевье Чэрэна Синие Усы. Кстати, почему его так прозвали? Надо будет спросить…
Проверить! Обязательно проверить, рвануть следом, ведь если эти двое — влюблённые, они явно не будут скакать долго. Чуть-чуть отъедут, и…
Оставив рассуждения, Баурджин со всех ног бросился в долину. Поначалу, где трава была вытоптана лошадьми, бежалось легко, а вот потом, когда серебряные ночные травы поднялись до пояса и выше, стало гораздо труднее переставлять ноги. Правда, недолго. Не прошло и пяти минут, как нойон услыхал стоны. Ну да, во-он и лошади, а влюблённые, как видно, уже успели спешиться и упасть в траву. Конечно, не стоит им мешать в таком деле, но, с другой стороны, промедление смерти подобно в самом прямом смысле!
Подойдя ближе, нойон покашлял, застыл… И, не дождавшись никакого эффекта, сделал ещё несколько шагов… и едва не наступил на распластавшиеся в траве тела. Обнажённые, с серебристой от звёздного света кожей, они сплелись меж собой в едином порыве любви…
— Боргэ! Боргэ! — громко шептал юноша. — Ты такая… такая… Я тебя так люблю!
— Я тоже… О Гамильдэ…
Баурджин облегчённо перевёл дух — не подвело чутье, всё же не зря сюда шёл! Выждал ещё немножко, пока закончатся всякие шевеления, и, шагнув к влюблённым, негромко произнёс:
— Сонин юу байнау?
— Кто здесь?! — Гамильдэ-Ичен вмиг восстал из травы и, узнав нойона, смущённо потупился. — Что-нибудь случилось?
— Случилось. — Баурджин не стал вдаваться в подробности при Боргэ. — Нам нужно немедленно уезжать.
— Но…
— Все обскажу по дороге. У тебя чья лошадь?
— Боргэ…
— Если вам надо, берите коней, не раздумывая. — Девушка накинула на плечи тэрлэк и посмотрела на Гамильдэ-Ичена с такой нежностью и любовью, что Баурджин даже позавидовал.
— Спасибо, Боргэ, — поблагодарил нойон. — Лошади нам действительно нужны. Но… что ты скажешь деду?
Девушка упрямо сжала губы:
— Ничего! Это мои лошади — что хочу с ними, то и делаю. Спросят, скажу — пустила пастись, да они и запропали, или украл кто. Тут ведь всякого народу полно.
Баурджин согласно кивнул:
— Да уж.
Оба вскочили на коней, Гамильдэ-Ичен нагнулся, обнимая Боргэ…
— Когда мы встретимся, Гамильдэ? — прошептала девушка.
— Скоро. Знай, я обязательно отыщу тебя, что бы ни случилось, и зашлю сватов. Ты слышишь? Что бы ни случилось! Помню об этом, Боргэ! Вот и Баурджин-нойон согласен стать моим сватом!
— Нойон? — Девушка изумлённо перевела взгляд на Баурджина.
— Пожалуй, можно сказать и так, — усмехнулся тот. — Не всегда же мы были музыкантами. Прощай, Боргэ! Ты славная девушка.
— Прощайте. И да помогут вам боги пути.
Натянув поводья, всадники пришпорили коней и понеслись прочь, в серебряные травы летней монгольской ночи. Дул лёгкий ветер, принося прохладу и дыхание кочевий — запах горящих костров, кумыса и терпкого конского пота. Похожий на изгиб сабельного клинка месяц висел над сопками в окружении мириадов сверкающих звёзд, под копытами коней стелилась степная трава.
— Куда мы едем? — Гамильдэ-Ичен на ходу повернул голову.
— На север! — отозвался нойон.
— Но… Зачем нам на север? Ведь пути наши — к югу.
— Так же думают и те, кто будет нас искать. Вернее, уже ищет. Отсидимся у лесных племён, выждем немного, а уж потом вернёмся домой.
— Успеем до начала войны?
— Успеем.
— А где Сухэ?
— Предатель. Стакнулся с Барсэлуком.
— То-то он в последнее время казался мне подозрительным. Ну, да чёрт с ним!
— И верно… Постой! Сухэ знает о Боргэ!
— Боргэ — умная девушка. И хорошо соображает, что можно сказать, а что — нет.
У самых сопок путники резко повернули направо и, обогнув кочевье, погнали коней вдоль реки. На север, как и говорил нойон.
Проехав вдоль реки километра четыре, беглецы уткнулись в почти непролазные заросли и, спешившись, взяли коней под уздцы.
— Может быть, заночуем? — оглядевшись вокруг, предложил Гамильдэ-Ичен.
Баурджин покачал головой:
— Рано. Кара-Мерген умён и вполне может пустить по следу собак.
Юноша почесал голову:
— Тогда лучше переправиться через реку!
— Верная мысль, — одобрительно кивнул нойон.
Так и сделали. Разделись, сложив одежду в перемётные сумы, и, заведя в реку коней, пустились вплавь, держась за луки седел. Река, хотя и широкая, в данном месте оказалась не столь уж и глубокой, и Баурджин чувствовал, как иногда ноги касались дна.
Вот и берег. Каменистое дно. Кусты. Выбравшись, беглецы немного посидели, прислушиваясь ко всем звукам ночи. Вот вскрикнула сойка… Захлопала крыльями сова… Пискнула полевая мышь — видать, угодила в когти. А вот где-то за рекой, на той стороне, жалобно завыл шакал.
Ни стука копыт, ни конского ржания… Ничего.
Как видно, уловка удалась — погоня наверняка понеслась на юг. А как рассветёт, часть воинов Кара-Мергена бросится обшаривать окрестные сопки. Что ж, пусть шарят.
Кара-Мерген… Жаль, не удалось раскусить этого человека — совсем не было времени.
Взяв поводья коней, Баурджин с Гамильдэ-Иченом двинулись берегом, там, где было можно пройти в призрачном свете звёзд. Шли, оглядываясь, стараясь не слишком удаляться от реки. Неудобно было идти, что и говорить — не очень-то видно, хорошо ещё, ночь выдалась светлая, звёздная, да и месяц, хоть и узенький, а всё ж хоть что-то освещал. И тем не менее Гамильдэ-Ичен пару раз уже сваливался в ямы, а Баурджин больно ударился ногой о не замеченный в траве камень.
Они остановились на отдых утром, сразу после восхода солнца, присмотрев удобную полянку в лесочке, начинавшемся чуть ли не от самого берега — лиственницы, изредка — кедры. А всё больше — сосны, ели, осины. Лишь в распадках меж сопками попадались солнечные белоствольные берёзки. Чем дальше беглецы продвигались на север, тем лес становился глуше, а вершины сопок — выше и неприступнее.
В перемётных сумах, кроме небольшого котелка, полосок вяленого мяса и шариков твёрдой солёной брынзы, нашлись и тетивы для луков, и наконечники стрел, как боевые, так и охотничьи — на белку и соболя. Сделали луки и по пути стреляли мелкую дичь — зайцев, тетеревов, рябчиков, словом, не голодали, да и трудновато остаться голодным в тайге почти в конце лета. Кроме появившихся уже грибов — подосиновиков, лисичек и белых — в распадках и на полянах встречались заросли смородины и малины, а в более влажных местах росла черника. Гамильдэ-Ичен, правда, грибы не ел — брезговал, а вот Баурджин с удовольствием похлебал грибного супу, добавив в варево дикий укроп и шалфей с тмином. Жаль, вот только соли было маловато — приходилось экономить, но ничего, привыкли.
Ехали день, два, на третий почти совсем перестали таиться — всё чаще отпускали лошадей пастись, а сами уходили в лес — на охоту.
— Может, хватит уже идти? — как-то под вечер спросил Гамильдэ-Ичен. — Вроде бы никто за нами не гонится. Места тут обильные, неделю — другую вполне можно продержаться, а если нужно, и много больше.
Честно говоря, Баурджин и сам подумывал об этом. В конце концов — ну, куда ещё-то тащиться? Одно настораживало — а не распространится ли на эти благословенные дичью места объявленная Джамухою охота? Если так — наверняка здесь скоро появится разведка.
— В общем, можно и здесь остаться, — подумав, согласился нойон. — Только костром пользоваться осторожнее — лучше днём, и из сухостоя — меньше дыма.
— Ну, это само собой, — Гамильдэ-Ичен явно обрадовался словам своего напарника-командира. — Так что надо присматривать удобное место?
— Ну, не сейчас же? — улыбнулся Баурджин. — Вот завтра днём и займёмся этим. Чтоб и не открыто, но и не в чаще — было бы где пастись лошадям. Желательно, чтобы и вода была поблизости, какой-нибудь ручей, не бегать же постоянно к реке.
— Найдём! — Гамильдэ помешал булькавшее в костре варево — по пути подстрелили утку — и с аппетитом сглотнул слюну. — Однако скоро готово будет!
— Как сготовишь — туши костёр, — наказал нойон и, оставив юношу возиться с приготовлением пищи, спустился кустами к реке.
Течение в этом месте было бурное, и какое-то тёмное, словно бы болотное. С обеих сторон реку стискивали сопки, оставляя лишь узенькую полоску каменистого пляжа, ну и, конечно, заросли. Немного постояв, Баурджин послушал, как на том берегу куковала кукушка, потом разделся и, стараясь не поднимать брызг, вошёл в прохладную воду. Зашёл по грудь и, оттолкнувшись ногами, поплыл саженками, почти до середины — метров тридцать, а то и больше. Доплыв, перевернулся на спину, чувствуя всю силу течения. Выбрался на берег уже гораздо ниже, у плёса, запрыгал на одной ноге, совсем как в детстве, выколачивая попавшую в ухо воду.
Жаркое солнце только что скрылось за сопками, и сразу же, будто того и ждали, появились полчища комаров и мошки. Спасаясь от них, Баурджин вновь зашёл в реку, нырнул, да так и побрёл по воде к тому месту, где оставил одежду… И вдруг, не дойдя примерно шагов с полста, остановился, пристально вглядываясь в заросший ивняком берег. Что-то не понравилось там нойону, привлекло внимание, да так, что забыл и про комаров. Баурджин подошёл к самым кустам, всмотрелся… Ну, так и есть — две ветки обломаны! Причём обломаны специально, будто некий, оставленный кем-то знак. Зачем? Что там можно прятать, в этих кустах? Быстро оглянувшись, Баурджин присел и вытянул руку… И наткнулся на что-то твёрдое!
Челнок! Лодка-долблёнка из одного ствола дерева. Не новая, и не сказать, чтоб в очень уж хорошем состоянии, но, похоже, почти не течёт. Ага, вот и весло, здесь же, в кустах, над самой водою. А обломанные ветки, между прочим, заметны только с воды, и то, если подплыть достаточно близко. Монголы на лодках не плавают. Значит, это не монголы, вообще, явно не кочевники. Лесные охотники — вот кто. Может, они сородичи Кара-Мергена?! Нет, тот же с юга… Хотя кто сказал, что с юга? Может, как раз — с севера?
Запомнив место находки, Баурджин выбрался на берег и поспешно оделся, высматривая, пока не стемнело, ещё какие-нибудь приметы. Ага, на этом берегу, на круче — берёза с раздвоенным стволом, матерая такая, великанище! А на том берегу, прямо напротив плёса — большой серый камень. Приметное место. Впрочем, если не знать, что в кустах спрятана лодка, можно хоть всю жизнь искать.
Поднявшись на пригорок, нойон даже не сразу обнаружил приготовленное для ночлега место — настолько хорошо его замаскировал Гамильдэ-Ичен. Догадался только по запаху затушенного костра, да, притихнув, услыхал фырканье лошадей. Хорошо здесь было, почти на самой вершине сопки — редколесье, овражек с ручьём; качая ветки деревьев, тихонько дул ветерок, унося комаров и мошек. И людям хорошо, и лошадям.
— Прошу, великий хан! — вынырнув из-за смородинового куста, весело приветствовал приятеля Гамильдэ-Ичен. — Вот шалаш, в нём и переночуем.
Устроенный юношей шалаш вообще-то можно было назвать лишь навесом, но устроенным с умом — ветки реденькие, чтоб пропускали ветер, но вместе с тем и достаточно густые для того, чтобы скрывать спящих.
— Спим по очереди, — со смаком уплетая утку, предупредил Баурджин. — Мало ли что!
— Да кто тут есть-то, в этих забытых всеми богами дебрях? — пренебрежительно хохотнул Гамильдэ. — Что-то мы никого не встречали!
Баурджин покачал головой:
— Мы степняки, парень, и никогда не заметим лесных людей… если они сами не захотят с нами встретиться. Кстати, я обнаружил лодку!
— Лодку?! Где?!
— Маленький такой челнок. Неподалёку. Запомни место: по правому берегу две сломанные ветки, там, в ивняке. Видно только с реки.
— Запомнил. — Юноша вкусно зачавкал утиным крылышком. — Я и воды из ручья зачерпнул — вкусная.
— Эх, сейчас бы чайку, — размечтался нойон. — Ушицу, водочки… Ну, ушица-то от нас не уйдёт, а вот водочка… Уж придётся без неё, родимой.
Гамильдэ-Ичен удивлённо моргнул:
— Ты о чём это, нойон?
— Рыбу хочу завтра половить. — Баурджин довольно потянулся. — Не с утра — ближе к вечеру. Днём приготовлю снасти. А ничего утка получилась, вкусная. И мясо вовсе не жёсткое, только вот тиной всё равно пахнет. Надо больше шафрана класть или тмина.
Сломав две веточки, он сжал их в кулаке и протянул юноше:
— Тяни.
Гамильдэ-Ичен вытащил короткую, а потому и улёгся спать сразу. Первую половину ночи выпало караулить нойону. Баурджин даже в шалаш не забирался — сел, привалившись спиной к толстому стволу берёзы, и сидел так, прислушиваясь к таинственным звукам быстро наступающей ночи.
Постепенно воцарялась тишина. Допевая последние трели, замолкали птицы. Вот перестала свистеть малиновка, затихли жаворонок и колонок, кукушка тоже бросила куковать — с чего бы так резко? — и лишь чаровник-соловушка выводил свои рулады почти до полуночи. Да так здорово, что Баурджин невольно заслушался, а потом, отгоняя сон, стал в полголоса напевать:
— Соловьи, соловьи, не тревожьте солдат…
И ведь чуть было не заснул, а ещё нойон, степной князь — начальник, ититна мать!
Встрепенулся, когда за кустами заржала лошадь. Громко так, беспокойно. Второй конь фыркнул и — слышно было — перебирал ногами.
— Ну, ну, милые… — подойдя к лошадям, Баурджин погладил обеих по холкам, успокоил. И всё равно, чувствовал — как кони напряжённо раздувают ноздри. Видать, почуяли какого-то хищника. Рысь, волка, медведя? Здесь уж хватает и тех, и других, и третьих. Вообще-то, лесное зверье сейчас сытое, но кто его знает? Задерут лошадей — жалко.
Молодой князь подложил под руку лук, сожалея о крепкой рогатине — уж с нею бы сейчас куда как сподручнее было. Вспомнилась вдруг жена, не та, первая, Татьяна, а здешняя, красавица Джэгэль-Эхэ. И дети вспомнились — сынок Алтан Болд и дочка Жаргал — Счастье. Интересно, как они там? Скучают, наверное, как не скучать-то без батьки? А вот насчёт всего прочего — можно не беспокоиться. И кочевье доходное, крепкое, и хан, ежели что, в обиду не даст, поможет. Всё ж таки молодец Темучин, что бы там про него ни говорили — быстро сумел отвадить разбойные шайки от подвластных земель. Ещё бы с татарами справиться, не с теми, ханом над которыми поставлен анда Кэзгерул Красный Пояс, а с другими, как говорил Боорчу — с дикими. А Боорчу, поди, глушит сейчас арьку в компании весёлых девиц — что ему ещё делать-то, покуда войны никакой нет?
Чу! Снова закуковала кукушка… Бросила! И воронье вдруг закаркало… И чья-то стремительная тёмная тень быстро прошмыгнула за кустами. Кто это — лиса? Она, похоже. Что ж так метнулась? Испугалась кого? Ой, неспроста всё это, неспроста.
Больше нойон на воспоминания не отвлекался, дежурил честно, как солдат-первогодок.
Своими опасениями он поделился с Гамильдэ-Иченом сразу же, как только разбудил юношу. Сам спал тяжело, тревожно, будто общая лесная нервозность вдруг передалась и ему. Когда проснулся — уже бередило первыми лучами раннее утро, солнечное, белёсое, росное.
— Там что-то есть! — Гамильдэ-Ичен кивнул на вершину ближайшей сопки, густо поросшую орешником и елью. — Во-он, воронье кружит. И чёрный гриф-падальщик.
Баурджин придвинул поближе лук и поинтересовался, не показалось ли напарнику что-нибудь необычное ночью, во время смены?
— Лошади беспокоились, — озабоченно отозвался юноша. — Всю ночь хрипели. Видно, медведя чуяли.
— Или — волка.
— Или волка.
Нойон поднялся на ноги и предложил прогуляться на соседнюю сопку, посмотреть — что там?
— Да, конечно, посмотрим. — Гамильдэ-Ичен дёрнул тетиву лука и грустно вздохнул: — Жаль, нет хорошей рогатины! Уж с нею-то на медведя куда сподручнее.
— Ничего, — усмехнулся князь. — Знаешь, в случае чего, куда метить?
Юноша махнул рукой:
— Знаю — в голову!
— В голову — это если б у тебя лук был убойный, а не такой, как у нас, — покачал головой Баурджин. — Попадёшь медведю в глаз, хорошо, если стрела до мозга достанет. А если — нет? Осатанеет зверь, попрёт буром — не убежишь, не скроешься. Нет уж, друг мой Гамильдэ, если уж стрелять, так в сердце! Только в сердце.
— Понял тебя, нойон.
Спустившись в ложбину с густыми зарослями орешника, беглецы остановились, прислушались. На вершине сопки всё так же кричали вороны, и в криках их не было тревоги. Наоборот, сквозило какое-то сытое довольство. Закачались ветви орешника — с сопки подул лёгкий ветерок, принося запах падали. Так вот оно, в чём дело!
— Осторожней, — прошептал Гамильджэ-Ичен, — медведь может кружить где-то поблизости.
— Может, — Баурджин почесал бородку. — Но если бы был близко — птицы бы уже улетели.
Сумрачные мохнатые ели на вершине сопки образовали густой, почти непролазный лес. Путникам приходилось то и дело нагибаться, проскальзывать меж колючими ветками, перелезать через поваленные стволы. Так и продвигались, до тех пор пока не выбрались на звериную тропу…
Идущий впереди нойон вдруг застыл и, обернувшись к своему спутнику, показал рукой вперёд, на небольшую полянку, с которой как раз и несло тухлятиной.
Выйдя на свет, друзья внимательно осмотрелись — нет, никакого разлагающего трупа там не было. Но ведь откуда-то же пахло!
Баурджин принюхался, ещё раз осматриваясь, и обнаружил на самом краю полянки, под матерой елью, завал из еловых лап, мха и жердей-сухостоин.
— Ну, вот она, медвежья нычка, — негромко промолвил нойон. — Так и бывает — завалит мишка сохатого или оленя, часть съест, а часть — про запас оставит, да и так — подгнить, с душком-то мясцо куда как мягче, приятнее… Сытый, видать, зверь — вряд ли на наших лошадок польстится. И всё же я б от такого соседства избавился, а Гамильдэ? Э-эй, парень! Ты что там застыл?
Гамильдэ-Ичен не отрывал от завала взгляда. Затем подошёл ближе, присел…
— Да что ты там ищешь? — нетерпеливо буркнул нойон. — Эй, Гамильдэ!
Баурджин не кричал, позвал громким шёпотом, знал — лес шума не любит.
Юноша наконец обернулся на зов и, кивнув на медвежий склад, тихо сказал:
— Ноги!
— Чьи ноги? — не понял князь.
— Не знаю чьи, но — обутые. В оленьих торбасах. Во-он, торчат из-под веток.
Друзья вмиг раскидали завал и застыли, обнаружив полуобглоданный человеческий труп!
Так вот что за добыча на сей раз попала в медвежьи лапы…
Наклонившись, Баурджин убрал ветки с лица несчастного… и отпрянул. Лица не было! Как не было и скальпа и половины шеи — всё было изглодано, съедены глаза, а вкусный мозг — высосан. Видать, лакомился мишка… гурман…
— Смотри-ка, нойон, у него и всё тело в шрамах… — тихо промолвил Гамильдэ-Ичен. — Видать, боролся… И — щуплый какой… тощий.
Баурджин потрогал пальцами шрамы на груди убитого и отрицательно качнул головой:
— Нет, Гамильдэ, эти шрамы вовсе не такие свежие. Старые, можно сказать, шрамы. И обрати внимание, какая интересная одежда — торбаса да штаны из оленьей шкуры. Сшиты жилами…
— И главное, рубахи никакой нет, — шёпотом добавил юноша. — Ну-ка, походи так в лесу — комары да мошка сожрут живо! Да и этот вон — ведь искусан. Щуплый парень, упокой Господи, его душу. Кожа смуглая… Лицо… Лица нет. И что за племя такое?
— Племя Медведя, — негромко пояснил нойон.
Гамильдэ-Ичен удивлённо дёрнулся:
— Откуда ты знаешь?
— А вон, смотри на правом плече…
На правом плече несчастного багровела глубокая татуировка в виде оскаленной медвежьей головы.
— Ты слышал о таких племенах, Гамильдэ?
— Нет.
Юноша присел, внимательно осматриваясь вокруг. Затем вдруг на миг застыл и пошарил руками в папоротниках.
— Опа! — с радостным криком он извлёк оттуда расшитый бисером колчан, наполовину полный стрел. — Ему теперь не нужно, а нам — сгодятся.
Баурджин протянул руку:
— Дай-ка взглянуть.
Странные оказались стрелы. С кремнёвыми наконечниками и одна — с костяным!
Гамильдэ-Ичен покачал головой:
— Верно, на белку или соболя.
— Ага, на белку! С беличьими-то стрелами да на медведя?
— Ну, с медведем он, может, случайно столкнулся…
— Не может случайно. — Баурджин нахмурился. — Ну-ко, пойдём поскорее отсюда. Пойми, Гамильдэ, — этот парень, кто бы он там ни был — несомненно, охотник. Чем тут ещё жить? Но чтобы охотник столкнулся с медведем вот просто так, как ты говоришь, случайно… Что-то не очень верится. И ведь это не так давно все произошло. Дней пять назад, может, три.
— Что гадать? — грустно вздохнув, Гамильдэ-Ичен развёл руками. — Ой, не нравится мне весь этот лес! Ты прав, нойон, нужно побыстрее уходить. Если и не из леса — тут он, похоже, везде — так хоть подальше от этого места. И… вот ещё что. Не пора ли нам возвращаться обратно?
— Не пора, — тут же возразил нойон. — Дня три-четыре ещё бы выждать. А лучше — пять. Сам посуди — пока посланные в погоню отряды будут рыскать по сопкам, пока вернутся назад. Не хотелось бы с ними встречаться.
— Ну, ясное дело.
Негромко переговариваясь, друзья спустились в распадок… И одновременно вздрогнули, услыхав раздавшийся с другой стороны сопки рассерженный звериный рёв!
— Медведь! — Баурджин рванул из-за спины лук. — Чем-то недоволен! О, вот опять! Уже ближе. Чёрт! Как бы он наших лошадок не задрал.
Было слышно, как, ломая валежник, зверь продирался в распадок. Ходко так продирался, словно бы его кто-то гнал… или сам он за кем-то гнался.
Ну, точно, гнался!
Затаившиеся в ореховых кустах беглецы вдруг увидели рванувшуюся в распадок тощую фигурку подростка, одетого точно так же, как тот, убитый — в узкие оленьи штаны и такие же оленьи торбаса. Только у этого на груди болталось ожерелье из волчьих клыков.
Друзья переглянулись. Зверь зарычал…
А парнишка… Вдруг остановился, повернулся назад, закричал что-то, словно бы дразнил хищника…
Чёрт!
Так ведь и в самом деле — дразнил.
С треском раздвигая кусты, в распадке показалась бурая горбатая горища! Ох, и матёрый же оказался зверюга — настоящая ходячая сопка. И злой! Жутко злой — пасть ощерена, так что видны клыки. Глаз маленький, налитый кровью. Медведь вдруг мотнул головой… Мать честная! Из правой глазницы зверя торчала сломанная стрела!
Что и сказать — неудачный был выстрел, наконечник не достал до мозга, лишь выбил глаз, вызвав нешуточную ярость огромного зверя.
Ой, не повезло парню! Что ж ты делаешь, дурошлеп?!
Вместо того чтоб сломя голову нестись прочь от зверя — хотя попробуй-ка убеги! — подросток остановился, вытащив из-за пояса нож с каким-то странным лезвием. О Господи — костяной! И с этой костяшкой — на обезумевшую от ярости громаду?!
Парню, похоже, ничего другого не оставалось. Надо сказать, вёл он себя на удивленье спокойно. Остановился на тропе, напружинив ноги, правую руку с костяным ножом держал у пояса. Ждал.
В три прыжка подскочив к нему, медведь плотоядно зарычал и махнул лапой…
Не тут-то было!
Не задел голову, даже скальп не задел, лишь — это было видно — слегка полоснул когтями парнишке по щеке, а тот ловко отпрыгнул в сторону. Но и зверь оказался не менее ловок! Это все сказки про то, что медведь — добродушен и неповоротлив. На самом деле это умный, хитрый и коварный зверь, стремительный и подвижный.
Проскочив по инерции метра два, зверюга мигом повернулся и, догнав обидчика, встал на дыбы, возвышаясь над хрупким подростком огромной глыбою, дышащей злобой. Вот теперь у парнишки не было шансов вовсе, и медведь, казалось, прекрасно осознавал это, а потому и не спешил расправиться со своей жертвой, куражился, играл, словно кошка с мышкой…
— Погасить ему второй глаз? — поднимая лук, быстро прошептал Гамильдэ-Ичен.
Нойон нахмурился:
— В сердце! Только в сердце! Готов?
Юноша молча кивнул, и Баурджин, с луком в руках, выскочил из своего укрытия:
— Эй, медведюга! А девочка Маша на твоей постели спит!
Прижав уши, зверь обернулся на крик.
Вжик!!!
Почти одновременно просвистели стрелы, впиваясь хищнику в грудь. Тот вздрогнул, зарычал, в бессильной злобе вытягивая вперёд передние лапы… И тяжело повалился в траву.
Мальчишка, не веря, вскинул глаза.
— Сонин ую байнаю? Какие новости? — убирая лук, с улыбкой приветствовал его Баурджин. — Хватает ли в лесу дичи?
— Байна-уу? — Парнишка, похоже, не понимал.
Поджарый, смуглокожий, тоненький, с длинными иссиня-чёрными волосами и тонким носом, он сильно напоминал индейца. И глаза у парня были ничуть не узкие — большие, блестящие, тёмные.
— Мы — купцы, музыканты, охотники. Я — Баурджин. — Нойон ударил себя кулаком в грудь и обернулся к приятелю: — А это мой друг — Гамильдэ-Ичен. Не понимаешь? Эх ты, Соколиный Глаз! Как же с тобой говорить-то? Я — Баур-джин… Баур-джин…
— Баур-джин, — парень повторил и улыбнулся, смешно наморщив нос. Стукнул себя в грудь. — Каир-Ча. Каир-Ча…
Он ещё что-то прибавил на каком-то непонятном языке, мелодичном и певучем, но ни Баурджин, ни Гамильдэ-Ичен ничего не поняли.
Ещё что-то сказав, подросток показал на убитого медведя, потом вдруг нахмурился, оглянулся… И ходко пустился обратно по склону сопки. Миг — и его смуглые лопатки скрылись за деревьями и кустами.
Нойон пожал плечами:
— Странный тип. Наверное, местный. Интересно, сколько ему лет, как думаешь?
— Думаю, лет тринадцать. Может, четырнадцать. Знаешь, я ведь тот, убитый, наверняка — его напарник! Такой же. Надо будет сказать…
— Если придёт…
— Думаю, что придёт. Ага! Вон он!
Парнишка вновь спускался к распадку, только медленно, пригнувшись, словно бы что-то тащил. И правда — тащил на еловых лапах.
— Поди помоги Гамильдэ. — Князь махнул рукой, внимательно всматриваясь в поклажу.
Человек!
Точно такой же подросток, как и этот Каир-Ча. Только, кажется, раненый.
— Эй, вы там, поосторожнее! — обойдя мёртвую тушу медведя, Баурджин пошёл навстречу.
Весь правый бок и рука раненого багровели кровью. Нойон участливо наклонился, потрогал — лишь бы не был разодран живот. А ну-ка… Слава Богу, кажется — нет. Сдернута и рассечена кожа, сломаны ребра — как видно, зверюга задел-таки пару раз лапой.
— Ерунда! — Баурджин подмигнул. — До свадьбы доживёт! Гамильдэ, сбегай за нашими сумками. Чем-нибудь перевяжем.
Юноша убежал, а Каир-Ча жестами попросил нойона усадить раненого товарища прямо напротив медведя.
Усадили… Парнишка молча терпел, хотя видно было, как тонкие губы его побелели от боли.
Каир-Ча стал на колени рядом, вытянув руку, погладил медведя по мёртвой башке и, выхватив нож — ну, точно, костяной! — резким движением рассёк собственную ладонь. И снова погладил медведя, стараясь, чтобы собственная кровь осталась на шкуре зверя. Затем громко произнёс какую-то фразу, видать, просил духа медведя не гневаться за то, что убили. Снова поклонился убитому хищнику, на этот раз глубоко ткнувшись головою в землю. Тоже самое попытался сотворить и раненый — только Баурджин не дал, удержал за плечи:
— Сиди! Будешь двигаться — изойдёшь кровью.
Тут как раз подоспел и Гамильдэ-Ичен с перемётными сумками. На повязки ушла часть поясов и полы дээлов, плюс ко всему ещё и Каир-Ча притащил каких-то листьев. Сначала к ранам приложили их, а повязки уж потом, сверху. Во время всей процедуры, весьма болезненной, раненый не издал ни единого стона. Настоящий индеец! Чингачгук Большой Змей. Вообще, чертовски похожи на индейцев эти ребята. Какое-нибудь реликтовое южносибирское племя? Очень может быть. И кажется, они ещё живут в каменном веке — совсем не знают металла. Хотя наверняка это ещё утверждать рано.
— Мирр-Ак, — указав на раненого, произнёс Каир-Ча. — Мирр-Ак.
— Мирр-Ак, — раненый подросток улыбнулся, — Мирр-Ак.
Баурджин с Гамильдэ-Иченом снова представились.
— Мы — с юга, — попытался объяснить нойон. — Юг, понимаете? Пастбища? Скот… Лошади… Ну, коровы там… Му-у-у-у!
— Му-у-у! — изобразив пальцами рога, неожиданно засмеялся Каир-Ча. — Му-у-у…
Баурджин хлопнул в ладоши:
— Ого, Гамильдэ! Понимают.
Каир-Ча снова что-то сказал на своём языке. Несколько певучих фраз, нисколечко не понятных. Потом показал на себя, на раненого напарника. Изобразил, будто стреляет из лука…
— А, — догадался нойон. — Вы охотники.
И тут же фыркнул — собственно, он это и так представлял.
— Охотники, — неожиданно повторил парень. — Охотники. Да.
Ого! Он, оказывается, знал несколько слов по-тюркски.
— Охотники… Каир-Ча! — Парнишка поднял вверх указательный палец, потом кивнул на приятеля: — Мирр-Ак. — И показал второй палец, большой. А затем, показал ещё и третий, пояснив: — Кей-Сонк.
— Кей-Сонк, — тихо повторил Баурджин и, переглянувшись с Гамильдэ-Иченом, позвал: — Идём, Каир-Ча.
К удивлению, Каир-Ча тут же поднялся на ноги, словно бы понял.
Нойон оглянулся:
— Оставайся здесь, Гамильдэ. Я уж сам.
Поднявшись на вершину сопки, они выбрались на поляну. Жарко палило солнце, и Баурджин чувствовал, как стекает по спине липкий противный пот. Жарко было здесь, даже несмотря на густоту леса. Душно. И противно.
— Вот, — нойон наклонился к веткам и тут же обернулся: — Помогай, что стоишь?
Вдвоём они полностью освободили закиданное мхом и еловыми ветками тело. Притихший Каир-Ча опустился рядом… провёл пальцами по шрамам, вздохнул:
— Кей-Сонк… О, Кей-Сонк, Кей-Сонк…
— Ну и что будем с ним делать? Понесём вниз? — Баурджин махнул рукой в сторону распадка. — Боюсь, не донесём, больно уж сгнил.
Каир-Ча, кажется, понял, о чём идёт речь. Показал двумя пальцами на распадок… тут же погрозил сам себе — нет! Потом указал на истерзанное тело, на ветки…
Нойон облегчённо кивнул:
— Ну, ясно — здесь и похороним. Вот только чем будем землю копать? Или у вас в земле не хоронят?
Новый знакомец вдруг улыбнулся, показал, будто ест — ам, ам!
Шутит — понял нойон. Нашёл и время и место. Впрочем, может, оно так и надо?
Пошутил и сам:
— Не, есть не будем, больно уж тухлый. Фу-у у… — Баурджин скривился и замахал руками.
— Ф-у-у-у! — смешно повторил Каир-Ча. — Фу-у-у-у… Помогать?
Он кивнул на ветки, коими и забросали покойного. Всё так же, как делал медведь, — ветки, мох, жерди…
Сделав все, Каир-Ча опустился на колени и что-то зашептал, время от времени воздевая руки к небу — по-видимому, молился.
— Ой, сожрёт его здесь какая-нибудь лиса, — засомневался нойон. — Или шакал. Да мало ли. Хотя, может, вы именно так и хороните. Чтоб одни кости остались — да, так некоторые и делают. Что ж, меньше возни.
Возиться пришлось по другому поводу. Обоим знакомцам почему-то вдруг сильно захотелось снять с мёртвого медведя шкуру. Впрочем, оно, конечно, понять их было можно — как же, охотники ведь, не кто-нибудь! Упускать такой трофей! Однако, с другой стороны, если хорошенько разобраться, кому он принадлежит…
Баурджин, конечно, не стал обострять ситуацию. Наоборот, они с Гамильдэ оказали Каир-Ча посильную помощь — когда было нужно, переваливали с боку на бок тяжеленную тушу, а так парнишка в их помощи не особо нуждался, действуя костяным ножом настолько умело и ловко, как иной не управился бы и стальным.
Наконец примерно к полудню шкура была снята. Красно-бурая гора медвежьего мяса представляла собой не особенно аппетитное зрелище, особенно если учесть, что медведь со снятой шкурой по своему строению сильно походит на человека — мускулы, руки, ноги — все человеческое, только когти и клыкастая челюсть, этакий оборотень — брр!
Немного подсушив на солнышке, шкуру аккуратно свернули и, разложив костёр, нажарили свежатинки, надо сказать, довольно вкусной. Хороший оказался медведь, упитанный! А то, что он чуть было не позавтракал кое-кем из присутствующих, особенно никого не смущало. А чего смущаться? Было бы мясо.
Во время обеда Баурджин угольком изобразил на куске коры реку и сопки. Потом обвёл всех руками и нарисовал жирную точку:
— Мы здесь. А вы? Где ваше племя? Долго ли идти?
— Идти! — понял Каир-Ча. — Идти, идти, идти!
Посмотрев на раненого, улыбнулся и показал на ветки:
— Идти!
И вздохнул — мол, придётся трудно.
Баурджин засмеялся:
— Нет, брат, на волокуше мы его не потащим. У нас лошади есть! Лошади, понимаешь? Лошади.
Неизвестно, понял ли это Каир-Ча, но, когда Гамильдэ-Ичен привёл лошадей, явно обрадовался, закивал, заулыбался — мол, хорошо.
— Ну, знамо, хорошо, — хохотнул нойон. — Недаром говорится — лучше плохо ехать, чем хорошо идти.
И пошли…
Вдоль реки, через сопки, ведя под уздцы коней, с привязанными к ним носилками из жердей и еловых веток. Впереди, указывая путь, шагал Каир-Ча, за ним, с лошадьми — Гамильдэ-Ичен, и замыкал шествие Баурджин с луком. Шёл настороженно, зверья в округе водилось множество, да, как выяснилось, и людей хватало.
На груди Каир-Ча наблюдательный нойон давно разглядел шрамы — такие же, что и на груди несчастного Кей-Сонка. У раненого Мирр-Ака они тоже имелись. Свежие…
И Баурджин наконец понял. Поразмышлял и пришёл к выводу.
Инициация!
Вот оно в чём здесь дело.
Наступает возраст, когда мальчики должны превратиться в мужчин, и у разных племён это происходит по-разному. Вот как здесь. Парням вручили стрелы и велели добыть медведя. Каким угодно способом. И вероятно, ко вполне определённому сроку. Не принесёшь к сроку медвежью шкуру — ты не мужчина, и всякий может безнаказанно смеяться над тобой или даже выгнать из рода. И шрамы… Мужчина должен уметь молча переносить боль. И — в лес с обнажённым торсом — комары, мошки? Терпи! Терпи, ибо только так станешь мужчиной!

Глава 11 
Люди большого двуногого 
Август 1201 г. Забайкалье 

Вблизи реки сойдём с коней,
Там наши пастухи овец, ягнят
Найдут себе еду для горла.
На это ведь запрета нет?
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Сородичи Каир-Ча и Мирр-Ака — мускулистые, поджарые, с хмурыми, расписанными цветной глиной лицами — поначалу встретили гостей настороженно, почти враждебно, и Баурджин даже пожалел, что, поддавшись своей доброте, решил оказать помощь в доставке раненого. Доставили, и что? Ни те «спасибо», ни «добро пожаловать», одни смурные, подозрительные до полной чрезвычайности рожи!
Даже на раненого смотрели без особой радости, так, чуть ли ногами походя не пнули. Потом, правда, какие-то девушки унесли его в одну из покрытых кедровой корой хижин. И вот тогда наконец Каир-Ча с торжествующим видом развернул медвежью шкуру. И что-то горделиво сказал, показав рукой на гостей!
Вот тогда только настроение собравшейся толпы изменилось. Какой-то седой горбоносый старик, высокий и важный, в роскошной накидке из соболиных шкурок, подошёл к беглецам. Его сопровождали бронзоволицые воины, вооружённые копьями с каменными наконечниками и деревянными палицами с вырезанными страшными мордами какого-то демона или бога.
— Мы… радоваться… гостям. — Старик искривил тонкие губы в гримасе, в которой обладающие недюжинным воображением лица смогли бы признать улыбку. Он смешно коверкал слова, но, в общем, было понятно.
— Откуда вы есть?
Баурджин пожал плечами:
— С юга. Там наши пастбища.
— Пастбища? — поморгав, переспросил старик. — А, так вы не охотники? Издалека?
— Да, мы издалека, — отозвался Гамильдэ-Ичен. — Очень устали, хотим есть и спать. Или у вас здесь не принято оказывать гостеприимство путникам?
— О нет, нет! — Старик умоляюще сложил на груди руки. — Мы… оказать вам гостёп… госте-приим-ство… И ещё какое! Идите… Идите за мной. Воины показать вам.
Суровые воины безмолвными статуями встали за спинами беглецов. Баурджин положил руку на рукоятку ножа. Впрочем, никаких враждебных действий по отношению к гостям не применяли. По крайней мере, пока… Никто не приказывал отдать оружие (ножи и луки), никто не наваливался с внезапностью, не бил, не орал, не тащил. Просто один из воинов вежливо показал жестом путь к дому вождя. Да, старик как раз и представился:
— Моё имя — Черр-Нор, а все эти люди — люди моего рода. Рода Большого Двуногого.
Выражение «все эти люди», с гордостью произнесённое вождём, вероятно, относилось только к мужчинам, ибо ни женщин, ни детей — кроме унёсших раненого Мирр-Ака девушек — Баурджин пока так и не видел. Надо думать, те сидели по хижинам. Нет, лучше сказать — по избам, уж больно внушительно выглядели постройки, грубо срубленные из толстенных стволин лиственницы. Непосильная, что и сказать, работа для каменных топоров. Избы, частокол из заострённых брёвен, двое ворот — укрепления так себе, при правильной осаде падут как миленькие, однако лесному народу они, вероятно, казались вершинами инженерно-технической мысли и оборонного зодчества. Один частокол, башен не видно, но, с другой стороны, не виден и сам посёлок, окружённый высоченными лиственницами и кедровником. Одно слово — чаща! Если не знаешь охотничьих троп — нипочём не отыщешь селение. Хорошо замаскировались, ничего не скажешь! От кого таятся? Пока в этом плане ясно одно — уж точно, не от советской власти или банд бесноватого барона Унгерна, он ведь в своё время где-то в этих местах промышлял, вернее — будет ещё промышлять… годков через семьсот с лишним.
Начинавшаяся прямо от ворот неширокая улица привела всю процессию к довольно просторной площади, посреди которой были вкопаны три резных столба высотой метров по пять. На вершине каждого белел клыкастый медвежий череп.
— Медведь? — повернув голову, спросил Гамильдэ-Ичен.
Никто из воинов не ответил.
Миновав идолов, воины и ведомые ими гости свернули к какому-то приземистому длинному дому, с узенькими оконцами-щёлочками. Наверное, это было устроено специально, чтобы зимой меньше выпускать тепло.
Остановившись перед широкой дверью, шедший впереди воин обернулся и жестом пригласил беглецов заходить. Не сказать, чтоб в глазах его светилось радушие, но… выбирать было не из чего.
Скосив глаза, Баурджин отметил про себя полное отсутствие металлических петель — дверь висела на толстенных ремнях из оленьей или лосиной кожи… Прибитых явно металлическими гвоздями! Значит, всё ж таки, люди Большого Двуногого знали железо? Может, и кузница у них есть? А может, эти гвозди они просто купили… или отняли в качестве военных трофеев. Все может быть, от этого Баурджину с Гамильдэ сейчас — ни жарко ни холодно.
А! Во-он та дверь, в соседней избе — и вовсе не дверь, а сплетённая из коры циновка! Значит, не у всех тут двери, не у всех тут гвозди — металл явно представляет определённую ценность, вполне значимую для местных жителей вещь.
Воин нетерпеливо переминался в дверях.
— Идём, идём, — широко улыбнулся нойон.
Как и следовало ожидать, внутри избы оказалось довольно темно, свет давала лишь небольшая лампадка из глины. Низкий потолок, вернее — крыша, пол земляной, застлан ветками лиственницы, посередине — выложенный круглыми речными камнями очаг, вдоль стен — широкие деревянные лавки-ложа, притолочины пропитаны чёрной сажей от очага.
— Н-да-а-а, — оглядевшись, задумчиво протянул Баурджин. — Мрачновато. Прямо скажем — не Дом Советов! И даже — не изба-читальня.
— Да уж, — согласно кивнул Гамильдэ-Ичен. — Кажется, тот горбоносый старик собрался о чём-то с нами потолковать.
— Что ж, потолкуем, — нойон без приглашения уселся на лавку, — если, правда, у местного вождя хватит на это словарных запасов. Что-то меня смущает отсутствие женщин. Интересно, зачем они их прячут?
— А, это у них, наверное, такие обычаи, — подумав, заявил Гамильдэ-Ичен. — Как у поклонников Мухаммеда.
— Хо?! — удивлённо подскочил Баурджин. — Ты и про поклонников Мухаммеда знаешь?
— Так ведь — не в траве найденный.
— Да тебя, Гамильдэ, надобно срочно в Совет Национальностей выбирать. Или в Совет Союза.
Юноша нахмурился:
— Опять непонятно говоришь, Баурджин-нойон! И главное, никак свои непонятности не объясняешь — всё обещаешь только.
— Ой, обязательно объясню, Гамильдэ! Вот клянусь хоть… Клянусь синим знаменем Темучина и собольей шапкой Боорчу, которую он мне, кстати, проиграл в кости, но так ещё и не отдал, вероятно — забыл.
— Забыл? Так ты напомни, нойон! — Гамильдэ-Ичен расхохотался.
Воины между тем вышли, на какое-то время оставив гостей в одиночестве. Беглецы переглянулись, и Гамильдэ-Ичен бросился было к двери — попробовать, не заперта ли?
Нет, не заперта, распахнулась сразу, да и не было снаружи никакого засова… Только рядом стояли воины. И вождь. Которому юноша мило улыбнулся и, оглянувшись на Баурджина, сообщил:
— Там этот старик пришёл. Чего-то болтают… Ага, сюда направляется. Один.
Войдя в избу, вождь улыбнулся:
— Располагайтесь. Это — наш гостевой дом. Сколько намерены пробыть у нас?
«А старик, оказывается, не так и плохо говорит, — отметил про себя нойон. — Интересно, что он собрался узнать?»
— Сколько пробыть? Гм-гм… — почесав голову, Баурджин ответил уклончиво: — Сколько понравится. Не хотелось бы, правда, слишком долго утомлять вас нашим присутствием.
— О, не утомите! — осклабился старик.
— А есть отсюда хорошие дороги на юг или только одни тропы? — осведомился Гамильдэ-Ичен. — И, интересно знать, где ваши женщины? Что, их вообще нет?
— О, женщин вы скоро увидите, не будь я — Черр-Нор! — вождь засмеялся, показав крепкие жёлтые зубы, чем-то напоминавшие медвежьи клыки. — Они скоро явятся вас развлекать. И в большом количестве.
Баурджин вскинул глаза:
— Чем обязаны такой чести?
— Вы наши гости. К тому ж — завтра празднование. Или — как говорят?
— Праздник.
— Да, праздник. Один из наших мальчиков, Каир-Ча, стал взрослым, и завтра получает новое имя.
— Стал взрослым? — тут же переспросил нойон. — А что надо для этого делать?
— Поймать Большого Двуного, — мелко захохотал Черр-Нор.
— А, медведя… Что ж, рады за Каир-Ча. Кстати, один из ваших парней умер.
— Я знаю, — старик небрежно отмахнулся, словно от какой-то безделицы, — Каир-Ча сообщил.
— Безусый мальчишка должен справиться с медведем, — покачал головой нойон. — Не слишком ли сурово задание? Так скоро у вас совсем подростков не останется, медведь — зверь серьёзный.
В ответ вождь лишь воздел глаза к небу — мол, на всё воля богов. Или — духов, кого они там почитают…
— Что же касается дорог, — Черр-Нор вспомнил о первой части вопроса. — Я дам вам проводников, как только вы захотите уйти. Только прошу, не делайте этого завтра, в праздник… который начнётся сегодня.
— Сегодня?
— Да! Прямо сейчас! — Старик поднял глаза и громко хлопнул в ладоши. Три раза.
Раз… Два… Три!
На третий хлопок неслышно отворилась дверь…
И под звон бубна и тягучую песню в избу вошли семь девушек, одна краше другой.
— Наши красивейшие девушки будут делать для вас всё, что вы захотите, — осклабясь, пояснил вождь.
На девушках были надеты длинные просторные рубахи до самых пят, сшитые из мягкой оленьей кожи, украшенные бахромой и затейливым геометрическим узором — какие-то треугольники, круги, загогулины. А на спине и груди мелким блестящим бисером были вышиты оскаленные медвежьи морды. В руках девушки держали уставленные яствами большие деревянные блюда. Вкусно запахло варенным с лесными травами мясом, грибами, каким-то длинными лепёшками из теста. Кроме всего этого, ещё было много рыбы, как варёной, так и печёной, томлённый в глиняном горшке тетерев, заправленная кедровым маслом каша из ячневой крупы, ягоды: черника, голубика, малина, ну и без ягодной бражки тоже, естественно, не обошлось.
Поставив всё это на расстеленную прямо на полу циновку, девушки низко поклонились и вышли. Честно говоря, Баруджин даже не знал, что на него подействовало благотворнее — девушки или яства. Скорее и то и другое.
— Девушки придут ближе к ночи, — перехватив взгляды гостей, с улыбкой заверил Черр-Нор. — Ну, а сейчас — ешьте, пейте. Заодно и поговорим. Что смотрите, уважаемые? Да, я неплохо знаю язык степей и сопок. Правда, редко на нём говорю — не с кем. Потому — забываю и сами слова, и как их правильно говорить.
— Произносить, — поправил дотошный Гамильдэ-Ичен.
— Ну, вот видите… Я думовал… думал… думаю — вы про много хотите спросить. Спрашивайте. С радостью отвечу.
— Ваш род не выплавляет металл? — дожевав крылышко рябчика, спросил Баурджин.
Старик покачал головой:
— Нет. У нас нет кузнецов. И не будет — мы чтим традиции. Всё новое — суетно, нехорошо. Всё старое — благо. Так жили наши предки, так живём мы, так будут жить наши дети. Ничего не изменится!
Голос вождя стал торжественным, даже с этаким кликушеским завыванием, как у плохого оратора на каком-нибудь народном празднике типа Седьмого ноября или Первого мая.
— Я видел у вас гвозди… наверняка есть и железные топоры… Торгуете?
— Нет, лишь иногда особо доверенные лица встречаются с купцами. В особом месте.
— А купцы откуда? С юга?
— Нет, с севера. Там есть большие и могучие города. Мы не хотим, чтобы тамошние люди про нас слишком много знали.
— Большие города на севере? — Баурджин удивлённо покачал головой. — Вот уж никогда не слышал.
Гамильдэ-Ичен вдруг возмутился:
— Как это не слышал? А разве я тебе про них не рассказывал? Ну, года три назад, что ли…
— Может, и рассказывал, — повернулся к нему нойон. — Но я не помню.
Дальше вождя подробнейшим образом расспросили про дороги на юг. Точнее, попытались расспросить, но хитрый старик увернулся от обстоятельного ответа, сославшись на то, что гостей всё равно поведут проводники.
— Они доведут вас только до большой реки, — предупредил Черр-Нор. — А уж дальше вы сами. Ну, спрашивайте ещё! Женщины? Да есть, есть… просто они все заняты разным трудом, и нечего им глазеть на приезжих. Нет, мы не пасём скот. Только охотимся, а женщины собирают всё, что даёт лес. Есть несколько полей, только зимы бывают суровые… вот, как прошлая… — Вождь поглядел на гостей и неожиданно улыбнулся: — Ну а нынешняя зима уж точно выдастся тёплой!
Барджин уже больше не знал, что и спросить. Вроде бы старик ничего не скрывал, да и к чему? Какое дело кочевникам до затерянного среди непроходимых лесов рода? У них, у кочевников, и своих забот полон рот, тем более — сейчас. И какой толк от людей Большого Двуногого в предстоящей войне за власть в монгольских степях и сопках? Никакого. А значит, не стоит больше ничего и выспрашивать, погулеванить завтра на празднике, раз уж так просят, да пуститься в обратный путь. Да, хорошо бы договориться с проводниками, чтобы по пути невзначай не столкнуться с отрядами Джамухи. Какими-нибудь охотничьими тропами, здесь ведь их много…
— Я все рассказал, — подняв деревянную кружку с брагой, Черр-Нор ухмыльнулся. — Теперь спрошу вас.
— Спрашивай, уважаемый, — усмехнулся нойон. — Что сможем — расскажем, а не сможем — уж не взыщи.
Старик долго и нудно расспрашивал гостей о том, откуда они взялись. О племенах, о кланах, о могучих кочевых союзах. Судя по вопросам, его сильно беспокоила безопасность рода.
— Никому твой род не нужен, уважаемый Черр-Нор, — с хохотом заверил Гамильдэ-Ичен. — Уж ты мне поверь. Там делят власть, стада и пастбища — непроходимые чащобы далеко на севере не интересны никому.
— И слава богам, — заулыбался вождь. — Слава…
Дверь вдруг резко отворилась. Вошёл Каир-Ча — важный, в отороченной лисьими хвостами безрукавке и шитой бисером налобной повязке. Молча поклонясь, взглянул на вождя.
— Идемте, — Черр-Нор поднялся на ноги, — прогуляемся по селенью с новым взрослым. Таков обычай.
Обычай так обычай. Гости вытерли руки о пучки травы и вслед за стариком и юношей вышли из дома.
— Ну и вид у тебя, нойон! — со смехом шепнул вдруг Гамильдэ-Ичен. — Дээл разодран, будто это тебя, а не того несчастного паренька драл в распадке медведь.
— На себя посмотри, — парировал Баурджин. — Такая же история.
— Да ладно, такая, — юноша уже смеялся вовсю. — У меня-то край аккуратно оторван, а у тебя, нойон, уж не обижайся, пожалуйста, ну, точно, словно когтями драли! Аж лоскутами висит.
Нойон тоже расхохотался:
— Ну и пусть висит. Пущай местные думают, что у нас так принято. А ведь, может статься, с моего разодранного дээла и выйдет толк.
— Да какой же толк может быть с разодранного дээла? — Гамильдэ-Ичен ещё пуще расхохотался, аж заикал, бедняга.

Тем временем Черр-Нор и Каир-Ча в сопровождении молодых нарядно одетых мужчин дожидались их на углу улицы.
— Каир-Ча путь идёт первым, — объяснил вождь. — Вы — сразу за ним. Ну а все остальные — за вами.
В воздухе уже плавился вечер, летний, тёплый и тихий, с голубым, быстро обретающим синеву небом, оранжевым закатными солнцем, разноцветными — золотисто-красно-бордовыми — облаками и белёсым месяцем в окружении таких же бесцветных звёзд. Шли тихо, лишь на запястьях у воинов позвякивали браслеты.
А вот едва вышли на площадь…
Едва процессия показалась на площади, как собравшиеся там люди — судя по количеству, почти все население посёлка — подняли такой шум и гвалт, какой иногда устраивают младшие школьники на уроках у «доброй» учительницы. Мужчины и старики, женщины и дети — в общем, все приветствовали Каир-Ча как героя. А тот, важно выпятив нижнюю губу, принимал поздравления с крайне невозмутим видом. Настоящий индеец! Гурон, мать ити… Оцеола, вождь семинолов.
— А медведя-то, между прочим, мы забили, — негромко напомнил Гаимльдэ-Ичен. — Не понимаю, почему этому малолетнему чёрту вся слава?
— Потому что он свой, Гамильдэ, — Баурджин усмехнулся в ответ. — А мы с тобой — чужаки.
— Ну да, — юноша качнул головой, — конечно.
Юные девушки в лёгких одеждах осыпали Каир-Ча полевыми цветами — колокольчиками, васильками, фиалками.
— Вот бы и нас так, — завистливо прошептал Гамильдэ-Ичен.
И — как по приказу — цветы посыпались и на гостей. Только не колокольчики, а другие. И даже скорей не цветы, а травы — шалфей, зелёный лук, ещё какие-то пахучие жёлтые цветочки, укроп даже!
Так и шли…
Мимо ликующих, празднично одетых людей, мимо застывших, словно статуи, воинов с короткими копьями, мимо идолов с медвежьими черепами. Рядом с идолами в землю были вкопаны два больших — прямо-таки огромных — горшка, почему-то напомнившие Баурджину-Дубову котлы для варки асфальта. С чего бы такие воспоминания? Наверное, из кинофильма «Путёвка в жизнь». Рядом с котлами лежали дрова и круглые камни. Целая вереница подростков, годками чуть младше виновника торжества, с радостными криками таскала в котлы воду из расположенного в самом конце улицы колодца.
Семь раз обойдя идолов, праздничная процессия вернулась обратно к гостевому дому. Баурджин наклонился — подтянуть штанину, — замешкался, исподволь оглядывая двор. Вот — совсем низко от земли — крыша, за ней какая-то пристройка, как видно — амбар, рядом с ним — приготовленные для ремонта изгороди жерди…
Не заходя в дом, вождь и юный герой попрощались с гостями до завтра.
— Сейчас — пейте, ешьте, отдыхайте — не забудьте, вот-вот придут девы! — радостно потирая руки, смеялся старик.
Каир-Ча, напротив, был словно бы чем-то смущён и прятал глаза. Наверное, совестно стало — ему ведь сегодня был основной почёт. Вот даже и не простился толком, лишь буркнул что-то. Вот и спасай таких!
Баурджин задержался у двери… Походил, пиная ногами траву… подобрал какую-то палочку… От нечего делать, принялся обстругивать её ножиком…
— Эй, князь! — выглянул из дома заждавшийся Гамильдэ-Ичен. — Ты что там застрял? Девок ждёшь? Давай-ка лучше выпьем.
— Выпьем… — громко захохотал нойон. — Когда там они ещё придут, эти девки.
Вошёл.
И, сграбастав Гамильдэ-Ичена за шиворот, прижал к стене:
— Ты знаешь, чем мы будем на завтрашнем празднике?
— Чем?
— Пищей, уважаемый Гамильдэ!

Глава 12 
Побег-2 
Сентябрь—октябрь 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

Бегите, подобно коню, идущему впереди,
Так, чтобы алмазом на шапке стал месяц у вас впереди!
Л. Данзан. Алтан Тобчи

— Пища? Мы?
— Да, Гамильдэ, — Баурджин зачем-то перешёл на шёпот, хотя вокруг — можно было поклясться — никого не было. — Посмотри, как ведёт себя этот недоносок Каир-Ча, как его осыпают цветами. Никто даже не заикнётся, что медведя-то убили мы. Впрочем, это-то ладно, а вот другое… Настораживают меня некоторые моменты, Гамильдэ, очень настораживают. Каир-Ча осыпали цветами, а нас с тобой — укропом, тмином, ещё чёрт знает чем… что обычно кладут в похлёбку. А как поглядывали на нас местные людишки там, у котлов… Я б сказал, с вожделением! Чуть ли не облизывались даже! А эти огромные глиняные горшки! Кого в них будут завтра варить? Нас! Это заброшенное племя — и есть пресловутые северные людоеды, Гамильдэ!
— Да что ты такое говоришь, нойон! — замахал руками юноша. — Что, эти люди Большого Двуногого — и есть северные людоеды из древних легенд? Что-то не очень верится. Посмотри, как к нам здесь относятся. Как и у нас, гостеприимно.
Нойон покачал головой:
— Не сравнивай лесных людей и людей степи. Для степняков любой путник — это новости, развлечение, разговоры. А здесь, в лесных дебрях, в горных теснинах, чужак — это всегда соглядатай, разведчик, от которого нужно немедленно же избавиться. Как должны были бы поступить и с нами. А что на самом деле?
— Так ведь, может, и у здешних такие же обычаи, как и у нас!
— Не может, Гамильдэ! Не может. Слишком уж разные условия жизни. И ещё подумай — пир, дружеское расположение вождя, девочки… Не слишком ли хорошо? А ведь не зря говорят: когда слишком хорошо — уже не хорошо.
— Ладно, — Гамильдэ-Ичен задумчиво кивнул. — Я всегда привык доверять тебе, нойон. Раз уж ты так считаешь… Что будем делать? Бежать?
— Бежать. — Баурджин потёр руками виски. — Только не сразу. Не сейчас. Полагаю, нам просто-напросто не дадут этого сделать.
— Но ведь…
— Если стражей не видно — это ещё не значит, что их нет. Дождёмся темноты. И вот ещё что. Смотри — у нас не отняли оружие, не заперли, уготовив на завтра страшную смерть. Значит, что?
— Значит, к утру на нас нападут, — тихо отозвался юноша. — Ворвутся в дом, возьмут тёпленькими, свяжут…
— Может быть, — нойон хмыкнул, — но куда легче просто подсыпать какой-нибудь сонной травы в вино или брагу. А уж потом связать — это, кстати, могут сделать и женщины.
— Тогда нужно не пить!
— Подозрительно!
— Тянуть время, насколько можно.
— А вот — правильно. Так и поступим. Что же касается питья, то… Есть у меня одна задумка…

Снаружи послышались девичьи голоса. Старик Черр-Нор не обманул — прислал женщин. Они так и вошли всемером, наверное, те же самые, что днём приносили пищу. Черноволосые, темноглазые, смуглые… Только теперь из одежды на них были одни лишь набедренные повязки из оленьих шкур, да на груди — ожерелья из шишек.
Смеясь, девушки уселись на лавки, поставив рядом с собой два больших глиняных сосуда, вылепленных без применения гончарного круга, вручную. Уселись, посматривая на гостей… Баурджину опять показалось, что — плотоядно…
Одна из девушек зачерпнула из горшка деревянной чашей, отпила сама и протянула гостям — пейте!
Приятели переглянулись, и Баурджин покачал головой — наверное, этот напиток и можно было бы выпить, но… не стоило рисковать.
По обычаю кочевых племён, приняв чашу двумя руками, нойон поставил её на пол перед собою и, встав, поклонился девушкам.
Та, что подала чашу, засмеялась, что-то заговорила настойчиво — видать, предлагала не стесняться и пить.
— Нет, девушки, — резко возразил Баурджин. — У нас принято пить по-другому, особенно — в компании женщин.
Он обвёл девушек руками, затем, показав на чашу, затряс головой, воздев глаза к небу. Затем принялся рисовать в воздухе какие-то узоры… луну и звезды — то и дело показывая на чашу. Ещё и приговаривал:
— Нам нельзя пить с женщинами до захода солнца. Вот когда стемнеет, тогда другое дело…
Неизвестно, то ли молодой князь объяснял уж очень доходчиво, то ли кто-то из дев немного понимал речь гостей, но до всех дошло, что хотел сказать нойон. Перекинувшись несколькими фразами, девушки заулыбались и больше не стали предлагать напиток. По крайней мере, пока. Но и сами не пили, а затянули песню. Одна из девчонок отворила дверь, выглянула и, обернувшись, кивнула на улицу и на чашу, мол — скоро стемнеет, и уж тогда…
— Там, у сарая — жерди, — улучив момент, шепнул Баурджин. — Перебросим их с крыши сарая на тын. Должно хватить. Теперь, вот… У нас, кажется, ещё осталось брага. Я отвлеку девок, а ты быстро перелей её в чашу. А ну-ка, девушки, дайте сюда бубен!
Поднявшись на ноги, Баурджин властно протянул руку. Сидевшая с бубном пухлогрудая дева догадалась — а может, и поняла — и молча протянула бубен нойону. Тот вышел на середину избы, улыбнулся, приковывая к себе любопытные взгляды, стукнул пару раз в бубен, и запел старую революционную песню «Смело, товарищи, в ногу!». Запел по-русски — сейчас было всё равно, лишь бы мелодично. Допев, крикнул:
— Делай раз!
И встав на руки, прошёлся вниз головой. Девчонки восторженно взвизгнули. Хорошие девчонки, красивые. Жаль, что они людоедки. Эх, в другое бы время…
Приняв обычную позу, Баурджин снова запел, на этот раз плясовую, камаринскую. Запел, забил в бубен, да ка-ак пошёл в присядку… Давно так не плясал! Последний раз…ммм… года три назад, на свадьбе младшей дочери Боорчу.
Девки тоже не остались сидеть, пустились в пляс с такой весёлостью и смехом, что у Баурджина на миг закралось сомнение — а правильно ли он рассуждал? Не перестраховался ли? Может, никакое они не людоедки, а все догадки на этот счёт — несусветная глупость?
Подумав так, Баурджин упрямо сжал губы. Пусть так. Пусть даже глупость. В конце концов, не поздно будет и переиграть. Вот, если не уснут девки, то… То можно будет и выпить, и с девками помиловаться, и посмеяться потом над собственными страхами. Если не уснут…
— Эх, девушки! Пью за ваше здоровье! — Баурджин единым махом опростал половину чаши, а затем протянул её Гамильдэ-Ичену.
Допив остальное, тот вытер рукавом губы, зачерпнул из кувшина, протянул девам. Те — все по очереди — приложились. А затем Баурджин устроил игру в жмурки. Объяснять долго не пришлось — просто снял пояс, завязал напарнику глаза, раскрутил — лови мол… Девчонки с визгом рассыпались по углам, а уж Гамильдэ старался, поймал какую-то, схватил в охапку… В общем, пошло веселье.
По ходу игры Баурджин ловко менял правила — завязал глаза сразу обоим, и себе и приятелю, затем — всем девушкам, уж, ничего не попишешь, пришлось разорвать длинный пояс Гамильдэ-Ичена, да и своим пожертвовать, конечно, не тем, что с секретными сведениями — тот молодой князь, ясное дело, берег пуще зеницы ока.
Прока раззадоренные весёлой игрой девки со смехом бегали по избе, Гамильдэ-Ичен снова наполнил чашу брагой. Дождавшись, когда поймали нойона, демонстративно, на глаза у всех отпил, протянул Баурджину. Взяв обратно, черпнул из горшка. Теперь выпили девушки. Уснут или нет?
Пока вроде не собирались…
Игра продолжилась. Одна из девчонок — ловкая, тонконогая, с большими сияющими глазами и остренькой грудью — словив Гамильдэ-Ичена, прижала его к стене, с жаром целуя в губы. В другое время Баурджин, наверное, позавидовал, но тут не успел… оказавшись в объятиях грудастой красавицы с тонким станом и пухлыми горячими губами. Ах, как она целовалась… А оставшиеся девушки принялись споро раздевать обоих гостей. Вот полетел на пол «конспиративный» пояс нойона, вот — левый гутал… правый… дээл… Сбросив набедренную повязку, обнажённая красавица с силой прижалась к степному князю. Твёрдые горячие соски её царапали грудь так, что Баурджин не стал противиться дальнейшему течению событий…
Они упали на широкую, покрытую плетёной циновкой лавку… Жестковатое ложе, но князь не ощущал жёсткости, лаская навалившееся сверху податливое девичье тело… Девушка застонала, откинулась…
Её сменила вторая… Затем третья…
Баурджин даже несколько утомился, чувствовал, что устал… Приподнявшись на ложе, оглянулся — где Гамильдэ-Ичен?
И вздрогнул.
Все девушки спали!
Все до единой!
И когда только успели заснуть, ведь только что…
— Ты был прав, нойон. — Гамильдэ-Ичен быстро затянул пояс. — Бежим! Да поможет нам Христородица!

Улица находилась во власти ночи, казавшейся ещё темнее из-за высоких кедров и лиственниц, разросшихся по краям посёлка, почти сразу же за частоколом. Осторожно, словно бесплотные тени, беглецы проскользнул к сараю, перебросили на тын жерди. Баурджин молился, чтоб не сломались. Не сломались! Лишь слегка скрипнули.
Вот и частокол… Прыжок вниз, в темноту! Мягкое приземление… И вперёд! Вот только — куда?
— Там — ворота, — махнул рукой Баурджин. — А от них я немного знаю дорогу.
Гамильдэ-Ичен хохотнул:
— Я тоже немножко запомнил.
Они пошли в темноте вдоль частокола. Странно, но не слышно было лая собак. Может, их просто в посёлке и не было?
— Точно, не было, — кивнул Гамильдэ. — Я ни одной не заметил.
— Тем лучше для нас. Осторожней!
Предупреждение пропало втуне — юноша уже успел провалиться в какую-то глубокую яму. Наклонившись, нойон протянул руку:
— Надеюсь, ничего не сломал?
— Не сломал, — голос Гамильдэ-Ичена прозвучал глухо, словно из подземелья. — Тут дело хуже…
— Что может быть хуже?
— Смотри…
Выбравшись на поверхность, юноша протянул князю прихваченный из ямы предмет — круглый человеческий череп, белевший в мёртвом свете луны, словно натёртый светящимся радиоактивным составом.
— Свежий… — тихо промолвил Гамильдэ. — И — со следами зубов, смотри, князь! Обглоданный… Значит, правда…
— Завтра в этой яме валялись бы и наши головы, — на ходу пробурчал нойон. — Смотри под ноги, Гамильдэ.
Вот наконец и ворота. Чёрные, большие. Отходившая от них неширокая дорожка терялась в лесу. Ну, хоть было видно, куда идти…
Оглянувшись по сторонам, беглецы быстро зашагали к лесу. Кругом было покойно и тихо, даже собаки не лаяли, за неимением таковых, лишь где-то далеко глухо кричала какая-то ночная птица. Чёрные великаны деревья царапали вершинами звезды. Откуда-то, наверное с оврага, тянуло сыростью.
— Нам бы не сбиться с пути, — когда прошли уже с полчаса, высказал опасение Гамильдэ-Ичен. — Где-то ведь нужно свернуть, я заметил…
— Я тоже, — Баурджин усмехнулся. — Высматривай большую сосну.
— Тут все большие… — Юноша наступил на высохший сучок, треснувший с громким щелчком, словно выстрел. Выругался: — Дьявол тебя раздери! Вон, кажется, сосна. И вон, дальше…
Не говоря ни слова, князь быстро подошёл к дереву, подняв руки, зачем-то ощупал ветки. Качнул головой — не та.
Пошли дальше.
— Что ты ищешь, нойон?
— Увидишь. Ага! Кажется, есть…
Пошарив руками, Баурджин с торжеством снял с колючей ветки небольшой лоскуток:
— Ты спрашивал, что с полами моего дээла? Нет, Гамильдэ, их вовсе не медведь драл. Вот один лоскуток, там, дальше, должен быть следующий. Я ведь не зря шёл тогда сзади.
— Но мы их не увидим — темно!
— Будем искать на ощупь, я примечал деревья.
— Хорошо, — юноша кивнул. — Куда дальше?
— За мной, Гамильдэ! После сосны ищем поляну с камнями. Затем — распадок, потом — ореховый куст. Работы много.
— Лишь бы нас не догнали! Может быть, лучше обождать, спрятаться?
— Этот лес они знают куда лучше нас, парень. Так что нам нужно побыстрей уносить ноги.
Кто бы спорил…
Баурджин вдруг представил себя на месте Гамильдэ-Ичена, выросшего в степях и редколесных сопках. Каково ему чувствовать себя в этой чащобе? Впрочем, сейчас обоим было не до каких-то там чувств — нужно было двигаться как можно быстрее.
— Вот ленточка! — наклонившись к одному из камней, радостно воскликнул юноша.
Баурджин недовольно качнул головой:
— Никогда не кричи в лесу, Гамильдэ. Лес шума не любит.
От поляны спустились в распадок — именно здесь шли кони. А вот и ореховый куст. Беглецы быстро обшарили ветки. Нет, не тот. Ага, во-он он, следующий. И не этот. Да где же? А, вон… Вот он, лоскуток, на крайней ветке.
— Скоро утро, — подняв голову, негромко произнёс Гамильдэ-Ичен. — Вон как светлеет небо.
— И в самом деле, — согласился на ходу Баурджин. — Светает.
Юноша обернулся:
— Ну? Где ещё искать ленточки?
— Нигде. Дальше идём на запах.
— На запах? — Гамильдэ-Ичен удивился. — Мы что, собаки?
— Нет. Но этот запах почувствуем. Помнишь того, обглоданного?
— А… Но вы же его зарыли!
— Нет. Всего лишь забросали ветками. Как медведь.
Беглецы шли осторожно, продираясь сквозь колючие заросли можжевельника, принюхивались. И наконец, почти одновременно почувствовали слабый запах разлагающегося мёртвого тела.
— Туда! — показал рукой нойон.
Вот и знакомая сопка… Рычание!
Кто-то жрал мясо убитого медведя! Ну, конечно…
— Как бы они не набросились на нас, — напряжённо останавливаясь, Гамильдэ-Ичен сдёрнул с плеча лук и, пошарив в колчане, наложил на тетиву стрелу. — Если что, буду стрелять на слух. Хорошо, что у нас не забрали оружие! Хоть такое… Дьявол!
— Пошто поминаешь нечистого?
— Стрелы! У них отломаны острия. Кто-то постарался. Наверное, девки.
Баурджин хмыкнул и предложил просто-напросто обойти недавно освежёванную медвежью тушу:
— Не думаю, чтоб мы с тобой были интересны тем, кто сейчас лакомится медвежатинкой. Скорее всего — это лисы. Или россомаха.
— Россомаха — серьёзный зверь.
Обойдя убитого медведя и жрущих его зверей, друзья вышли к вершине сопки и стали медленно спускаться к реке, в чёрной воде которой отражались луна и звезды.
Оказавшись на берегу, Баурджин снял гуталы и закатал штаны.
— А это зачем, нойон? — озаботился Гамильдэ-Ичен. — Будем переходить реку вброд?
— Нет. Просто дальше поплывём на лодке.
— На лодке?! Ах, да… Признаться, я совсем про неё забыл.
Войдя в прохладную воду, Баурджин невольно поёжился — да, холодновато. Да и ночку нельзя было назвать тёплой. Хотя, с другой стороны, на небе звезды, а значит, предстоящий день будет жарким.
Плеск речной волны. Скользкие камешки под ногами. Кусты… Попробуй разгляди-ка две обломанные ветки! Впрочем, уже светало…
— Кажется, здесь, — всмотревшись, Баурджин свернул в заросли. — Ага! Вот он.
Вытащив челнок, нойон нашарил в кустах весло, уселся на корму, весело шепнув Гамильдэ-Ичену:
— Садись, парень! Дальше поедем с комфортом. Правда, против течения… но оно здесь не должно особо чувствоваться — слишком уж широка река.
— Плыть? Вот на этом?! — Гамильдэ-Ичен с ужасом оглядел челнок.
— Садись, садись, — подбодрил степняка Баурджин. — Лодочка, согласен, утлая, но ты не делай резких движений. И не ступай на борта — перевернёмся. Ставь ногу на дно. Вот так. Сел? Ну, не ворочайся ты, как медведь в берлоге! Все, поплыли.
С силой оттолкнувшись веслом, Баурджин пересёк середину реки и направил лодку вдоль дальнего берега. Глубина его мало интересовала — челнок, чай, не пароход, если и уткнётся в мель, так всегда вытянуть можно.
Над левым берегом Аргуни медленно поднималось солнце. Вот заалел край неба, вот окрасились расплавленным золотом вершины лиственниц, сосен и кедров, а вот уже над вершинами деревьев показался жёлтый сверкающий шар, отразившийся в воде мириадами искр. Сразу стало тепло, даже жарко. Радуясь погожему дню, на плёсе заиграла рыба. Ловить её, правда, было сейчас некогда, да и есть пока не особо хотелось, можно было и потерпеть.
Днём дело пошло куда как веселее, даже Гамильдэ-Ичен перестал хмуриться, часто оглядывался, улыбался, шутил. Баурджин протянул ему весло:
— На-ко, погреби, парень.
Опа!!!
Лучше бы не давал!
Чуть ведь не перевернул лодку, чертяка степной!
— Эй, эй! — заругался нойон. — Осторожней! Весло — это тебе не лопата! Не шатайся всем телом, не свешивайся, работай руками — от плеча до кисти. Во-от… Давай, давай. И-и-и раз… И-и два… И-и раз… Стой! Стой, чёрт худой, что, камня не видишь?! Заворачивай, заворачивай! Табань! Табань, кому говорю! Эх…
Разогнанная ударами весла лодка тяжело ткнулась в камень. Хорошо хоть, не по течению плыли. Впрочем, вещей никаких, а сами выплыли бы.
— Отталкивайся, отталкивайся, Гамильдэ. Во-от…
Баурджин и сам, как мог, помогал приятелю, с шумом выгребая руками. Вообще-то, хорошо бы сделать ещё одно весло. Рулевое. Гамильдэ бы грёб, а он бы, Баурджин, управлял — красота! Да, так и надо сделать. Но покуда не время, слишком мало ещё проплыли.
Сделав крутой поворот за плёсом, река стала заметно шире, а сила течения ещё уменьшилась, так что грести стало — одно удовольствие. Наловчившийся мало-помалу Гамильдэ-Ичен грёб уже в охотку, снова начал смеяться, шутить.
— Ой, смотри-ка, нойон, утки! Вот бы подстрелить. Жаль, стрелы обломаны.
— Греби, греби, охотничек. О жратве потом думать будем.
Впрочем, почему — потом?
Не теряя времени даром, Баурджин скинул со спины лук, согнув, снял тетиву с одного края — получилась удочка. Вместо крючка приладил впившуюся в рукав колючку, а в качестве наживки использовал пойманного тут же слепня.
Поплевал по рыбацкой традиции:
— Ну, ловись рыбка, и большая, и малая.
Тут же и клюнуло! Да не какая-нибудь мелочь — а увесистая, с руку, рыбина.
— Ну вот, — радостно засмеялся нойон. — Если и дальше так пойдёт — голодными точно не будем.
Он выловил ещё одну рыбину, и ещё, и ещё… А потом сказал:
— Шабаш! Завязываем пока с ловлей — всё равно столько не сожрать. Дай-ка весло, Гамильдэ, — разомну косточки. Эх!

Из-за острова на стрежень,
На простор речной волны
Выплывают расписные
Стеньки Разина челны…

— Я все хочу спросить тебя, нойон, — дождавшись окончания песни, обернулся Гамильдэ-Ичен. — На каком языке ты иногда поешь? Это не уйгурский, и не язык земли цзинь. Не похоже и на речь хорезмских торговцев. А?
— Эти песни когда-то пела мне мать, — широко улыбнулся нойон. — А уж из какого она была племени — я и не ведаю.
Юноша кивнул:
— Поняа-атно… Ой!
Он едва не вылетел — с такой силой въехал в песчаную отмель от души разогнанный Баурджином челнок.
Оба живо выпрыгнули в воду — по колено, а местами даже и по щиколотку.
— Кажется, здесь брод, — озабоченно произнёс Гамильдэ-Ичен… и тут же крикнул: — Ложись!
В воздухе свирепо пропела стрела. Поднимая брызги, беглецы попадали в воду. Вот ещё одна чиркнула по воде. Баурджин присмотрелся — стреляли с левого берега. Перехватил рукою покачивавшееся на волне древко. Наконечник каменный, значит — охотники. Людоеды! Догнали всё-таки, сволочуги!
— Значит так, Гамильдэ, — быстро произнёс нойон. — Разгоняем лодку — и уходим вниз по течению во-он к той круче. Вряд ли они до неё быстро доберутся.
Поднатужившись, приятели с трудом столкнули челнок и, прыгнув в него, залегли на дно, опасаясь стрел. Ленивое течение подхватило лодку и медленно понесло прочь.
Бум!!!
Баурджин только попытался приподняться, как сразу три стрелы впились в корму. Однако чем дальше вниз по течению уплывала лодка, тем меньше свистели стрелы, так что наконец можно стало и выглянуть, осмотреться, поработать веслом.
Показавшиеся на берегу реки каннибалы, потрясая луками, побежали к броду, поднимая ногами разноцветные, сверкающие на солнце брызги. Что они там кричали, было не разобрать, вероятно, выкрикивали ругательства и угрозы. Впрочем, их языка беглецы всё равно не понимали.
Разогнав лодку, князь затабанил веслом, по пологой дуге прибивая судёнышко к скалам. Жаль, конечно, что спокойному плаванью пришёл конец, хотя — следовало ожидать. Вряд ли людоеды оставили бы в покое свои несостоявшиеся жертвы.
Подтянув челнок на берег — авось пригодится, — приятели, обдирая в кровь руки, полезли на крутой берег. Надежда оставалась одна — побыстрее убраться на земли, контролируемые союзом Джамухи, уж туда людоеды вряд ли сунутся. А земли Джамухи — Гурхана, как его называли со времени курултая, — начинались во-он за той сопкой… Или — за этой. Нет, лучше уж считать, что — за той.
Вскарабкавшись наконец на берег, беглецы припустили изо всех сил, насколько позволяли лёгкие и молодые ноги. Вообще-то, кочевники бегали плохо — больше ездили на лошадях, да и спешить в их среде считалось неприличным. К тому же бежать в гуталах — сапогах с закруглённой от носа к пятке подошвой — было довольно непростым делом. Пару раз упав, друзья, не сговариваясь, скинули обувку к чёрту и продолжили свой дальнейший путь босиком. По скалам и расщелинам, конечно, передвигаться без обуви было не очень приятно, но вот когда беглецы спустились в долину… Бежать по мягкой траве — милое дело, совсем не то что сбивать в кровь ноги о камни.
Быстрее! Быстрее! Стучало сердце. Баурджин на ходу оглянулся — позади никого. Видать, вражины ещё не взобрались на прибрежные скалы. Это хорошо, хорошо…
Узким языком вгрызающаяся в сопки долина сейчас, осенью, уже не представляла того незабываемого по своей красоте зрелища, как весной или в начале лета. Цветы отцвели, трава выгорела и пожухла от солнца и уже ничем не напоминала волнующееся изумрудно-голубоватое море. Впрочем, деревья на склонах сопок — осины, берёзы, тополя — всё ещё стояли зелёные, лишь изредка перебиваемые жёлтыми вкраплениями жимолости и багульника. Пахло сухим сеном и — правда, это так только казалось — парным молоком. Да-да, парным молоком — в кочевье Баурджина его было вдоволь, а мясо в его гэре не переводилось даже летом! И все — благодаря Джэгэль-Эхэ, умело руководившей толпой слуг и сородичей. Ну и, конечно, благодаря Темучину, когда-то пожаловавшему Баурджину земли и скот. Темучин, стало быть — сеньор, а Баурджин — вассал. Кочевой феодализм называется.
У склона сопки беглецы остановились передохнуть. Вдали, в самом начале долины, уже показались тёмные фигурки врагов.
— Эх, нам сейчас бы лошадок, — тяжело вздохнул Гамильдэ-Ичен. — Тогда уж эти пешеходы нас ни за что бы не догнали.
Баурджин только сплюнул — лошадок ему… Вообще, развитие ситуации нойону не очень нравилось — враги отрезали их от реки и загоняли в сопки, в лес. А уж в лесу у охотников перед степняками все преимущества.
Гамильдэ-Ичен внезапно посмотрел под ноги, нагнулся… и, радостно улыбаясь, поднял из травы засохшую коровью лепёшку:
— Навоз! Навоз, Баурджин-нойон. Так и знал, что здесь — чьё-то пастбище!
— Навоз?! — Баурджин с видом знатока понюхал лепёшку. — Добрый скот здесь пасся… Сытый. И — не так давно. Да, эта долина — явно чьё-то пастбище, а все здешние скотоводы поддерживают Джамуху. Остальные просто ушли, откочевали.
Гамильдэ-Ичен повеселел:
— Думаю, где-то не так далеко их гэры. Подать бы знак…
— Охолони, Гамильдэ. — Баурджин поднял вверх указательный палец. — Враги наших врагов вовсе не обязательно — наши друзья. Здесь как раз такой случай. Люди Джамухи, попадись мы к ним в руки, предадут нас смерти с тем же удовольствием, что и охотники-людоеды.
— Нет уж, — упрямо возразил юноша. — Уж не знаю, кому как, а мне пусть лучше переломают спину, нежели сожрут, сварив в глиняных горшках.
— Кстати, про Джамуху рассказывали, что он съел-таки захваченных в плен воинов Темучина. Сварил и съел. — Нойон рассмеялся.
— То же самое говорят и про Темучина, — покачал головой Гамильдэ-Ичен. — Всё это слухи, и вряд ли правдивые. По крайней мере, немало достойных людей поддерживают Джамуху.
— Угу… — Баурджин улыбнулся. — Род Чэрэна Синие Усы, например. И его внучка — красавица Боргэ.
Юноша мечтательно улыбнулся:
— Ну и что?! Я бы не отказался сейчас увидеть здесь воинов Чэрэна! Ух, и пустили бы они огня под хвост людоедам! А? Скажешь, не так?
— Не скажу… — подняв голову, князь задумчиво обозревал росший на склоне сопки кедр. Толстый, кряжистый, он казался настоящим лесным великаном по сравнению с растущими рядом берёзами, осинами, елями.
Перехватив взгляд нойона, Гамильдэ-Ичен понятливо улыбнулся:
— Предлагаешь спрятаться на его кроне? Хорошее место…
Баурджин покачал головой:
— Нет, Гамильдэ, наши преследователи будут рассуждать так же. Мы не станем прятаться на кедре. А вот затаиться на той корявой сосне — вполне можем. Не так уж там и приметно.
— Тогда что ж мы стоим? — хмыкнул юноша.
Вскарабкавшись на сосну, беглецы затаились среди густых ветвей, с удобством расположившись на толстых сучьях. Хорошая оказалась сосна, надёжная… хотя, конечно, по сравнению с кедром — фитюлька.
Осторожно раздвинув колючие ветки, Баурджин всмотрелся и увидел быстро приближавшихся врагов. Те растянулись цепью, шагов через пять друг от друга — зачем, непонятно. Наверное, предполагали, что беглецы могут затаиться в траве? Или, скорее всего, просто искали следы.
— Один, два… четыре… — шёпотом считал Гамильдэ-Ичен. — Восемь… девять… одиннадцать. Одиннадцать. Число какое-то несуразное. Ну, я понимаю, семь или девять, ну — десяток… А здесь одиннадцать. Ни туда, ни сюда.
Одиннадцать… Не так уж и много. Но и не так уж и мало — для двоих-то! Причём нужно учитывать, что каждый из преследователей — прирождённый охотник, прекрасно ориентирующийся в любой, даже самой непролазной чаще. И тем не менее одиннадцать — это не двадцать.
— Смотри-ка! — не выдержав, ухмыльнулся юноша. — И наш приятель, кажется, с ними.
Баурджин тоже заметил среди врагов тонкую фигурку черноволосого парня, но вот были ли то Каир-Ча или какой иной подросток — бог весть…
— Лучше б его тогда сожрал медведь, — не унимался Гамильдэ-Ичен. — А то ведь так получается, что потом этот парень со своими сородичами чуть было не сожрал нас.
— Ам-ам, — вспомнил вдруг князь.
Юноша повернул к нему голову:
— Не понял?
— Присказка такая. Похоже, они и своих мертвяков жрут, не брезгуют!
— Чёртовы дикари!
Между тем враги как раз остановились у кедра, видимо — посовещаться. Молодой воин — Каир-Ча? — живо взобрался на вершину дерева, и сидевшие на сосне беглецы облегчённо переглянулись — вот так-то!
Вражеский дозорный так и сидел на кедре, по всей видимости координируя действия остальных. Время от времени кто-нибудь из охотников-каннибалов прибегал из лесу к кедру, что-то спрашивал и вновь исчезал в чаще. Что ж, надо признать, действовали преследователи умело и, не заберись беглецы на сосну, вполне возможно, их изловили бы уже к вечеру. Или подстрелили бы.
Пока нойон пристально следил за врагами, Гамильдэ-Ичен забрался повыше, рискуя обломить какой-нибудь тонкий сучок. И всё же, несмотря на такой риск, необходимо было осмотреться получше.
— Ну? — подняв голову, шёпотом спросил Баурджин. — Что видишь?
— Вижу дымы! — через какое-то время с воодушевлением откликнулся юноша. — В начале долины. Отсюда — примерно двадцать полётов стрелы.
Нойон улыбнулся:
— Отлично! А не видно ли где-нибудь поблизости пасущегося стада?
— Стада? Нет, не видно. Хотя… Вижу! Вижу в распадке какое-то дрожание воздуха. И еле заметный дымок! Пастушеский костёр!
— В распадке? — Баурджин и сам попытался вглядеться, да мешали остальные деревья, так что приходилось доверяться напарнику.
— Справа от нас, в десяти выстрелах.
Стадо — это было неплохо. Пастухи очень не любят, когда тревожат их скот — и вот насчёт этого имелись у нойона кое-какие мысли.
— Дождёмся темноты и проберёмся ближе к пастушескому лагерю, напугаем коров, собаки пусть лают — сами скроемся и будем ждать облавы. Людоеды, естественно, ничего подобного дожидаться не будут — уйдут.
— А мы попадём в руки… гм… неизвестно кого.
Баурджин засмеялся:
— Может, попадём, а может, и нет. Скорее всего, увидев, что чужаки отходят — а люди Большого Двуногого, несомненно, отойдут, — скотоводы этим и удовлетворятся. И вряд ли будут ещё кого-то выискивать. А мы этим воспользуемся и проскользнём незамеченными!
— Славно! — восхитился Гамильдэ-Ичен. — Вот ещё бы добыть лошадей!
— Ну уж нет, — подумав, возразил князь. — Ещё не хватало нам славы конокрадов. Уж тогда точно переломают хребты… если, правда, поймают.
— Что ж, видно, придётся и дальше шагать пешком. — Юноша обречённо вздохнул и улыбнулся: — А вообще-то, неплохо придумано. Лишь бы теперь все сладилось.
Как решили, так и сделали. Дождались темноты, осторожно спустились с дерева, пошли… Дело облегчалось тем, что преследователи развели небольшой костерок у корней старого кедра, вот по этому огоньку и ориентировались беглецы, обходя дислокацию каннибалов десятой дорогой.
Ночь, как и почти всегда в это время, выдалась светлой, лунной и довольно холодной — Баурджин чувствовал, как замерзают босые ноги. Старательно прижимаясь к кустам между долиной и лесом, беглецы свернули к сопкам и, пройдя ещё пару сотен шагов, замерли, завидев впереди горящий меж деревьев костёр. Гамильдэ-Ичен послюнявил палец, поднял, определяя направление ветра. Улыбнулся:
— В нашу сторону! Не почуют.
И, словно бы издеваясь, в ответ истошно залаяли псы!
— С чего б это они? — вздрогнул юноша. — Мы вроде не близко ещё.
— Всякое может быть, — напряжённо прислушиваясь, негромко откликнулся князь. — Волк, лиса… Да людоеды, наконец!
— Ага, решили поживиться чужим скотом!
— Не думаю. Зачем охотникам скот? Скорее просто решили проверить, нет ли там нас.
— Так мы-то идём?
— Конечно!
Утвердительно кивнув, Баурджин скрылся в кустах, чувствуя за спиною дыхание Гамильдэ-Ичена. Лай собак становился всё ближе. Было слышно, как пастухи успокаивали их, как кто-то ругательски ругал волков, лис и медведей, вместе взятых, за то, что «не дают поспать честным людям». Речь пастухов оказалась знакомой, правда, с некоторыми особенностями, свойственными более северным кочевым племенам — они несколько глотали гласные, а согласные иногда, наоборот, растягивали, так что некоторые слова напоминали рычание. В общем, выходило довольно смешно. Ну, как некоторые украинские или белорусские фразы для коренного русака откуда-нибудь с Вологодчины.
— Тайджиуты, — с ходу определил Гамильдэ-Ичен. — Род навскидку не скажу. Вероятно — йисуты. Но, может быть, и какой-нибудь другой.
— Тайджиуты… — тихо повторил Баурджин. — Они все поддерживают Джамуху-Гурхана. Не оказаться бы нам меж молотом и наковальней! Тихо!
Он застыл, всматриваясь в пляшущие у костра тени. Снова истошно залаял пёс — где-то совсем рядом. Залаял и захрипел, заскулил, словно получил копьём в брюхо…
И позади послышались чьи-то крадущиеся шаги! Каннибалы! Они шли быстро, почти открыто, переговариваясь приглушённым шёпотом.
— Пересидим? — обернулся Гамильдэ-Ичен.
Нойон решительно мотнул головой:
— Нет! Они — лесные люди, охотники. Лес — их дом. Идём к костру, Гамильдэ, к лошадям, к пастбищам!
А пляски у костра все продолжались, становясь все изощрённее… Да не пляски это были, а самый настоящий бой!
В который, не раздумывая, вступили и беглецы. Уж ясно, не на стороне людоедов. А просто некуда было больше деваться! Ночь слишком светлая — не отсидишься, не спрячешься и даже, если на то пошло, лошадь не украдёшь незаметно — судя по только что убитой собаке, враги уже добрались и туда.
Двое парней-пастухов, прыгая вокруг костра, отбивались от пятерых врагов, мускулистых воинов с обнажённой грудью, чем-то напоминавших индейцев. Воины были вооружены короткими копьями и каменными топорами, что же касается обороняющих, то один из них отбивался здоровущей дубиной, а другой — саблей. Баурджин несколько раз видел, как сверкал оранжевым светом клинок. Сабля — это неплохо. Вот только сладит ли она с каменным топором?
Подойдя ближе, друзья переглянулись.
И с криком: «Хэй-гей, йисуты!!! Мы с вами!» — выхватив ножи, бросились в гущу боя…
Вжик!!!
Каменное лезвие топора со свистом пролетело над головою нойона. Едва успел присесть… Хорошее это оружие, каменный топор, убойное… только вот инерция у него такая, что… Баурджин не стал дожидаться, покуда вражина занесёт топор вновь, просто быстро ударил ножом в печень. Оп! С противным хлюпаньем лезвие впилось в тело охотника. Тот дёрнулся и, выпустив из руки топорище, стал медленно оседать на землю. Баурджин, присев, подхватил топор и, раскручивая его над головой, словно палицу, бросился на других вражин.
Р-раз!!!
С каким грохотом столкнулись в воздухе топоры! Так, что посыпались яркие искры, а в глаза полетела каменная крошка. Ещё замах — и новый удар. И ещё замах… Без размаха действовать каменным топором никак не получалось. Хотя, кроме топора, у нойона имелся ещё и нож… о котором никак не следовало забывать.
Охотник — здоровенный парняга с невозмутимым лицом индейца — с хэканьем взмахнул топором, направляя его прямо в голову Баурджину. Словно дрова рубил. Оп!
Князь отскочил в сторону и, теперь уже без замаха, нанёс короткий удар вражине в живот. Прямо обухом!
Ага! «Индеец» дёрнулся, и в этот момент Баурджин острым клинком ножа достал его печень.
Обернулся — похоже, счёт был в пользу «наших» — трое врагов уже были повержены, а с двоими схватка ещё продолжалась. Нойон хотел вмешаться — но тут сабля йисута поразила вражину в сердце. И другой каннибал повалился наземь, получив хороший удар палицей по голове.
— У вас есть какое-нибудь оружие? — вежливо поинтересовался князь.
— У Гаранчи был клинок, — сверкнув глазами, отозвался тот, что с саблей.
Баурджин осмотрелся, подмигнул Гамильдэ-Ичену и, наклонившись к третьему пастуху — да-да, был и третий — с торчавшей из груди стрелою, поднял валявшуюся рядом саблю. Так себе, конечно, оружие — зазубренное и старое, но за неимением лучшего…
— Да, — подойдя ближе, с некоторой завистью произнёс Гамильдэ. — Сабля всё ж лучше, чем каменный топорюга. Рука оторвётся махать!
Правая рука юноши и впрямь «устала» — с предплечья густо сочилась кровь, видать, задели всё-таки.
— На! — без лишних разговоров нойон протянул ему клинок, сам же вновь поднял топор. Ухмыльнулся: — А я уж привычным оружием буду. Кстати, — князь повернулся к йисутам, — советую вам отойти от костра, враги метко стреляют.
— Мы тоже не в поле найдены, — засмеялся второй пастух — высокий нескладный парень с вытянутым, словно бы лошадиным, лицом. — Бедняга Гаранчи успел-таки спустить собак.
— И всё же…
Из лесу вдруг раздался клич — как видно, нападавшие собирали последние силы.
— Их осталось шестеро, — улыбнулся Гамильдэ-Ичен. — Всего-то.
Баурджин нахмурился:
— Никогда не нужно недооценивать врагов, Гамильдэ! Они отличные воины.
— Да уж, я убедился, — поигрывая саблей, хохотнул молодой парень. Лицо его, ничуть не скуластое, прямо-таки дышало благородством и уверенностью в себе. Приятный молодой человек. И одет не как простой пастух. Но и не как нойон. Кто же он? Попавший в опалу воин? Впрочем, пасти скот — достойное занятие для любого мужчины. Собственно, кочевники этим и живут.
— Что-то долго идут, — тихо промолвил длинный. — Может, всё же решили не связываться?
— Нет, — резко возразил Баурджин. — Они обязательно придут сюда. Для того чтобы убить нас. Впрочем, вы можете уйти — время будет.
Звякнул сабля:
— Не оскорбляй нас, незнакомец!
Нойон примирительно улыбнулся:
— Беру свои слова обратно. Кстати… Слышите — шаги? Враги уже идут.
— Идут за своей смертью, — мрачно уверил йисут.
Людоеды появились с разных сторон. Четверо самых здоровых — впереди, и двое сзади. У тех, что сзади, были приготовлены луки.
Первая же выпущенная стрела поразила зазевавшегося длинного парня. Он упал, словно бы поскользнувшись на льду, и выпавшая из рук палица с глухим стуком ударилась о землю.
Остальные четверо, подбадривая себя воинственными криками, начали бой.
И снова перед Баурджином оказался достойный противник, вернее даже — двое. Ну да, двое на одного — так теперь и выходило. Жаль, собаки не помогали — наверняка уже убитые.
Оп!!!
Как лихо!
Вот только недостаточно резко. Хар-роший удар, такой рубящий, сверху вниз, как на идущего буром медведя. Только вот Баурджин — не медведь, и дожидаться удара по черепу вовсе не собирался, а резко отскочил влево. И достал-таки второго… точнее, попытался достать, да тот тоже оказался ловким и увёртливым. Ладно… Пока заняться более опасным… Хорошо бы их выставить на одну линию, чтобы друг другу мешали. А ну-ка…
Шаг влево. Теперь вправо. Ух, какой ты резкий! Вот только замах, замах, он-то ведь и портит всё дело — ну никак не ударишь резко. Ну, замахнись ещё! Как блестят глаза! Красные, как у оборотня. Или — это просто в них отражается пламя костра?
Ну, замахнись же!
Махнув секирой, Баурджин шагнул вперёд и, вроде бы поскользнулся, хотя босые ноги хорошо чувствовали землю. Ну тем не менее поскользнулся, замешкался, подставился под удар… Ух, как захохотал вражина! Как засвистел, падая вниз топор!
И не отскочишь — не успеть.
А князь и не стал отскакивать… наоборот, бросился на грудь врагу, словно к любимой женщине после долгой разлуки, с силой всаживая под ребро узкий нож.
Не стал смотреть, как падает наземь мёртвое тело — оставался ещё второй. Ха! Совсем молодой сопляк! Какое знакомое, однако, лицо… Каир-Ча! Ну, точно, Каир-Ча! Ну, змей жукоглазый! Попомнишь теперь и праздник, и своё «ам-ам» над трупом убитого медведем товарища.
Мальчишка бился достойно, хотя Баурджин уже с первой секунды почувствовал — секира для мальца тяжела! Утомится. Надо только измотать, выждать…
Что замахнулся? Хочешь ударить? Да, пожалуйста, со всем нашим удовольствием. Только не по голове… вот, в землю. Ну, что встал? Давай ещё раз…
В какой-то момент Баурджин вдруг осознал, что парень этот, юный людоед Каир-Ча, тоже чувствует свою обречённость. Чувствует, но яростно борется, явно не собираясь сдаваться. Ему бы, дурачку, лук использовать, а не тяжеленную каменную секиру! Но уж взялся за гуж…
Скосив глаза, князь немного понаблюдал за общим ходом битвы. Ох, как сверкала сабля! Там — все понятно, там — без проблем. Но вот нужно помочь Гамильдэ. А потому — пора кончать с этим. А ну-ка…
Каир-Ча как раз раскрылся, по-глупому подставив под удар голову. Баурджин размахнулся… И вдруг понял, что не хочет бить. Ну, нечестно это было бы — всё равно что детоубийство.
Йэх!
Отклонившись назад, нойон просто-напросто уронил тяжёлый топор на ногу юному вражине. Не прикладывая к этому почти никаких усилий. И, когда Каир-Ча согнулся с искажённым гримасой боли лицом, просто пнул его ногою в пах. Пока парню этого хватило.
Так! Теперь — срочно помочь Гамильдэ-Ичену.
Нет!
Поздно!
Уже помогли…
Отделённая от шеи голова людоеда, подпрыгивая на ухабах, катилась к костру.
Баурджин покачал головой:
— Хороший удар!
Молодой йисут обернулся, прищурив глаза, и с усмешкой сказал::
— Ты тоже неплохо бьёшься, торговец! Впрочем, я это понял ещё в кочевье Чэрэна Синие Усы.

Глава 13 
В гостях поневоле 
Сентябрь 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

Пусть будут они твоими рабами.
Если удалятся от твоих дверей,
Вырежь у них печень и брось.
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Лошади нетерпеливо были копытами, дул северный ветер, принося с собою промозглый холод и тяжёлые серые облака, закрывшие небо. Потуже затянув пояс, Баурджин тронул поводья коня, оглянулся на замешкавшегося спутника:
— Эй, что ты там делаешь, Гамильдэ?
— Да левый гутал мне, кажется, маловат, — отозвался юноша. — Сейчас вот, разрежу.
Кивнув, князь поправил висевшую на поясе саблю, ту самую, что подобрал в ночной схватке, потрепал по холке буланого коня — подарок Джиргоадая. Так звали того парня, что признал в ночных беглецах торговцев, когда-то помогавших роду Чэрэна Синие Усы отбиться от разбойников. Да, хорошо они тогда бились, особенно Джиргоадай — именно с ним и схватился Баурджин, а норовистый, серый в яблоках конь, вынеся своего хозяина из гущи схватки, увлёк его за собой в пропасть. Точнее — в реку. Вот уж не думал нойон, что сверзившийся с высокого обрыва всадник выживет. Оказывается, выжил.
— Выплыл, выплыл, — щуря глаза, смеялся Джиргоадай, оказавшийся весёлым и вполне дружелюбным парнем. Как он попал к разбойникам? На этот вопрос йисут не отвечал, хмурился. Только намекнул как-то на некоего Кара-Мергена… А потом подарил беглецам лошадей.
— Мы с вами враги, — на прощанье сказал он. — Вы здорово помогли нам против лесных тварей, спасибо и за подарок — думаю, я выгодно продам того мальчишку… как его?
— Каир-Ча.
— А может быть, оставлю себе.
— Лучше продай, — посоветовал Баурджин. — Иначе он как-нибудь ночью отгрызёт тебе голову. Как ты оказался здесь, в этом кочевье?
Джиргоадай нахмурился:
— Я же не расспрашиваю вас о ваших планах. И вам не должно быть никакого дела до меня. Встретились и разошлись. — Парень немного помолчал и вдруг улыбнулся: — А коней берите — дарю от чистого сердца. Извините, больше ничего не смогу дать, разве что две пары старых гуталов да немного еды.
— Нам бы ещё стрел, — попросил Гамильдэ-Ичен. — Луки-то у нас есть.
— Стрелы? Возьмите, сколько хотите. Только не жадничайте.
Кочевье йисутов выглядело не очень богато, можно сказать, даже бедно. Потрёпанные гэры из серого войлока, раздолбанные кибитки, отощавшие псы. И люди… Унылые оборванцы-пастухи, в основном — подростки, немногочисленные женщины с тусклыми глазами старух. И кажется, здесь никому ни до чего не было дела — на площади перед гэрами валялись всякие объедки, куски войлока и прочий мусор, который никто не убирал, ветер трепал разодранные пологи, которые, по уму, следовало бы зашить — да вот только, похоже, всем было всё равно. Такая вот ситуация. Как выразился Баурджин — «забытый начальством сельсовет». И было такое впечатление, что тот же Джиргоадай и немногочисленные воины сюда просто сосланы, отправлены так сказать, для пригляду, а на самом деле — с глаз долой. За какую-нибудь провинность. И постарался в этом наверняка Кара-Мерген — иначе с чего бы при одном упоминании его имени Джиргоадай хмурил брови и сразу же замыкался в себе. Ну, спасибо хоть за лошадей.

Баурджин посмотрел вдаль, на вершины обложенных плотными облаками сопок, и покачал головой — не попасть бы в снежную бурю. Хотя вроде бы и рано ещё для снега, однако кто знает, как поведут себя боги? Вон какой холод — зуб на зуб не попадает. Нойон поплотнее запахнул дээл, всё тот же — голубой, с изодранным подолом. Всё ж сделали своё благое дело эти ленточки!
Гамильдэ-Ичен, подогнав коня, подъехал ближе:
— Как думаешь, нойон, мы доберёмся к вечеру во-он до той синей сопки?
— Наверное. — Баурджин пожал плечами. — Лишь бы не встретить воинов Джамухи.
— Вообще, я бы не шёл вдоль реки, — прищурился юноша. — Поехали напрямик, князь! Так ведь куда быстрее.
— Быстрее. А ты знаешь дорогу?
— Найдём. А может быть, кто-нибудь снова развесит для нас голубые ленточки? Шучу, шучу… И всё же, нойон, кто бы это мог быть?
Баурджин не отозвался, хотя, что скрывать, была у него одна мысль… Об одной девушке из тайджиутского кочевья старого Хоттончога.
Гамильдэ-Ичен между тем размышлял вслух по поводу того, кем назваться. Снова торговцами? А где товары? Сказителями-музыкантами? Опасно. Ведь месяца полтора назад именно музыкантов и велено было искать. Конечно, сейчас поиски вряд ли продолжались, но всё же не следовало рисковать без нужды.
— Никем мы не назовёмся, — скептически выслушав рассуждения юноши, ухмыльнулся нойон. — Просто скажемся аратами-пастухами из какого-нибудь дальнего рода. Мол, возвращаемся в родные кочевья после большой охоты. Поди проверь, кто такие? Думаю, во владениях Джамухи стоит страшная неразбериха, слишком уж много собралось вместе давно враждующих родов. И выход у Джамухи один — поскорее бросить их в бой, иначе весь союз скоро рассыпется. Ты же сам все видел, Гамильдэ! Что молчишь?
— Смотрю… — Юноша пристально осматривался по сторонам. — Места уж больно знакомые. И эта рощица, и та скала… и во-он та излучина.
— Конечно, знакомые, — подтвердил Баурджин. — Где-то здесь — кочевья Чэрэна Синие Усы! Хорошо бы, конечно, заехать, поблагодарить Боргэ за помощь.
О! Как возрадовался Гамильдэ-Ичен, услыхав такие слова! Согласился с жаром:
— Конечно же, надо заехать, нойон! Обязательно надо. Вот эта тропинка, думаю, ведёт как раз туда. Нет, нет, нас там не выдадут — Боргэ говорила, что старый Чэрэн не очень-то поддерживает Джамуху и даже собирается откочевать, улучив удобный момент. Не хочет идти воевать. Его стада тучны, коровы и кобылицы удойны — зачем Чэрэну война? Незачем.
— Так, может, они уже откочевали?
— Может. Но мы всё же проверим, нойон, а? Всё равно по пути.
Не сговариваясь, путники завернули лошадей на тропинку, идущую лесом, по пологому склону сопки. По левую руку серебрилась река, по правую — синели горы. Здесь, в сопках, ветер почти не дул и было заметно теплее. Вкусно пахло мокрой хвоей и сосновой смолою. Всякое мелкое зверьё шныряло в густом подлеске, чуть ли не под копытами лошадей: вот пробежал полосатый бурундук, проскочили целой стайкой мыши, а вот — запрыгали пушистые белки. Сидевшие на ветках деревьев и кустов птицы — сороки, вороны, сойки — вели себя на редкость спокойно, что указывало на полное отсутствие людей. И это было странно — ведь кочевье Чэрэна Синие Усы находилось поблизости, совсем рядом, быть может, вон за тем сосняком… или за той рощицей…
Друзья вдруг резко остановили коней. Переглянулись. Из-за рощицы явственно тянуло гарью. Оставив коней в лесу, путники нырнули в кусты и с осторожностью пошли лесом. Запах пожарища становился всё сильнее, всё ближе, и, наконец, за жёлтыми ветвями берёз показались обгорелые остовы гэров!
— Кочевье Чэрэна… — прошептал Гамильдэ-Ичен. — Наверное, его разорили разбойники. Посмотрим?
Баурджин молча кивнул, пристально вглядываясь в пепелище. Да, все гэры кочевья были сожжены, изгороди сломаны, лошади и прочий скот угнаны. По серому пеплу шли глубокие борозды — следы тележных колёс. Как видно, на кибитках вывезли награбленное добро.
— Господи! — Гамильдэ-Ичен закусил губу, увидев обезглавленные тела, валявшиеся у сожжённых гэров. — О Христородица… Зачем разбойникам их головы?
— Думаю, что это не разбойники, Гамильдэ, — скорбно покачал головой Баурджин. — Род Чэрэна собирался откочевать. Вполне вероятно, что это стало известно Гурхану… и Кара-Мергену вместе с его чёртовым соглядатаем Барсэлуком — Игдоржем Собакой. Наш Сухэ, кстати, сейчас тоже с ними. И это чертовски опасно.
— Тсс! — Юноша насторожился, подняв вверх указательный палец. — Кажется, кто-то стонал.
Они обнаружили раненого в барбарисовых кустах, на склоне, ведущем к реке. Недвижный, он лежал на спине, и лишь одни глаза жили на бледном от предчувствия скорой смерти лице. Странно, как их ещё не выклевали птицы? Совсем ещё молодой парень, подросток…
— Перебит позвоночник, — склонившись над раненым, доложил Гамильдэ-Ичен. — Кто это сделал, гуай?
— Кто… — выражение лица раненого приобрело осмысленное выражение, и полные боли глаза посмотрели на путников. — Кто… вы…
Несчастный говорил с трудом, видно, уже начал опухать язык.
— Мы — друзья Чэрэна Синие Усы. Торговцы. Помнишь, когда-то летом мы бились с разбойниками вместе с вами?
— Торговцы… — слабо улыбнулся раненый. — Помню… Много наших… убито…
— Кто? Кто их убил?
— Кара… Кара…
— Кара-Мерген?! Чёрный Охотник?
— Он… По его приказу…
Баурджин посмотрел на Гамильдэ-Ичена:
— Ну, вот. Я оказался прав.
— А женщины, девушки, дети? — Юноша снова склонился над раненым. — Их тоже убили? Убили? Скажи!
— Детей… убили… Девушек — угнали в плен.
— А Боргэ? Боргэ? Она жива?
— Боргэ… Жива… Она смело сражалась… Но её схватили, и…
Несчастный замолк, а по лицу Гамильдэ-Ичена потекли слезы.
— Боргэ… — сжимая рукоять ножа, шептал он. — Я разыщу тебя… И отомщу врагам!
— Хорошо… — снова улыбнулся раненый. — Хорошо, что вы пришли… Помогите мне умереть!
— Поможем, не сомневайся, — успокоил парня нойон. — Как твоё имя, воин?
— Артай…
— Артай из рода Чэрэна Синие Усы. Мы достойно похороним тебя. И всех…
— Да… да… да помогут вам боги! Здесь много ворон… я ждал… ждал… когда они прилетят… выклюют глаза и начнут пожирать мозг… Слава богам, пришли вы… Помогите…
Баурджин без лишних слов вытащил из-за пояса нож.
— Прощай, Артай. Ты был славным воином и, без сомнений, будешь таким же и на том свете. Прощай!
— Про-щайте…
Коротким ударом князь всадил нож в сердце парню. И тот умер — легко и быстро. Лишь тонкая струйка крови стекала по краю рта, да на тонких губах застыла слабая улыбка.
— Чёрт, — выругался вдруг Баурджин. — Мы ж забыли спросить — в кого они верят?
— Как и мы, в Христородицу и Иисуса Христа, — тихо отозвался Гамильдэ-Ичен. — Об этом говорила Боргэ.
— Хорошо, — князь кивнул. — Давай соберём всех мертвецов вместе и прочтём молитвы.

Кара-Мерген… Чёрный Охотник…
По его приказу расправились с родом Чэрэна Синие Усы. По его приказу убили мужчин и детей, угнали в рабство женщин. На лбу Гамильдэ-Ичена было написано — найти и отомстить. Баурджин хорошо понимал парня, как понимал и другое — им нужно срочно возвращаться в кочевья Темучина на берегах Керулена. Возвратиться, доложить о приготовлениях Джамухи, о количестве воинов, о племенах и отношениях между ними. Обо всём. Именно за этим Темучин и послал разведчиков.
— Я все понимаю… — грустно сказал Гамильдэ-Ичен. — И сопровожу тебя почти до самой границы земель, нойон. А уж дальше, не обессудь — я должен отыскать Боргэ. Отыскать и вызволить.
Баурджин усмехнулся:
— Пожалуй, и я возьмусь тебе в этом помочь. Ведь ты же просил меня быть сватом! Только сначала исполню долг.
— Спасибо, нойон! — искренне возликовал юноша. — С тобой мы её быстро вызволим из любого плена.
Они свернули к реке и некоторое время ехали молча, поглядывая, как в небе всё больше сгущались тучи. Пошёл дождь, мелкий, моросящий и нудный, и низкое серое небо, казалось, припало к земле. Густой лес по краям дороги сменился низким стелящимся кустарникам, а потом — и просто пожухлой травой. Впереди, насколько хватало глаз, до самой реки тянулась ровная низменность, плоскогорье, окружённое высокими скалами и непроходимым лесом. Ветер доносил терпкий запах медовых сот, смешанный с запахом навоза и дыма. Так пахли кочевья.
И действительно, вскоре впереди показались гэры. Много гэров, Баурджин навскидку насчитал около десятка, и это только те, что можно было разглядеть. Богатое кочевье. Быть может, это ставка самого Джамухи?
— Объедем? — приподнялся в седле Гамильдэ-Ичен.
Нойон отрицательно качнул головой:
— Вряд ли получится. Наверняка и справа, и слева тянутся пастбища. Да и странно было бы уставшим путникам избегать на своём пути гэров.
— Заедем, — согласился юноша и, показав рукой вперёд, заметил: — Тем более что нас уже заметили.
И в самом деле, навстречу беглецам уже неслись всадники на быстрых приземистых лошадях.
— Хэй-гэй! — кричали на скаку конники, и налетевший осенний ветер развевал бунчуки на их копьях.
— Сонин юу байнау? Какие новости? — приветливо улыбнулся нойон.
Скакавший во главе отряда широкоплечий крепыш с плоским невозмутимым лицом отозвался с той же вежливостью, издревле принятой в степи:
— Долог ли ваш путь, путники? Сыты ли кони?
— О, мы едем издалека, — кивнул Баурджин. — Часть нашего рода кочевала вместе с йисутами, а мы участвовали в Большой охоте, да вот припозднились и теперь догоняем свой род.
— Случайно, не слышали о судьбе отступников из рода Чэрэна Синие Усы? — неожиданно поинтересовался воин.
Вот уж спросил, так спросил!
Гамильдэ-Ичен сжал губы, а Баурджин, наоборот, усмехнулся:
— Славные воины Кара-Мергена наказали отступников во имя справедливости и единства!
— Я так и думал, — одобрительно кивнул крепыш. — Так, значит, вы при том присутствовали?
— Не совсем. Мы просто обеспечивали подход основных сил.
— Тоже не такое уж и простое дело. Прошу отдохнуть в моём гэре.
Баурджин кивнул:
— С удовольствием так и поступим. Прости, мы не знаем твоего имени и имени твоего рода.
— Я — Кашкарлык из рода Зелёных Скал, — приосанился воин. — Может, слышали?
— Конечно, — тут же соврал князь. — Кто ж не слыхал о сем славном роде?
«Прошу отдохнуть в моём гэре» — это было произнесено примерно так же, как — «следуйте за мной, господа, и без всяких шуток!»
Приходилось подчиняться, а куда денешься? Впрочем, Баурджин надеялся на благоприятный исход встречи, ведь его придумка насчёт запоздавших охотников не вызвала никаких подозрений.
Кашгарлык и следовавшие за ним воины числом два десятка, охватив путников полукругом, сопроводили их к видневшимся у реки гэрам. Доехав до коновязи, все спешились, и гостям было предложено пройти внутрь главного гэра из белого, затейливо украшенного голубым орнаментом войлока.
— Входите, входите, — гостеприимно улыбался воин. — Наш вождь уже ждёт вас.
«И когда только успели сообщить?» — входя, удивлённо подумал нойон.
Остановился, чувствуя по бокам чьё-то дыхание. Вероятно, слуги.
Глаза быстро привыкали к полутьме, вот уже стал хорошо различим и небольшой помост с настланными кошмами, и сидевший на нём человек в синем дээле…
— Ну, что встал, князь? — поднял глаза хозяин гэра. — Эй, слуги, помогите ему!
И тут же, в единый миг, сильные руки схватил гостей, сдёрнули с плеч луки, вытащили ножи и саблю…
— Сонин юу байнау, Баурджин-нойон? — встав, издевательски осведомился главный. — Какие новости?
Баурджин вздрогнул, узнав в хозяине гэра… лазутчика и соглядатая Барсэлука, больше известного как Игдорж Собака!

Глава 14 
Во вражьем стане 
Сентябрь — октябрь 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

Не доверяй словам злых и плохих людей!
Не оказывай милости врагам, что убивают нас…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

— Что, не ждали такого? А, вы, верно, думали, что вас уже больше не ищут. Ошиблись, а за ошибки всегда приходится дорого платить.
Игдорж Собака прямо-таки лучился довольством и счастьем. Ещё бы, словить столь важных лазутчиков! Тут пахнет не просто поощрением, а и повышением по службе.
Баурджин чувствовал, как навалившиеся воины стягивают ему руки тонкой ремённой петлёю. Точно так же поступили и с Гамильдэ-Иченом. Связав, пленников подняли на ноги, поставили перед смеющимся Игдоржем.
— Ай-ай, какая иззубренная сабля! — рассматривая трофеи, издевался тот. — Совсем не подходящая для князя, а, Баурджин-нойон? А ты, Гамильдэ-Ичен, что сверкаешь глазами?
— Ничего, — пробурчал юноша. — Ну, давай, веди нас на казнь, чего зря насмешничать? Или сначала доставишь нас к своему хозяину, Кара-Мергену? Нечего сказать, хороший он цвет для себя выбрал — чёрный, символ мрака и ужаса.
— Всё правильно, — с усмешкой кивнул Игдорж. — Именно такие чувства и вызывает Чёрный Охотник. Гурхану просто повезло, что он на его стороне!
— Даже так?! — удивился нойон. — Так что же ты нас к нему не ведёшь?
Хозяин гэра внезапно захохотал, запрокинув голову, и смеялся так, что даже закашлялся.
— А вы ему не нужны! — напившись из поданной слугой пиалы, Игдорж ухмыльнулся. — Вы вообще никому не нужны, даже своему хану.
— Понятно. — Баурджин сжал губы. — Предатель Сухэ уже всё про нас рассказал.
— В подробностях! — торжествующе воскликнул Игдорж. — И нас даже не интересует, что там вы ещё вынюхали — всё равно всё это умрёт вместе с вами, и очень скоро.
— Ого! — нойон качнул головой. — Что, Кара-Мерген даже не попытается перетянуть нас на свою сторону? Ему не интересно знать о землях и племенах Темучина?
— Нисколько не интересно, — подтвердил хозяин гэра. — Все что нужно, мы уже знаем.
— А на будущее?
— Да не будет у Темучина никакого будущего! Уже совсем скоро мы разнесём его одним мощным ударом. И сложим высокую пирмиду из отрубленных голов его лучших людей — чтобы другим было неповадно спорить с Гурханом!
— Гурхан… — задумчиво протянул князь. — Джамуха… А ведь когда-то они с Темучином были друзьями.
— С тех пор прошло много кочёвок.
— Да-а… Что ты там такое пьёшь, Барсэлук?
— Барсэлук? Зовите меня Игдоржем. А пью я ягодное вино!
— Наверное, вкусное?
— Вкусное, и ещё как!
Баурджин вздохнул:
— Так угостил бы, что ли!
— Угостить? — Игдорж-Барсэлук снова захохотал. — Ох, и нахальный же ты человек, князь Баурджин. Вообще-то, я мог бы вас угостить, но опасаюсь развязывать руки… в свете всего сказанного Алтансухом.
— Мы можем дать слово.
— Слово? Я не верю ничьим словам. И никогда не верил.
— А ты хороший лазутчик, Игдорж. — Нойон одобрительно улыбнулся. — Даже мы тебя сразу не раскусили.
Похвала пришлась Игдоржу по вкусу: кто же не любит, когда его хвалят? Тем более когда хвалит, можно сказать, коллега.
— Сразу не раскусили, говоришь? А если б не разбойники? Может, вы бы и вообще бы не догадались.
Баурджин качнул головой:
— Догадались бы, рано или поздно. Мы всё ж не так глупы, как тебе, наверное, представляется.
— А мне никак не представляется.
— Интересно спросить, а когда ты догадался, кто мы на самом деле такие? Где мы прокололись-то?
— Где прокололись? — с усмешкой повторил Игдорж. — Слишком уж жадные. Нет, я понимаю, главное дело торговцев — прибыль. Но для этого вовсе не обязательно торговать всякой дрянью. Да и торговались вы как-то уж больно сурово, нет бы где чуть уступить, поддаться. Так настоящие торговцы не делают, уж, поверьте, я их повидал много.
Нойон шмыгнул носом и обернулся к Гамильдэ-Ичену, совершенно по-умному не вмешивающемуся в беседу:
— Вот, значит, как… Что ж, Гамильдэ, вот нам урок на будущее!
— Да какое у вас, к чёрту, будущее?!
— Да-а… В следующий раз будем готовиться тщательнее. Спасибо за науку, Барсэлук-гуай… Ой, извини — Игдорж-гуай.
— Я всё ж таки не понимаю, о каком следующем разе вы говорите?
— В следующей жизни, — усмехнулся нойон.
— Ну, разве что…
— Или — ещё в этой, как повезёт или, верней, как будет угодно Иисусу. Ты ведь тоже христианин, Игдорж-гуай?
— Я?! Но откуда вы…
— Ты только что помянут чёрта. С чего бы язычникам поминать того, в кого они не верят?
Игдорж уважительно взглянул на пленника:
— Умный… И всё же я вас переиграл! Выловил.
— Нам ли с тобой не знать, сколь переменчиво призрачное счастье разведчика?
— Разведчика? — хозяин гэра недоуменно моргнул. — Что это за слово такое?
— Ну, видишь ли, Игдорж-гуай — соглядатай или там, лазутчик, как-то не очень хорошо звучит. Шпион — тоже. А вот — разведчик — в самый раз! Да, кстати, может, разрешишь нам сесть, в ногах ведь правды нет.
— А, садитесь. Кашкарлык, развяжи им руки. Но пусть несколько воинов стоят позади и будут наготове.
— Правильная предосторожность, — разминая руки, польстил хозяину гэра Баурджин. — Я бы и сам так поступил.
Нойон опустил веки — лишь бы Игдорж Собака не увидел торжествующего блеска в глазах, лишь бы не догадался. Удалось, удалось, удалось! Удалось втянуть его в беседу, заинтересовать, а значит — уже полдела сделано, осталось малость.
— В высшей степени приятно беседовать с тобой, Игдорж-гуай, приятно и поучительно, — продолжал своё нойон. — Я вот даже подумал… Если б у нас, у Темучина, было достаточно людей, подобных тебе, можно было бы обучать молодёжь нашему трудному делу. Как наверняка поступает Кара-Мерген.
— Ага, поступает. — Игдорж с презрением скривил губы, но, тут же взяв себя в руки, поинтересовался, понравилось ли пленникам вино.
— Очень, очень хорошее вино, Игдорж-гуай, — покивал головой Баурджин. — Верно, Гамильдэ?
— О да, да, — поддержал юноша. — Давненько такого не пил.
— Есть у меня повар, цзинец…
— О, я бы не доверял цзиньцам!
— Я тоже не доверяю, — захохотал Игдорж. — Но ведь пока они от нас далеко! А когда победоносное войско Гурхана приблизится к их границам… всегда можно будет отправить повара к праотцам, ведь так?
— Поистине так, Игдорж-гуай.
Вином дело не обошлось, вскоре слуги внесли варёную баранину. Конечно, Игдорж Собака не стал угощать пленников, как самых дорогих гостей, однако и то, что им вообще было предложено угощение, ознаменовало собой большой прогресс в постепенно устанавливающихся отношениях. Ведь поначалу-то хозяин гэра явно не планировал угощать пойманных шпионов варёной бараниной и ягодным вином!
— Приятно и поучительно тебя слушать, — ещё раз сказал Баурджин. — И вот ещё что очень интересно — как ты завербовал Сухэ?
— Завер… Мне не очень-то понятны твои слова, нойон!
— Ну — переманил на свою сторону. Думаю, не так-то легко это было сделать! Мало у кого получается. Расскажи, Игдорж-гуай!
— Рассказать? — Лазутчик усмехнулся. — А почему бы и нет? Вам уж всё равно это не понадобится. Разве что в загробной жизни. Эй, слуги! — Игдорж хлопнул в ладоши. — А ну, несите ещё вина! Итак, Алтансух… Да, ты прав, нойон, перетащить его на свою сторону было непросто. Но я умею наблюдать и всегда, в любой компании, выбираю наиболее слабое звено. Иногда даже просто так, на всякий случай. Вот и средь вас… пока вы ещё играли в торговцев. Нет-нет, я тогда ещё не раскусил вас, лишь только подозревал. Но уже действовал!
— Учись, Гамильдэ! — со всей возможной искренностью воскликнул князь. Правда и есть — у Барсэлука-Игдоржа, несомненно, было чему поучиться. Всё ж таки Дубов был фронтовой разведчик, а это немного не то, чем они занимались здесь. И в чём оказался профессионалом Игдорж Собака.
— Ищи слабого! Вот моё правило, — отпивая вино, с видимым удовольствием пояснял Игдорж. — Он всегда найдётся, слабый, ведь люди отнюдь не равны, даже, казалось бы, в компании равных. Кто-то кого-то боится, кто-то кому-то завидует, порой даже из-за совершеннейшего пустяка кто-то жутко недоволен своим положением, в общем, всегда найдётся, на что опереться, — надо просто иметь глаза и уши. Так вот… Вас — тебя, князь, и твоего спутника, — лазутчик кивнул на Гамильдэ-Ичена, — я отбросил сразу — вы явно были из тех, кто отдаёт приказы. Занялся остальными… слушал, присматривался… И нашёл! Самый младший из вас, Сухэ. Над ним все подшучивали, иногда обидно, а он, не говоря ни слова, эти обиды копил — я знаю, бывают такие люди. Все считали его дурачком, явно считали, да он, по правде сказать, такой и есть. Только ваш Сухэ оказался не настолько глуп, чтобы не замечать этого! И у него были амбиции — оставалось только их разбудить. Слово за слово, я начал разговаривать с парнем и быстро понял, что с ним никто и никогда не говорил по душам. И даже когда он хотел что-то сказать — не слушали. Держали за дурака. Как говорится, дурак, ежели смолчит, так сойдёт за умного!
Баурджин с Гамильдэ-Иченом забыли и про вино, и даже про своё незавидное положение — настолько интересные вещи рассказывал Игдорж Собака. Вот оно оказывается… Князь не корил себя — к чему теперь напрасно кусать локти, ведь после драки кулаками не машут. Нет, не корил. Просто мотал на ус.
Зародилось ли сомнение в голове Игдоржа Собаки? Скорее всего, да. Будет ли с этого хоть какой-нибудь толк? Сложно сказать — всё зависело от характера взаимоотношений Игдоржа и его хозяина — Чёрного Охотника — Кара-Мергена.
Вот такие мысли тревожили Баурджина, запертого вместе с Гамильдэ-Иченом в сарае для дров. Щелястая дверь постройки была подпёрта крепким осиновым колом — не выберешься.
— Нас не убили сразу, — оторвав глаза от щели, неожиданно улыбнулся юноша. — Хороший знак. Думаю, Барсэлук о чём-то задумался.
— Он хороший профессионал…
— Кто?!
— Лазутчик. Это ведь тоже умение, такое же, как пасти скот или мастерить какие-то вещи. Слышал, что он говорил про Сухэ?
— Сухэ?! — Гамильдэ-Ичен презрительно скривился. — Предатель! Чёртов сын!
— Это не он чёртов сын, — грустно усмехнулся князь. — Это мы раззявы. Интересно… — он прищурился и посмотрел через щель на стоявшие в отдалении гэры, — чего ждёт Игдорж? Чего или — кого?
— Может быть, он раздумал нас казнить?
— Может, — подумав, согласился нойон. — Но тогда нас должны бы содержать в какой-нибудь земляной яме, а не в этом хилом сарайчике… из которого только ленивый не убежит. Ха! — Баурджин вдруг хлопнул себя по лбу. — Ну, понятно!
— Что тебе понятно, нойон?
— Игдорж Собака вовсе не собирается устраивать казнь…
— Вот, славно!
— …он хочет убить нас при попытке к бегству!
— Хм… — Гамильдэ-Ичен помрачнел. — Ты так думаешь, князь?
Баурджин махнул рукой:
— А тут и думать нечего. Я бы на его месте поступил точно так же, особенно после нашего разговора. Видишь ли, Гамильдэ, не знаю, как тебе объяснить, но, мне кажется, среди людей определённых профессий присутствует некая кастовость, ну, обособленность от других, что ли.
— Вот снова ты говоришь не совсем понятные слова. Впрочем, об их значении я догадываюсь.
— Ну да, ну да, — покивал нойон, — Игдорж Собака — хороший контрразведчик, думаю, что и нас с тобой он где-то в глубине своей души уважает и считает достойными соперниками, переиграть которых — большая честь. А приказать казнить уважаемых людей, словно обычных разбойников… Это как-то неправильно, нехорошо, и вроде бы даже как умаляет и его заслуги. Ну, подумаешь, схватил каких-то бродяг, да велел сломать им спины… Нет, казнить нас Игдорж не намерен!
— Так, может, и убивать не намерен?
Баурджин посмотрел на приятеля и усмехнулся:
— Нет, Гамильдэ. Я полагаю, Игдорж прекрасно понимает, насколько мы опасны. По крайней мере — до начала войны. Лучше не рисковать!
— Тем более ему приказал нас убить сам Кара-Мерген! — вспомнив, добавил юноша.
— Да, Кара-Мерген… — нойон задумался. — Признаться, я был о нём лучшего мнения. Убить! Нас! Схватить и убить! А поговорить? Неужели ему совершенно не интересно, что делается в стане Темучина? Тому может быть только два объяснения: либо они полностью уверены, что совсем скоро разгромят нас в пух и прах, либо… — Баурджин немного помолчал, а уже потом закончил мысль: — Либо дело куда хуже — им все про нас прекрасно известно. Абсолютно все! А это значит, в стане Темучина есть резидент, предатель! И это — особа довольно высокого ранга, ибо что может знать простой воин?
— Предатель? У нас? — Гамильдэ-Ичен шмыгнул носом. — Теперь понятно, почему Барсэлук так ловко вышел на нас. А может, ему заранее подсказали и про Сухэ?
— Все может быть, парень, — кивнул нойон. — Что сейчас гадать? Не о том надо думать.
Юноша улыбнулся:
— Я знаю о чём — как бежать!
— Вот именно, — хмуро отозвался Баурджин. — В первую очередь надо попытаться вычислить — где нас могут ждать. Подумаем, поглядим — щелей в сарае много.
Стояло раннее утро, довольно прохладное, но не сырое. Ливший вчера целый день дождь кончился ещё ночью, и с утра вновь проглянуло солнце, обещая к полудню вполне приятное тепло. Солнечные лучи золотили вершины деревьев, густо разросшихся на склонах сопок, освещали белые шатры гэров. Сквозь щели было хорошо видно, как к гэрам то и дело подъезжали всадники, что и понятно: кроме подготовки к военному походу, осенью у скотоводов много неотложных дел — забивка скота, вяление мяса, подготовка к перекочевью на зимние пастбища, да мало ли что ещё. Как говорится — добрая осень лучше трёх вёсен.
— Вон там, в орешнике… — повернув голову, прошептал Гамильдэ-Ичен.
Баурджин приник к щели, заметив вьющихся над ореховыми зарослями птиц. Да, в кустах явно кто-то был. Правда, может, это ребятишки пошли за орехами?
— Не думаю, — юноша покачал головой, — орехи, по-хорошему, давно бы уже собрали. Нет, там точно нас сторожат.
— И во-он там удобное место, — князь показал на одиноко стоящую сосну. — И вот тут, рядом с гэрами.
— Ну, туда-то мы не пойдём.
— Игдорж перекрыл все пути. Молодец, верно действует!
— Ты, князь, его ещё и хвалишь?!
Нойон расхохотался:
— Всегда приятно выигрывать у достойного соперника!
Выигрывать… В глаза юноши блеснул огонь. Ну, конечно, раз нойон уверен, что выиграет, — к чему сомневаться?
А Баурджин надолго замолчал, задумался, время от времени советуясь с Гамильдэ-Иченом. Прикидывал, как выбираться. Ну и заодно все плюсы и минусы. Отобрали оружие (естественно, не оставлять же!) — это минус. Зато не сняли пояс, тот самый… Вообще-то пояса бы лучше отбирать — во избежание возможного самоубийства пленников. Впрочем, а зачем Игдоржу этого избегать? Сарайчик находится в отдалении, наверное, из-за боязни пожара — тоже неплохо. Но, похоже, все пути перекрыты, и вполне надёжно. Место открытое, до того же орешника примерно сотня шагов, не говоря уже о лесе. Интересно, а если бежать ночью? Игдорж вовсе не дурак и должен понимать, что, скорее всего, это так будет. Значит, должен как-то подстраховаться. Как? А что если… если поставить самострелы в наиболее, так сказать, притягательных местах? Да ещё снабдить их колокольчиками, так, на всякий случай, чтобы дать знать недремлющим стражам.
И что же делать? Как выбраться? А выбираться надо, в конце концов, Игдоржу может надоесть ждать, и он просто-напросто пристрелит пленников прямо в сарае.
Баурджин думал до вчера.
А как стало темнеть, ткнул кулаком в бок задремавшего Гамильдэ-Ичена и негромко сказал:
— Пора.

Дверь вышибли на раз — кол-то оказался гнилым. А вот дальше… Дальше Баурджин тут же скомандовал:
— На колени!
Причём произнёс это таким тоном, что у Гамильдэ даже и мысли не возникло не подчиниться.
— Осторожно! — Они даже и не успели отползти, как наткнулись на шёлковую ниточку, закреплённую рядом с дверью. Сигнализация! Примитивная, но в темноте довольно действенная. Осторожно шаря руками впереди, беглецы заползли за сарай, где и затаились в ожидании полной темноты. Ну, полная-то она так и не наступила — ночка выдалась ясная, лунная, с высыпавшими брильянтами звёзд. Тем не менее больше нечего было ждать.
Баурджин махнул рукой, и две тёмные фигуры быстро побежали… к гэрам. Именно к гэрам — ведь именно там, если рассуждать логически, их никто и не ждал.
Действительно, не ждали! На площадке перед юртами жгли костры и развлекались — сначала плясали, а затем затянули протяжные песни, видать, в кочевье был какой-то праздник. Ну, правильно — как раз она и шла, пора праздников — осень. Беглецы затаились за дальним гэром.
— Украдём лошадей, — обернувшись, шепнул Гамильдэ-Ичен. — Вон они, не так уж и далеко.
Юноша уже дёрнулся было, но Баурджин тут же придержал его за плечо:
— Подожди. Слышишь — собаки? Пусть для начала все перепьются.
— Ах, да… Странно, что они у сарая собак не посадили.
— Зачем? Игдорж рассчитывал на наш побег.
Чу! Оба резко замолкли — к гэру кто-то шёл, в темноте не было видно кто — лишь тёмная фигура маячила в серебряном свете луны. Маячила — даже мягко сказано, скорее так — шаталась! Ну, да, ведь праздник. А какой же праздник без хмельного кумыса и арьки? Ясно — никакой.
Зайдя за гэр, упившийся скотовод распахнул дээл и принялся мочиться чуть ли не на голову Гамильдэ-Ичену. Парню бы перетерпеть — авось и не заметил бы, так ведь нет, дёрнулся, чистоплюй хренов.
Почувствовав шевеление, скотовод присмотрелся… И полетел наземь, сбитый мощным ударом князя.
Беглецы живо обшарили тело, изъяли нож. Ну, хоть это…
— Постой-ка! — Гамильдэ-Ичен перевернул стонущего кочевника лицом к небу.
И князь передёрнул плечами, узнавая предателя.
Сухэ! Да, это был Сухэ!
Совпадение? Или специально подставили? Нет, скорее всего, совпадение, в жизни ещё не такие совпадения встречаются.
— Убить? — Гамильдэ-Ичен сглотнул слюну.
— Нет. Ставим его на ноги. Вот так… Что мычишь, Алтансух? Арька крепкая? На вот тебе!
Баурджин без замаха, коротко ударил парня кулаком в живот, а затем ловко вставил ему в рот кляп, живо скрученный Гамильдэ из конца пояса пленника. Руки связывать не стали — к чему?
Баурджин поднял упавшую на землю войлочную шапку Сухэ, натянул себе на голову, прикрывая светлую шевелюру — уж больно приметно, даже сейчас, в полутьме.
— И что теперь? — оглядываясь, тихо спросил Гамильдэ.
— А ничего. Обнимаем его и идём, как родные.
— А если…
— Никаких если. Никого не стесняемся, никого не боимся. Затягиваем громкую песню. Я начну, а ты подхвати. Йэх! По долинам и по взгорьям шла дивизия впере-о-од, чтобы с бою взять Приморье, белой армии опло-о-от…
И так вот и шли, шатаясь и распевая пьяными голосами песни, через все кочевье. И никто их не остановил, никто не прицепился, даже когда садились на лошадей под бешеный лай привязанных собак. Лишь какой-то пробегавший мимо парнишка спросил:
— Покататься решил, Алтансух?
— Угу… — отозвался за Сухэ Баурджин. — Вот, провожу друзей. Приехали навестить.
— Что ж не остались на пир?
— Напировались уже. Пора и честь знать.
Пожелав гостям приятного пути, парнишка принялся гладить пса, уже больше не обращая никакого внимания на отъезжавших всадников.
Остались позади костры и лесистые сопки, слева от беглецов заблестела река, а впереди потянулась степь. Ехали всю ночь, благо было достаточно светло, и река, и месяц, и звезды не давали сбиться с пути. А утром пришёл в себя предатель Сухэ. Правда, не разговаривал, молчал — так особо его никто и не спрашивал, что он мог знать? Вообще-то, по уму, следовало его прибить, не говоря худого слова, в данной ситуации это был бы самый надёжный выход. Баурджин, скорее всего, так и поступил бы при полном одобрении Гамильдэ-Ичена, если бы… Если бы не пришла ему в голову одна мысль.
Унылое плоскогорье, занимавшее все междуречье Аргуни, Онона и Керулена, вообще-то, располагало к неспешному разговору. К нему не располагало другое — возможная, и очень быстрая, погоня. Когда люди Игдоржа Собаки обнаружили, что птички улетели и клетка пуста? Скорее всего, к утру, а учитывая, что вчера был праздник, — так и гораздо позже. Наверное, и сейчас ещё не обнаружили, ведь беглецы, выбравшись из сарая, не забыли припереть за собой дверь, оставив все как было. Вообще-то, Баурджин-Дубов был не очень-то высокого мнения о дисциплине кочевников. Расхлябанность, весёлость, беспечность — с этими качествами давно уже боролся и Темучин, причём — самими суровыми мерами. И не сказать, чтоб у него все выходило гладко. А уж о Джамухе и его сброде — и говорить нечего! «Неустойчивый конгломерат враждующих между собою родов» — вот именно так можно было бы охарактеризовать собранное Гурханом войско. Неустойчивый конгломерат. Какая уж тут дисциплина!
Таким образом, выходило, что у беглецов имелось по крайней мере с полсуток форы. Которой нужно было воспользоваться отнюдь не только для того, чтобы сломя голову нестись в ставку Темучина у реки Керулен. Нет, тут ещё нужно было кое-что сделать. И Баурджин, размышляя почти все утро, уже решил — что.
Во-первых, беглецы начали болтать меж собою без умолку, рассуждая на тему возможных мест отхода. Говорили с подробностями и много, так что у Сухэ должно было сложиться чёткое мнение — беглецы собираются сбить с толку погоню и сначала ехать на запад, к Онону, а уж потом, по пути, свернуть к югу, на Керулен. Уловив начавшуюся игру, Гамильдэ-Ичен якобы припоминал дорогу — описывал сопки, берега реки, перевалы…
И так — до полудня. А потом остановились на короткий отдых. Костра, правда, не раскладывали, опасаясь погони — уж слишком далеко был бы виден дым. Однако в перемётных сумах нашёлся и вяленый борц, и круглые катышки сухого сыра. Борц давно уже положили под седла — как раз успел размяться до такого состояния, что можно было жевать. В подобной ситуациях некоторые монгольские племена не брезговали и вскрыть жилу коня — напиться горячей кровь. Так, все всяких сомнений, поступил бы и Темучин, и тот же Джамуха, и Боорчу. Но только не Гамильдэ-Ичен, не Баурджин, вообще — не найманы — они ведь всё же считали себя христианами и пить кровь брезговали. Пусть «вонючие дикари» пьют, если уж им так хочется. Хотя, если разобраться, так кто ещё был дикарём — Темучин или, скажем, найманский хан Буюрук, старший сын ныне покойного Инанч-Бильгэ. Младшенький, Тэйбака, тоже оказался плохим христианином — все никак не мог поделить с братцем одну красавицу, бывшую супругу Инанч-хана, хотя и жён, и наложниц хватало у каждого.
— Теперь надо дать ему бежать. Запросится по малой нужде — развяжи ему руки, затем опять свяжи, да так, чтоб можно было легко развязать, — улучив момент, шепнул Баурджин. — Но чтобы все выглядело натурально, предатель не должен ничего заподозрить.
— Заподозрить? — Гамильдэ-Ичен презрительно передёрнул плечами. — Да куда этой лупоглазой сойке! У него уж ума… — Юноша покрутил пальцем у виска — жест, подсмотренный у Баурджина, — и присвистнул: — Вот уж поистине, только когда молчит, так, может, сойдёт за умного. Ни одного ведь слова не проронил, пока ехали.
Посмотрев в сторону связанного Сухэ, с уныло склонённой головой сидевшего в пожухлой траве, Гамильдэ-Ичен вдруг улыбнулся и, смешно наморщив нос, сказал:
— Я знаю, как сделать его побег правдоподобным. Ну, то есть чтоб он так думал. Дай свою саблю, нойон! А сам отлучись… скажем, во-он в те кусточки по неотложному, вполне житейскому делу.
— Ты точно все рассчитал, Гамильдэ? — увидев вспыхнувшие глаза юноши, Баурджин подавил все сомнения, улыбнулся, протянул саблю и лишь пожелал: — Удачи!
Как и договорились, спрятался за кустами. Жимолость ли это была, а может, багульник, может, и вообще — малина или шиповник — князя сейчас не интересовало. Лишь все удачно прошло, лишь бы… Хотя — Гамильдэ-Ичен не дурак и опытный воин. Так что переживать-то?
Из-за кустов было видно — не очень, правда, хорошо, — как юноша с саблей в руках подошёл к предателю. Ага, тот уже успел развязать руки — ненадёжно оказался связан, так и было задумано… Вот вскинул голову, дёрнулся — видать, догадался, зачем пришёл Гамильдэ-Ичен… Ну! Ну же!
Взмах сабли… О, как солнце вспыхнуло на клинке!
Ага! Гамильдэ согнулся… упал…
А предатель Сухэ опрометью бросился к пасшимся невдалеке лошадям. Вскочил в седло и взял с места в галоп. Так что из-под копыт полетела трава и комья жирной коричневой грязи, словно из-под колёс буксующего грузовика.
— Ну, вот… — выходя из-за кустов, с удовлетворением произнёс князь. — Ну, вот и славненько.
А Гамильдэ-Ичен между тем все лежал.
— Эй, эй! — нойон перешёл на бег. — Что с тобой, парень?
Юноша наконец поднялся, шатаясь. Смущённо улыбаясь, он держался за руку, ту самую, что уже была не так давно ранена. Сквозь крепко сжатые пальцы проступала кровь.
— Что? Что такое? Ты ранен? Ах, как неудачно…
Гамильдэ-Ичен довольно расхохотался:
— Наоборот, очень удачно, князь! Пришлось придержать саблю, дать ему возможность выхватить у меня из-за пояса нож… и ударить. Я специально подставил раненую руку — чтоб сразу пошла кровь… А он-то, верно, думал, что поразил меня в живот… Дурачок!
— И всё равно, — недовольно пробурчал Баурджин. — Можно было бы обойтись и без крови.
— Да как же без крови, нойон?! Ты же сам сказал — чтобы все выглядело натурально.
Ну, что сказать? Пришлось перевязывать. Поясом самого раненого, чем же ещё-то? А после перевязки сломя голову нестись на запад! Да-да, на запад — к Онону, как и должно было сложиться в мозгах предателя. Доскакав до сопки, разложили костёр. Быстро затоптали — лишь было видно, что останавливались. Тут, в кустах, оставили ленточку — якобы случайно зацепились; специально проехали по грязной луже, оставляя везде отпечатки копыт. Так и развлекались почти до самого вечера, пока Баурджин не сказал:
— Хватит.
И уж только тогда поворотили на юг. Нет, не к Керулену, а к Халкин-Голу, к озеру Буир-Нур — не такой уж и большой крюк получался, зато дорога не в пример удобнее. Да и враги вряд ли догадаются… хотя кто их знает? Но, по крайней мере, бросятся по настоящему следу не сразу.
Погоня настигла их только на пятый день, когда беглецы подъезжали к высокому перевалу. Погода портилась.

Глава 15 
Проклятое место 
Октябрь 1201 г. Восточная Монголия 

Чёрной ночью превращался он в волка,
Светлым днём становился чёрным вороном…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Оторвавшись от преследователей, беглецы гнали коней почти весь день, лишь, как стемнело, укрылись в одном из распадков, где и провели ночь. А потом ещё около трёх дней ехали на юг, пока за синими вершинами сопок не заблестело огромное водяное зеркало — озеро Буир-Нур.
Погода снова улучшилась, дни стояли прозрачные, ясные, как почти всегда и бывает в Монголии. Хотя ночи выдавались холодные, по прикидкам Баурджина-Дубова, где-то даже до минус пяти-семи по Цельсию, однако к полудню солнце прогревало воздух примерно до плюс восемнадцати. Такие вот перепады — обычное дело в здешних местах. С утра ещё под копытами коней трещал на лужах ледок, ну а ближе к обеду вновь возвращалось тепло, почти как летом.
В перемётных сумах, как водится, нашлись и запасные тетивы для стрел, и наконечники, и точило, не говоря уже об огниве, так что голода путники не испытывали — изготовив луки, по пути стреляли дичь, в основном уток. С вечера жгли костёр, не чинясь — во-первых, холодно, а во-вторых — и уток надо было на чём-то поджарить. Да и места вокруг тянулись людные — не раз и не два уже беглецы замечали за сопками синие дымки кочевий. Двигаться можно было без опаски, вряд ли погоня стала бы искать их здесь, далеко в стороне от прямого пути к Керулену.
На исходе третьего дня путники устроили привал на берегу Халкин-Гола. Как сильно подозревал Баурджин — примерно на том самом месте, где, схватив шальной осколок, погиб комполка Ремезов. Ну да, вон тут стояли пушки, там — переправа, а на той стороне — японские доты, сложенные из больших серых камней.
А туда, к западу, за сопкой — урочище Оргон-Чуулсу. По местным поверьям — проклятое, злое место. Баурджин невольно вздохнул — кто бы говорил…
Гамильдэ-Ичен ловко развёл небольшой костёр и в ожидании углей — поджарить остатки утки — напевал какую-то скабрёзную песню. Нойон прислушался — что-то про незадачливого мужа и трёх любовников его жён.
— Интересно, — протягивая руки к костру, князь усмехнулся. — Вот не знал, что ты такие песни знаешь. Где и научился?
— Ха! — вскинул глаза юноша. — Так ты же сам, нойон, ей меня и научил. Помнишь, когда прикидывались странствующими музыкантами?
— Я?! — Баурджин хмыкнул, тут же и вспомнив, что да, что-то подобное было… Что-то он там придумывал из Ильфа с Петровым про «людоедку Эллочку». Людоедку! Князь передёрнул плечами, вспомнив бегство от людоедов. Вот уж, действительно, не буди лихо, пока оно тихо. И вообще, надоело бегать уже, хочется схватиться с врагом лицом к лицу в лихом и стремительном натиске, так чтоб под копытами коня дрожала земля, а в руке пела песнь смерти верная сабля! Вот и Гамильдэ-Ичен, кажется, то же самое думал.
— Чего ворчишь, Гамильдэ?
— Да говорю — все бежим, бежим… Кому рассказать — стыдно.
— Нет, парень, — сурово предупредил нойон. — Боже тебя упаси хоть кому-нибудь рассказывать о наших странствия… кроме непосредственного начальства, сиречь — хана Темучина и немногих его приближенных. Что же касается бегства… Так это не мы с тобой бежим, а вот… — он похлопал себя по поясу, — чрезвычайно важные и секретные сведения. И чем скорее теперь они будут у Темучина, тем лучше. А потому — бежать, бежать и бежать! Это как раз тот случай, когда в бегстве — доблесть!
— А Гурхан? — оторвался от костра юноша. — Он ведь может изменить свои планы, когда Кара-Мерген доложит ему о нас. Обязательно доложит, нойон. Если уже не доложил.
Баурджин улыбнулся:
— Извини, друг мой, но ты плохо знаешь людей. Кара-Мерген, конечно, доложил бы… если б ему, в свою очередь, доложил Игдорж. А тот вряд ли поспешит с докладом о собственной оплошности. Не забывай, он ведь надеется ещё поймать нас!
— А если не поймает? Всё равно ж придётся доложить?
— И что в силах изменить Гурхан? Помирить все враждующие племена? Сделать язычниками найманов? Он даже время выступления изменить не в силах — машина уже запущена.
— Зато он в силах изменить место!
Князь хохотнул — уж больно смешно выглядел раззадоренный спором юноша, совсем как нахохлившийся воробей.
— Нет, Гамильдэ, ты не прав, — мягко произнёс Баурджин. — Игдорж Собака вовсе не глупей нас с тобой, и в случае если мы ускользнём, поймает каких-нибудь бродяг, предоставит трупы. Или, ещё меньше хлопот, целая куча воинов вместе с предателем Сухэ, не моргнув, подтвердят, что опасные беглецы с самой высокой скалы сверзились в самую глубокую пропасть. Ну, или что-нибудь в этом роде — Игдорж придумает. Это — во-первых.
— Во-первых? — вскинул глаза Гамильдэ-Ичен.
— Есть ещё и во-вторых, — нойон подмигнул парню, — Темучин вовсе не собирается ждать наступления врагов. Ударит первым!
Потрескивая, горел костерок, на аккуратно сгребленных чуть в сторону углях, шипя, жарилась утка. Эх, ещё б арьки… Почти классическая картина — «Охотники на привале».
— Не понимаю, — отломив аппетитно пахнувшее дымком крылышко, Баурджин откусил кусочек, прожевал и, блаженно прищурившись, продолжил: — Не понимаю, почему в бортохо никто не возит арьки? Сколько мы уж ездим на чужих конях, а в баклагах все одна вода.
Юноша разразился смехом:
— Ну, ты и сказанул, нойон! Чтоб тебе ещё и арьку возили… Арька, она такая вещь, что только нальёшь — и сразу не будет. Какой смысл наливать её в бортохо? Лучше уж набрать воду. Что же касается арьки, так ею в любом кочевье можно побаловаться, и не в седле, а на мягкой кошме, в компании достойных мужчин и пылких чернооких красавиц!
— Вай, молодец, хорошо сказал! — захохотал Баурджин. — Особенно — про мягкую кошму и пылких чернооких красавиц. Кстати, почему чернооких? Тебе зеленоглазые что, не нравятся?
— Нравятся… — застенчиво улыбнулся парень. — Только ведь их мало, зеленоглазых, чернооких — куда как больше.
Так вот, на сон грядущий, беседовали о приятном. Потом улеглись — по очереди, у чуть притушенного костра, так чтобы угли не горели красным зловещим светом, а лишь бягряно мерцали, распространяя тепло — шаяли. Бросили жребий, дежурить первому выпало князю.
— Вот, всегда так, — заворчал Гамильдэ-Ичен. — Впрочем, я не в обиде.
— Ложись, ложись, — нойон усмехнулся, — и спи себе спокойно и крепко.
Юноша не стал спорить, улёгся у костра, подложил под голову седло, укрылся попоной и сразу уснул, едва только закрыл глаза.
Немного посидев у костра, Баурджин поднялся, походил рядом, прогоняя холодом сон, потрепал пасущихся лошадей, полюбовался на звёздное небо… и вздрогнул: показалось, будто где-то в кустах хрустнула веточка. Нойон тут же затаился, прислушался… Нет, больше никаких звуков не было, лишь где-то далеко, за сопкой, раздался вдруг одинокий вой. Волк? Или, скорей, шакал? А чёрт с ним, кто бы ни был.
Чу! Снова треск!
И кряканье утки… тьфу ты, чёрт, напугала. Ну-ну, хлопай крыльями, лети в свои камыши, не то живо подстрелим тебя, запечём на угольях… Вот, полетела…
Потом вдруг встревожились лошади. Фыркали, поводили мордами, в общем, вели себя беспокойно. Медведь, что ли, бродил где-то рядом? Нет, медведь вряд ли, скорее волки. Так волки бы выли. А, с другой стороны, на человека кони бы так не реагировали. Да кто же там бродит?
Раздув головню, Баурджин прошёлся вокруг лошадей, отгоняя возможных затаившихся за кустами зверюг:
— Прочь, прочь пошли, прочь!
Подойдя к берегу, с размаху швырнул головню в камыши. Булькнуло. Баурджин покачал головой — а сегодня тёплая ночь. Даже льда у берега не было, не намёрз. Да, тепло… Наверное, завтра погода изменится, пойдёт дождь или мокрый снег. Неплохая погодка для беглецов. Хотя — от кого теперь бежать-то? Все, отбегались. Завтра начинаются зимние кочевья подвластных Темучину родов, там как родных примут. И своё кочевье рядом — Джэгэль-Эхэ, Алтан Болд и Жаргал, дочка. Как они там? Наверное, хорошо, сытно, ведь всё-таки — осень. Да и не жаловались никогда в кочевье Баурджина-нойона на голод, хозяйствовали интенсивно — держали и лошадей, и коров, и овец, даже кое-где сеяли просо. И лес в сопках не так далеко имелся — а там и дичь, и ягоды, и орехи. Что и говорить, удобные места пожаловал Темучин под кочевье, очень-очень хорошие земли. И вот их-то, вместе со всеми прочими, ярится отобрать Гурхан-Джамуха, чтоб ему ни дна, ни покрышки!
Баурджин снова прислушался, обошёл лошадей и спящего товарища. Вроде бы успокоилось все. Ничто больше по кустам не трещало, да и волк (или шакал) перестал выть за сопками. Может, сюда пошёл? Ага, на костёр и запах людей? Вряд ли.
Посмотрев на луну, нойон разбудил Гамильдэ-Ичена и, завалившись под нагретую попону, сразу же погрузился в сон… Быстро закончившийся от толчка.
— А? Что? — вскочив на ноги, Баурджин первым делом выхватил из ножен саблю.
— Ничего, — напряжённым шёпотом отозвался юноша. — Кто-то ходит рядом. Вон там, за кустами. Видишь, нойон, где сороки?
— Вижу. — Баурджин всмотрелся в предутреннюю туманную морось.
Ну да, ну да, и в самом деле, потеплело ночью — погода сменилась на пасмурную, заморосил мелкий противный дождичек. Да, и сороки над дальними кустами кружили — их уже не только слышно было, но и — светало! — видно.
— Вряд ли это погоня, — усмехнулся нойон. — Впрочем, давай-ка пойдём проверим. Ты с той стороны, а с этой.
Гамильдэ-Ичен, кивнув, перекинул через плечо лук, запоздало пожалев об оставшемся у предателя Сухэ ноже.
Они кружили по кустам примерно с полчаса и за это время обнаружили лишь слабые следы копыт. Хотя — свежие. Причём было не ясно — то ли этот неведомый следил за беглецами, то ли так, проезжал своею дорожкой.
— А и чёрт с ним, — махнул рукой Баурджин. — Уехал и уехал. Да и нам, кстати, пора.
Оба вернулись к костру и принялись собираться. Положив на коня попону и седло, Гамильдэ-Ичен нагнулся за остатками утки — так ведь вечером и не съели всю, уж больно оказалась сытной.
— Ну и дела! — удивлённо воскликнул юноша. — А утку-то нашу слопали!
— Конечно, слопали, — подойдя ближе, усмехнулся нойон. — Ты что, чужих следов не заметил?
— Ах да, — Гамильдэ-Ичен пристыжено замолк — ведь и впрямь, не заметил, что тут скажешь?
Интересно, кем был сей непрошеный гость? Кем бы ни был, ясно одно — точно не из погони. Наверное, какой-нибудь местный голодяй.
— Эй-эй! — негромко позвал Баурджин. — Понравилась хоть утка-то?
Ответом была тишина, и лишь всё так же уныло моросил дождь…
И пара тяжёлых стрел ударилась в землю, рядом с конями. И чей-то насмешливый голос велел бросить оружие в траву…
— Оружие? — усмехнулся нойон. — Так его у нас нет — одна сабля. Да и та — не наша.
Сабля и самодельный лук полетели в траву.
— Я знаю, — дождавшись, когда беглецы выполнят приказ, из-за кустов показался… Игдорж Собака!
Следом за ним с натянутыми луками в руках шло трое воинов, за ними — ещё четверо. Ну, и трое, вероятно, где-нибудь прятались. Десяток. Наверное, особо доверенные.
— Кони! Камень, — успел шепнуть Баурджин и, отвлекая врагов, с улыбкой спросил: — Ты зачем тайно съел нашу утку, Игдорж? Что, не мог попросить?
— Утку? Какую утку?
Игдорж Собака хлопнул глазами. И тот час же отдал приказ — стрелять! И просвистели стрелы — да поздно! Поздно спохватились, ребята, нужно было подойти ближе, не слушая разные там вопросы.
Беглецы просто-напросто разом взметнулись в седла — и одним прыжком скрылись за большим камнем. А враги-то были спешенные! Покуда позвали лошадей, покуда сообразили — друзья уже во всю прыть неслись по узкой долине к видневшемуся невдалеке оврагу.
Очень нехороший оказался овраг. Огромный, целое урочище. И очень, очень знакомое. Урочище Оргон-Чуулсу! Проклятое, страшное место из древних легенд.

Глава 16 
Господин из Харбина 
Урочище Оргон-Чуулсу, Восточная Монголия 

Высоко над степью пылают знамёна,
Монгольские ветры шумят,
Идут эскадроны, идут батальоны,
Походные кухни дымят.
К. Симонов. Походная халхингольская

Над оврагом, над всем урочищем, расстилался туман, густой, как ячменный кисель. Беглецы нырнули туда, словно в патоку, лошади сразу пошли медленно, опасаясь переломать ноги. И тишина — мёртвая тишина — вдруг повисла вокруг, не было слышно ни стука копыт позади, ни разъярённых криков преследователей. Путники спешились, взяв коней под уздцы, и, осторожно ступая, двинулись вперёд. Там, где-то там, должен быть старый дацан, скрывающий в своих стенах древние сокровища и хрустальную чашу — чашу судьбы. Древние легенды гласили, что тот, кто осмелится проникнуть в дацан, погибнет, однако вот Баурджин уже когда-то там побывал — и ничего, до сих пор жив! А значит, и легенды все эти — «поповские антинаучные сказки», как, повторяя слова Владимира Ильича Ленина, выразился бы кто-нибудь из замполитов.
Вокруг было тепло, даже по-летнему душно, пахло плесенью и какой-то горькой травою, наверное полынью. Солнечный свет проникал сверху, золотя туманную мглу, но всё же не мог проникнуть на самое дно оврага и ничего толком не освещал. Гамильдэ-Ичен поёжился, хоть и бывал когда-то в этом месте, и тем не менее парню явно было не по себе. Баурджин внимательно вглядывался вперёд, искал дацан, правда, зачем он ему был нужен — не знал. Наверное, просто предполагал там отсидеться. Хотя, похоже, никто за ними не шёл — ага, побоялись-таки сунуться! Ну, ясно…
Увидев впереди чёрную тень дацана, Баурджин замедлил шаг и обернулся:
— Будем заходить, Гамильдэ?
— Ну его к чёрту! — нервно отмахнулся парень. — Нехорошее это место, нойон. Уж лучше миновать его побыстрее. Куда ведёт овраг?
— В сопки, но…
— Нас там могут ждать.
— …никто не знает — куда именно.
— Это хорошо, — юноша немного помолчал, — значит, мы можем здесь не задерживаться.
Князь согласно кивнул:
— Я тоже думаю — не стоит.
Они ещё не дошли до дацана, как вдруг окружающую тишину разорвал резкий грохот! Словно в сонный, затянутый густой зелёной тиной пруд кто-то швырнул гранату! Громыхнуло так, что у беглецов заложило уши.
И потом — снова!
И ещё раз! И ещё, ещё, ещё…
А потом, разрывая в клочья туман, потоком ливанул дождь.
— Гроза, князь! — подняв голову, удивлённо закричал Гамильдэ-Ичен. — Вот уж чего не ждали. Это осенью-то!
Баурджин усмехнулся:
— То-то вчера парило.
Сделал несколько шагов… и замер! Дацан исчез! Исчез прямо на глазах — вот только что маячили рядом стены и вдруг скривились, расплавились, стекли, как и не было!
— Чудны дела твои, Господи! — словно истинный православный монах потерянно произнёс Гамильдэ-Ичен.
Князь молча перекрестился, смахнул со лба намокшую чёлку и, обернувшись, бросил:
— Идём!
Ведя лошадей, они пошли по дну оврага, заросшему высокой зелёной травою, будто бы стояла уже не осень, а вечное лето. Путались под ногами папортники, иван-чай и багульник, жёлтые, умытые дождём лютики горели россыпью солнца, сладко пахло клевером и мятой. И ещё чем-то таким, знакомым… Баурджин не стал вспоминать — чем, не до того было.
Гроза кончилась так же внезапно, как и началась, сильный запах озона и мокрой травы защекотал ноздри, налетевший ветер, ласковый и тёплый, как взгляд любимой женщины, быстро разгонял тучи, освобождая от косматой тьмы прозрачную лазурь неба. Яркое солнце сверкающими брильянтами вспыхнуло в дождевых каплях, крупными серёжками повисших в траве и кустарниках. Все вокруг зазеленело, зацвело, и громко запели птицы.
— Ну и погода, а, князь? — прыгнув в седло, радостно потёр руки Гамильдэ-Ичен. — Словно вернулось лето! Ой… — Он вдруг скривился, схватился за правое предплечье — всё ж таки рана ещё не совсем затянулась, болела.
Нойон повернул голову:
— Что, больно?
— Терпимо… Как ты любишь говорить — до свадьбы заживёт! До свадьбы… — Юноша вдруг погрустнел. — Интересно, где-то сейчас Боргэ?
— Не печалься, Гамильдэ, — утешил Баурджин. — Вряд ли люди Гурхана будут сражаться с женщинами.
— Это так, но ты же знаешь Боргэ? Разве она усидит в гэре, когда будут громить её род? И вот, её схватили…
— Не переживай, мы обязательно разыщем твою возлюбленную — я ж как-никак сват! Или забыл?
— Не забыл, нойон! И рад, что ты это помнишь. Чу! — приподнявшись в стременах, Гамильдэ-Ичен прислушался. — Что за странный звук? Будто воет кто-то!
Баурджин приложил руку к уху — да, что-то такое выло, точней, завывало, и очень знакомо завывало… впереди, в тополиной рощице… Господи! А тополя-то — зелёные!
Князь придержал коня:
— Поехали взглянем, кто там так воет?
— Конечно, взглянем, — улыбнулся юноша. — Я думаю, это волк или шакал попался в капкан. А раз есть капкан — где-то рядом и охотники. Наши охотники, князь! Ведь это уже наши земли, теперь нам никакая погоня не страшна — пусть Игдорж Собака пугается, уж теперь-то ему придётся несладко. Утку нашу сожрал — вот злодей-то! И главное, не признается. Утки-то, конечно, не жаль, но…
Баурджин свернул за тополь и замер, с нешуточным удивлением осмысливая увиденное. Впрочем, что там было осмысливать? За подлеском, мимо тополей, проходила наезженная глубокой колеёю дорога, посередине которой дёргался застрявший автомобиль марки ГАЗ-АА и утробно выл двигателем (или старым редуктором).
— Сонин юу байнау? — пряча удивление, вежливо поздоровался Гамильдэ-Ичен. — Какие новости?
— Здравствуйте. — Баурджин перевёл его слова на русский.
Было с кем здороваться — в кабине вполголоса матерился усатый шофёр в летней красноармейской форме, а сзади толкали застрявший ГАЗ двое совсем ещё молодых, стриженных под ноль солдатушек.
— Здравствуйте, товарищи монголы, — оглянувшись, отозвался один из парней. — Не поможете нам? А то упрели все, — шмыгнув носом, он вытер со лба крупные капли пота.
— Какие дела? Поможем. — Баурджин спешился, передавая поводья своему спутнику. — Только вот приятель мой немножко болен. Такие дела, повредил руку. Сиди, сиди, Гамильдэ, я сам. Эх, взяли! Навались, р-раз, два…
Вытолкали! Не с первого раза, с третьего, но вытолкали, и довольный водитель, не глуша двигатель, выбрался из кабины и обрадованно схватил Баурджина за руку:
— Вот, спасибо, товарищи монголы! Выручили!
— Да не за что.
— Вы хорошо по-русски говорите, товарищ…
— Баурджин, — с улыбкой представился князь.
— Товарищ Баурджин.
— А это напарник мой, Гамильдэ, мы из дальнего аймака. Коневодческий совхоз имени Сухэ Батора, может, слыхали?
— Не, не слыхали. — Шофёр всё ж таки заглушил мотор и, усевшись на крыло, вытащил из кармана гимнастёрки кисет. — Угощайтесь, товарищ Баурджин.
— Знаете, не курю, — рассмеялся князь. — Бросил. В Москве ещё, на агрономических курсах.
— А, так вот откуда вы так хорошо русский знаете… Не курите, значит? Ну, как говорится, было бы предложено. Меня, кстати, Алексеем звать.
— Очень приятно.
— А это — Мишаня с Гришей. Молодёжь — я их так и зову — Миша-Гриша.
— Рады познакомиться, товарищи монголы! Да здравствует маршал Чойбалсан!
— Ишь… раскричались… Идите-ка лучше скат поменяйте, когда ещё говорил?
— Поменяем, дядя Леша. Это мы враз!
Водитель принялся скручивать самокрутку, Баурджин же, присев рядом на корточки, исподволь разглядывал солдат. Выгоревшие гимнастёрки, на воротниках чёрные петлицы с серебристой эмблемой инженерных войск — перекрещивающиеся молот и разводной ключ. В петлицах у шофёра — три треугольничка — старший сержант, у молодых — чисто, одна эмблема. Значит, рядовые, салаги.
— Как там японцы? — негромко спросил Баурджин.
— Да сейчас уж грех жаловаться. — Водитель улыбнулся в усы. — Как Жуков пришёл, вроде и полегчало… Ничего, скоро погоним самураев — к тому все идёт. Так что не переживайте, товарищ Баурджин. Что-то приятель ваш все молчит?
— А он по жизни такой, молчаливый, — усмехнулся нойон. — Да и не дело молодым встревать, когда старшие разговаривают — не по обычаю.
— Хорошие у вас, монголов, обычаи… Вот бы и нам такие — а то взглянешь на Мишу-Гришу… Ты им слово, они те — пять, если не десять. Язык без костей, одно слово!
— Что здесь происходит, нойон? — негромко спросил Гамильдэ-Ичен. — Что за странная кибитка без лошадей? Кто все эти люди? Они не монголы, точно. Не причинят ли вреда? Может, их лучше убить да поскорее уехать отсюда?
— О! — выпустив клубы дыма, старший сержант засмеялся. — Вот и у молодого голос прорезался. Чего спрашивает?
— Торопит. Дескать, и без того опаздываем. В Барун-Урт едем, — припомнив название одного из ближайших городков, на голубом глазу соврал Баурджин. — На семинар по искусственному осеменению крупного рогатого скота.
— Хорошее дело, — одобрительно кивнул шофёр.
— Обмен опытом. Со многих аймаков люди приедут. Война войной — а хозяйство тоже развивать нужно. Одна осень лучше трёх вёсен.
— Да уж, — водитель старательно затоптал скуренную самокрутку ногой, — и впрямь скоро осень… Полмесяца — и сентябрь. Ну, ж к этому времени мы самураев расколошматим! Хозяйствуйте себе спокойно, товарищи трудовые монголы. А ваши цирики, Лодонгийн Дангар, нам здорово помогают…
— Это уж скорее вы нам.
Шофёр снова засмеялся:
— Да уж. Не бросать же в беде братский народ!
Бойцы между тем заменили скат и, простившись с «монголами», попрыгали в кузов.
— Хороший вы человек, товарищ Баурджин, — водитель забрался в кабину и махнул рукой Гамильдэ-Ичену, — прощайте. Удачи вам в вашем деле.
— И вам удачи! — засмеялся нойон.
Заурчал двигатель, «дядя Леша», прибавив газку, скрежетнул коробкой передач… И тут же ударил по сцеплению и тормозам — из-за поворота на скорости вылетела чёрная «эмка» на высоко приподнятых колёсах — вездеход. Тормознув, резко остановилась, взметнув тучу грязи. И тут же из машины выпрыгнули двое бойцов и поджарый смуглолицый мужик с капитанскими шпалами в синих петлицах. Кавалерист. Только вот вместо коня — «эмка».
— Кто такие? — Капитан подскочил к всадникам. — Из какого аймака? Попрошу предъявить документы, товарищи скотоводы!
Он говорил по-монгольски, очень хорошо говорил, и это очень сильно насторожило Баурджина. И — документы…
А двое бойцов уже целились в конников из винтовок. И как быстро выскочили! Ловкие, черти.
— Что они наставили на нас свои кургузые копья? — презрительно прошептал Гамильдэ-Ичен. — Засадить им стрелу, князь?
— Ах, князь?! — сверкнув глазами, капитан выхватил из кобуры пистолет. — А ну, спешились! Я кому сказал? Спешились!
— Слезаем, Гамильдэ, — махнул рукой нойон.
— Так, может, ускачем?
— Не ускачем…
— Не советую никуда скакать! — скривился капитан. — А ну, руки в гору! Ефремов, обыскать!
Один из бойцов, передав винтовку водителю «эмки», умело пропохлопал беглецов и, обернувшись, доложил:
— Товарищ капитан, нет ничего! Только у этого, — он кивнул на Гамильдэ-Ичена, — нож.
— Случилось что, товарищ капитан? — высунулся из кабины грузовика шофёр «дядя Леша». — Может, помочь? Эти монголы и мне подозрительными показались. Вон тот, высокий, по-русски хорошо говорит. У нас учился.
— Выясним. Ефремов — наручники на обоих.
И щёлкнуло на запястьях беглецов холодное злое железо…
Баурджин только головой покачал да сплюнул — влипли! Хотя… Чего такого случилось-то? Ну, задержали для проверки. В прифронтовой полосе — дело житейское. Ничего компрометирующего у них с Гамильдэ с собой нет, так что… Правда, могут прикопаться к тому, что документов нет. Но, с другой стороны, какие документы у кочевников из дальнего аймака?
— Прошу в машину, граждане, — капитан вежливо козырнул задержанным, — проедем, здесь недалеко.
— А лошади? — напомнил Баурджин.
Капитан кивнул:
— Ефремов! Займись лошадьми.
— Слушаюсь, товарищ капитан.
Беглецы уселись в машину, на заднее сиденье. Влезали через правую дверь, левая, похоже, не закрывалась. Рядом, кое-как умостив винтовку, уселся вооружённый боец. Поехали…
Ловко выбравшись задним ходом на более-менее сухое место, шофёр лихо развернул машину на траве и погнал по узкой дороге, ведущей куда-то в сопки. Судя по солнцу — на запад.
— Сержант сказал, вы говорите по-русски? — обернулся капитан.
— Да, говорю, — не стал скрывать Баурджин. — Учился на курсах в Москве.
— Проверим. Может, скажете сразу — где вы спрятали взрывчатку?
— Да нет у нас никакой взрывчатки!
— Ага, нет! Нам отлично известно, что у вас целый рюкзак тринитротолуола.
Повернув за сопку, машина некоторое время ехала в гору, а затем, выбравшись на большак, быстро понеслась по выжженной солнцем степи в направлении каких-то строений. Ну, да — небольшой такой посёлок: несколько кирпичных зданий — вероятно, административных, — магазин, с десяток гэров. У одного из зданий машин остановилась, подняв тучу пыли.
— Выходите! — прозвучал приказ.
Капитан поднялся по широким ступенькам. Стоявший у крыльца часовой с винтовкой — судя по синими петлицам, тоже кавалерист — козырнув, с любопытством посмотрел на задержанных.
— Осипов! — войдя в обширное помещение, заорал главный. — Осипов! Да где тебя черти носят? Поди опять спишь?
— Никак нет, товарищ капитан, — выскочил откуда-то из-за угла красноармеец с заспанными глазами. — Не спал, по вашему приказанию составлял сводки.
— Составил?
— Почти…
— Ну, так заканчивай, чёрт тебя дери! Да… Этих двух — пока в кабинет Розенко. То есть одного, — особист (а кто ж ещё-то?) ткнул пальцев в грудь Гамильдэ-Ичена, — запереть. Не спускать глаз. Головой отвечаешь!
— Есть, товарищ ка…
Капитан уже его не слушал, поднимаясь на второй этаж по широким исхоженным ступенькам. Наклонившись, отпер ключом замок и распахнул дверь:
— Задержанный, заходите. Сергеев, никого в кабинет не пускать. Как позову, заберёшь этого…
Козырнув, сопровождавший задержанных боец замер у двери.
Войдя, Баурджин зажмурился от бьющего сквозь оконное стекло солнца.
— Входи, входи, садись вон, — кивнув на колченогий стул, стоявший прямо посреди кабинета, капитан поспешно задёрнул штору.
Баурджин уселся, с любопытством осматриваясь вокруг. Кабинет как кабинет: большой конторский стол, обтянутый зелёным сукном, на столе — коричневый полевой телефон с вытянутыми через открытую форточку проводами, в левом углу — сейф или, верней, несгораемый шкаф, над ним на стене — потрёт товарища Сталина. В правом углу — тумбочка с графином.
— Ну? — усевшись за стол, хозяин кабинета недобро воззрился на князя. — Будем разговаривать, гражданин, не знаю как там вас… Пока не знаю. Смею заверить. Или — вас лучше называть — господин? Господин из Харбина! Что побледнели? Не ожидали такой встречи. Признаться, и я не ожидал. Вы слишком уж глупо попались!
Баурджин слушал вполуха — и так уже было понятно, за кого его принимают — за диверсанта или шпиона, за кого же ещё-то? Взгляд его был прикован к несгораемому шкафу, из-под дверцы которого торчала… шёлковая голубая ленточка! Что это — совпадение или…
Что ж… Придётся здесь немного пошуметь. И проверить…
— Так будем говорить?
Князь улыбнулся и закинул ногу на ногу:
— Прежде мне бы хотелось знать, кто вы?
— Ах, да, забыл представиться. Капитан Коробкин, Эдуард Викторович, отдел контрразведки восьмой кавалерийской дивизии. Ещё пояснения требуются?
— За что вы нас задержали?
— За что?! — Коробкин хрипло рассмеялся и, отворив дверцу шкафа, извлёк оттуда мятый листок. — Вот шифрограмма. Ориентировка на диверсионную группу, заброшенную в наш ближний тыл японским командованием… вашим, значит, командованием…
— С чего вы взяли?
— А вы не перебивайте, послушайте. Может быть, поймёте, что не стоит дальше валять дурака. Итак, состав группы: кореец Хен Ким, сухощавый, поджарый, темноглазый — матёрый разведчик-диверсант, радистка Лю Синь, маньчжурка, смуглая, как мулатка. Особые приметы — зелёные глаза. Вообще-то такие не свойственyы маньчжурам. Может быть, полукровка, а? Только не говорите, что вы её не знаете, по глазам вижу — знаете! Или я не прав, господин из Харбина? Подождите, не возражайте, я вам ещё не все зачитал. Итак, кроме этих двоих — они, кстати, уже у нас и вовсю дают показания — в группе ещё трое, включая командира — капитана японской императорской армии Исидзиро Такаси. Ушлый такой японец со шрамом над правой бровью…
Услыхав про шрам, Баурджин вскинул глаза — и это не укрылось от капитана, вызвав на лице его быстро промелькнувшую довольную ухмылку. Мигом подавив её, он продолжал:
— Ещё там был один халкинец, молодой, но ушлый. При задержании ушёл, был ранен в правую руку, точнее, в предплечье. Ага! Узнали, о ком речь? О вашем спутнике, само собою. Теперь — о вас, — с торжествующей улыбкой капитан вытащил портсигар. — О вас, о вас, господин Васильчиков. Батюшка ваш, кажется, был поручиком у Колчака? До штабс-капитана не смог дослужиться? В двадцать первом подался в Забайкалье, к Семенову, затем — в Харбин. Вы ведь там и родились, в Харбине, а, Олег Витальевич? Матушка ваша, кажется, китаянка?
Баурджин опустил глаза — лихо! Ладно, мели, Емеля… Задерживаться здесь князь явно не собирался. Но пока нужно было ещё кое-что разузнать. И освободиться от наручников. Гамильдэ! Ключ от них, похоже, один. У Ефремова? Или у капитана?
— Так что, Олег Витальевич, будем сотрудничать?
Баурджин устало кивнул:
— Будем.
Коробкин заулыбался ему, словно лучшему другу:
— Признаться, я и не ожидал от вас иного ответа. Что вам эти чёртовы японцы? Вы же русский. Ну, по крайней мере, наполовину. Нам известно, что некоторые ваши друзья в Харбине испытывают искреннюю симпатию к Советскому Союзу. Что ж вы-то подались в диверсанты?
— Деньги.
— Поня-а-атно… В нищете, значит, жили, бедствовали.
— Да так, что вам и не снилось…
— Ну, не будем об этом, Олег Витальевич. — Следователь подошёл к окну, выпустив в распахнутую форточку синюю струйку дыма. — Сейчас нас интересует японец. Исидзиро Такаси. Признаться, он от нас ушёл, да так ловко! Надеюсь, вы нам назовёте явки в кочевьях и городах… агентов, они ведь есть, несомненно, есть…
— Покурить бы! — перебил излияния Коробкина Баурджин. — И водички…
— Ах да, — Коробкин бросился к двери. — Сергеев, ключи!
Прикрыв дверь, Коробкин снял с задержанного наручники… И нойон с силой обхватил крепкими пальцами его горло! Нет, убивать не хотел, лишь слегка придушил — слава Богу, за пять лет жизни в кочевьях приобрёл кое-какой специфический опыт.
Осторожно затащив незадачливого капитана за стол, Баурджин пошарил в несгораемом шкафу и, достав оттуда связку голубых ленточек, засунул их жертве в рот, вместо кляпа. Подойдя к телефону, снял трубку, осторожно положил рядом — чтоб не трезвонили почём зря. Затем быстро снял с бесчувственного тела китель, скинул рваный дээл, натянул добычу на себя, напялил на голову фуражку и, надев на руки капитана наручники, подошёл к двери и рявкнул:
— Сергеев! Ключи забери!
— Есть, товарищ ка… ап… ап…
Баурджин коротко, без замаха, врезал солдатику кулаком в живот, после чего сильно ударил по шее. Мог бы, конечно, прибегнуть и к более радикальным методам. А вообще, нет, не мог. Несмотря ни на что, это ж всё же были свои! Ну, не повезло немного, бывает…
Подумав, нойон выдвинул ящик стола, вытащил чернильную ручку и, быстро накарябав несколько фраз на первом попавшемся бланке, выскользнул в дверь, предварительно связав красноармейца Сергеева его же ремнём. На полпути вернулся, вытащил из кобуры капитана пистолет — на всякий случай. Подошёл к лестнице:
— Осипов! Живо сюда!
— Осипова нет, товарищ капитан. Он отчёты пишет.
— Ефремов, ты?!
— Так точно, това…
— Арестованного сюда, быстро!
— Есть, товарищ капитан!
Баурджин действовал отточенно и чётко. Понимал — в случае чего пощады ему не будет. И сам пропадёт, и товарища не выручит, а подставит. Услыхав шаги, затаился за изгибом лестницы, хорошо, коридор оказался тёмным, конечно, не глаз коли, но всё же…
Ага! Вот показалась голова Гамильдэ-Ичена. За ним красноармеец с винтовкой.
— Ефремов, — пропустив обоих вперёд, тихонько позвал Баурджин.
Солдат обернулся:
— А? Ой…
Хватая ртом воздух, осел на пол.
Отлично!
Теперь — разомкнуть наручники Гамильдэ. Вот так…
— Нойон?!
— Этого — связать, в рот — кляп. Потом жди.
— Я все понял, князь!
А Баурджин не слышал, бегом спускаясь по лестнице. Только бы не принесло шофёра или кого-нибудь ещё. Только б не принесло… А парни-то расслабились! Контрразведка, блин! Кавалеристы чёртовы, привыкли шашками махать. Расслабились, расслабились здесь, в тылу. Ну, конечно — население приветливое и мирное, кругом наши войска, японцев не сегодня-завтра выбьют. Красота — одно слова.
Лестница… Дверь — на крюк! На улице часовой — не забыть. Там же, похоже, и шофёр «эмки», а здесь, в здании, судя по всему, один Осипов.
Князь вытащил из-за пояса пистолет:
— Эй, кто-нибудь?!
Гулко откликнулось эхо. Только эхо. Всего лишь эхо.
— Осипов, чёрт тебя дери!
Ага, скрипнула дверь…
— Звали, товарищ капитан?
— Звал, звал, — ударив красноармейца в челюсть, Баурджин с ходу влетел в кабинет… Чёрт, там был шофёр! Просто сидел себе, попивал чаек из большой — голубой с белым узором — пиалы. Миндальничать было некогда:
— Руки в гору, быстро! Оружие на стол! Сам — в угол… Я сказал — угол!
Наставив на опешившего водителя пистолет, князь тряхнул Осипова:
— Ключи от камер! Живо!
— У нас… У нас одна камера… А ключи в дежурке…
Оттолкнув красноармейца к шофёру, такому же молодому парню, наверняка только что призванному, Баурджин выглянул в коридор:
— Гамильдэ!
Казалось, не прошло и секунды, а Гамильдэ-Ичен уже стоял рядом.
— Вяжи! Нет кляпы не надо, станут орать — стреляй! — эту фразу нойон нарочно произнёс по-русски.
Так… здесь вроде сладилось… Теперь бегом в дежурку! Вот она… хм… просто-напросто стол у самого входа, с полевым телефоном и бумажной табличкой «Дежурный»… Вот и ключи, на гвоздике… Контрразведка, ититна мать! Прямо какая-то пасхалия.
Телефон! Внезапно затрезвонил телефон. Да громко-то как! Как бы часовой что-нибудь не заподозрил.
Князь схватил трубку:
— Дежурный рядовой Осипов!
— Коробкина позови, боец! — послышался глухой скрипучий голос. — Не дозвониться до него никак. Что у него с телефоном?
— Он на допросе! Я что с телефоном — не знаю.
— Я сказал — позови. Скажи, всю банду поймали!
— Поймали? Ну, слава Богу!
— Всех, кроме японца. А ты что это там поповскими словами говоришь, боец?
— Вам товарищ капитан нужен? Ждите, сейчас доложу.
Баурджин осторожно положил трубку на стол.
Камера… Да уж, камера! Такая же, как и дежурка. Просто наскоро обитая железом дверь с громоздким засовом и навесным амбарным замком. Только бы кого не надо не выпустить.
— По одному рассчитайсь!!!
Не поняли. Явно не поняли! Значит, не диверсанты. Ага! Один угрюмо скукожился в углу, даже и не смотрит, наверное, какой-нибудь проштрафившийся арат, а может, и вправду, шпион. Второй… Вернее, вторая… Девушка! В синем, с узорами, дээли. Тоненькая, с большой грудью…
— А ну-ка, выйди на свет, красавица!
Смуглая, как мулатка. И такая же красивая… И сверкнувшие изумрудами глаза!
— Гуайчиль!!!
— Баурджин!!! — Девчонка со слезами бросилась нойону на шею. — Я не ошиблась, ведь именно так зовут тебя?
— Так, так… Не время сейчас миловаться — бежим! Эй, Гамильдэ, уходим! Нет, только не через входную дверь… В окно, в окно, братцы!
Окна выходили на задний двор, где среди кучи старых покрышек стояла машина — «эмка».
— Отлично! — на бегу заулыбался нойон.
Рванув дверцу, прыгнул на шофёрское место — «эмку» и дурак заведёт!
Запустив двигатель, махнул рукою своим:
— Ну, что стоите? Особое приглашение нужно? А ну, сигайте назад!
Эх, сироты казанские, не знают, как и двери открыть. Придётся самому — как швейцару.
— Прошу, господа!
Ну, сели-таки… Поехали…
Баурджин застегнул китель и, поправив на голове фуражку, выехал со двора на площадь — стоящий у дверей часовой, вытянувшись, козырнул. Салага! Ну, как же, сам товарищ капитан куда-то поехамши… Наберут детей в армию!
— Нойон, за нами кто-то бежит! — поглядел в заднее стекло Гамильдэ-Ичен. — О Христородица! Это же, это…
— Сам вижу, — ухмыльнулся князь, узнав в беглеце… Игдоржа Собаку!
Резко тормознув, врубил заднюю:
— Возьмём, не оставлять же! Гамильдэ, присмотришь за ним.
Почему Баурджин решил поступить так? Казалось бы, бросить тут проклятого лазутчика или, ещё лучше — пристрелить, а вот поди ж… Может, чувствовал в нём Баурджин-Дубов родственную душу? Или скорее просто решил прибрать к рукам хорошего профессионала? Наверное — и то и другое.
Ухмыльнувшись, князь распахнул дверцу:
— Садись, Игдорж-гуай, такси подано!
Соглядатай испуганно попятился. Немудрено, не приходилось ещё на самобеглых повозках ездить.
— Садись, говорю, иначе тут останешься!
Вот тут Игдорж понял, метнулся молнией на сиденье, да так хлопанул дверью — чуть стекла не вылетели.
— В грузовиках так дверьми хлопай, чучело! — выругавшись, князь врубил передачу, и машина, набирая скорость, помчалась по пыльной дороге в направлении тополиной рощи. В зеркальце было видно, как неуверенно заметался на крыльце часовой. Наверное, всё же заподозрил что-то неладное. А может, кто-то из связанных вытолкнул изо рта кляп, да заорал что есть мочи.
Ехали молча, до самой лужи, а уже потом Баурджин свернул в поле. Жалобно заскрипев рессорами, автомобиль покатился по кочкам. Так и ехали, пока не наткнулись на камень. Ухх!!!
Радиатор закипел, исходя белым паром!
Баурджин обернулся к пассажирам и усмехнулся:
— Все, господа мои, — дальше пешком.
И пошли, даже побежали — князь предупредил всех, что времени у них мало.
— И все вопросы потом! Понял, Игдорж-гуай?
Лазутчик согласно буркнул.
— Впрочем, если ты с нами не хочешь, можешь не бежать. Пожалуйста, иди на все четыре стороны.
— Нет, уж лучше с вами! Кто эти демоны ночи?
— Потом, все потом!
Уже светился мягким оранжевым светом вечер, и синяя ночная тьма медленно наползала на землю, когда беглецы достигли спасительного тумана урочища.
— В дацан! — махнул рукой Баурджин. — Там спрячемся.
В дацан… А дацана-то не было!
Что такое? Сбились с пути? Да не должны бы…
— Вперёд! Только вперёд! И — как можно быстрее.
Чёрные тучи застили небо, и вдруг, как совсем недавно, громыхнул гром.
И откуда-то резко повеяло холодом. Осенним холодом сопок…
А освободившийся от пут незадачливый капитан Коробкин как раз в этот момент читал странную записку, оставленную беглецом:
«Коробкин, мы не шпионы! Тебя связал — извини, так было надо. Надеюсь не причинить зла твоим людям. Знай, мы выиграем войну — и эту, и с немцами. Да здравствует великое дело Ленина — Сталина. Прощай и не поминай лихом. Твой „господин из Харбина“».
— Господин из Харбина, — чиркнув спичкой, капитан молча смотрел, как сгорает в огне жёлтого пламени мятый клочок бумаги, оставляя после себя лишь небольшую кучку чёрного пепла. И снова повторил задумчивым полушёпотом:
— Господин из Харбина…

Глава 17 
Прорыв 
Ноябрь 1201 г. Северо-Восточная Монголия 

В высоких горах направляйся к проходу…
Л. Данзан. Алтан Тобчи

Чёрные скалы, покрытые белыми шапками снега, сжимали узкую долину, словно клыки чудовища ещё не съеденную добычу. Впереди, сквозь разрывы облаков, голубело небо. Где-то там находилось сейчас войско Гурхана-Джамухи, где-то там таилась угроза. Пока ещё — таилась…
Бросив поводья десятнику, Баурджин оглянулся на перевал, на нескольких всадников — разведку передовых войск. Там, за перевалом, находились сейчас тумены Ван-хана и Темучина. После подробного доклада вернувшегося из разведрейда нойона Темучин решил нанести удар первым. Послав гонца Ван-хану, выступили решительно и быстро, и вот теперь соединённые войска встали на краю долины, ведущей в земли Гурхана. По сведениям Баурджина, Джамуха тоже наконец организовал наступление — ждать ему было нечего, враждующие племена приходилось удерживать вместе грубой силой, и силы этой с каждым днём оставалось всё меньше. Бросив хана, уже откочевали далеко на север тайджиуты, о том же подумывали и меркиты, и часть найманов. А если они уйдут — с кем останется Гурхан? С сотней Кара-Мергена? Ну, кто такой Чёрный Охотник, Баурджин уже, слава Богу, догадывался. Да что там, догадывался — знал почти наверняка.
Японский диверсант, капитан Исидзиро Такаси. Самурай чёртов! Уж кто такие самураи, Баурджин-Дубов знал. И на политзанятиях рассказывали, и сам видал их зверства: пленных красноармейцев связывали колючей проволокой, глумились, истязали — выкалывали глаза, вбивали в тела винтовочные гильзы, рубили тесаками… Сволочи — одно слово!
Что и говорить, противник опасный, не чета самому Джамухе! Кара-Мерген будет сейчас биться за себя, именно его сотню Гурхан выставил вперёд, надеясь… Непонятно на что надеясь. Ну, залягут люди Кара-Мергена по сопкам, спрячутся среди скал — и что? Стрел на всех не хватит, да и не долетят они, не так уж и узка долина. А те скалы впереди, что, словно два стража, охраняют её устье — слишком велики, чтобы можно было устроить обвал. Всех сил Джамухи не хватит, чтоб их обрушить. Обрушить…
А ведь Чёрный Охотник — капитан Исидзиро Такаси — матёрый диверсант! И у него взрывчатка — целый рюкзак тринитротолуола!!!
Боже!!!
Баурджин хлопнул себя по лбу. Как же он не подумал об этом! Ну, конечно — скалы! Князь прикрыл глаза, представив картину: вот с победоносным кличем несутся вперёд неисчислимые тумены Темучина. Вьётся на ветру синее боевое знамя, блестят шлемы воинов, и в такт бегу коней покачиваются копья. Ещё совсем немного — и конец долины. Проскочить между скал, и впереди — простор. И слабое войско Гурхана… Хур-ра!!! Хур-ра!!!
И вдруг — взрывы! Два, один за другим… Гремит гром, словно тысячи гроз. Вспыхивает яркое оранжево-жёлтое пламя, и чёрные скалы, окружённые дымом, разваливаясь, неудержимо падают вниз, погребая под своими обломками лучших воинов Темучина. Выход из долины закрыт… Джамуха может спокойно уйти на север, больше не опасаясь погони. Правда, его коалиция неминуемо развалится, впрочем, она давно уже развалилась. Один хороший удар, и…
А вот не будет удара! И Джамуха через год снова соберёт тумены. Джамуха… А если это будет не он, а скажем, Чёрный Мерген — капитан Исидзиро Такаси?! По всему чувствуется, этот чёртов самурай много бед натворить может. Если его не остановить.
Надо остановить, надо!
Он наверняка сейчас там, у скал. Бросить воинов прочёсывать местность? Можно. Но тогда японец сразу взорвёт скалы. И закроет проход. Пусть получится не так эффектно, но… Кстати, по словам Гамильдэ, в кочевьях Темучина кто-то активно распускал слухи об огненных демонах, якобы выступивших на стороне Гурхана.
Нет, любой ценой нужно не допустить взрыва!
А может, он, Баурджин, волнуется зря?! Может, не будет никакого взрыва? Ну да, не будет, как же! Да разве Чёрный Охотник не воспользуется такой прекрасной возможностью?!
Главное, его не спугнуть, не спугнуть… Значит, не нужно брать с собой много людей, слишком заметно.
— Гамильдэ, и вы двое, — обернувшись, подозвал князь. — Идём обходом во-он к той скале.
Баурджин не зря выбрал скалу, что высилась справа — за нею, дальше, начинался лес, и можно было уйти. Слева же за скалами тянулись голые сопки — не убежишь, не спрячешься. И всё же… Исидзиро Такаси — самурай, а это такие сволочи, что не ценят не только чужие жизни, но и свою собственную. Вполне может и взорвать себя — эффектная смерть, чёрт побери! Красиво! Значит…
— Гамильдэ… и ты… Давайте в обход, к той скале. Не к самой… Ищите в окрестностях, рядом — в сугробах, за камнями, в лощине. Найдёте — подайте знак.
— А как, нойон?
— Хм… — Баурджин, прищурив глаза, посмотрел вдаль. — Видите во-он ту сосну на вершине сопки?
— Да, князь.
— Если заметите кого-то, сразу же уходите и просто стряхните с неё снег. Я увижу.
— Все понятно, нойон. Один вопрос — кого мы там должны искать?
— Кара-Мергена, Гамильдэ. Его и его людей. Удачи!
— Удачи и тебе, князь!

Выполнят. Гамильдэ-Ичен — юноша ловкий и опытный. Баурджин повернулся к напарнику — сильному молодому парню из какого-то джаджиратского рода. Есухай — так звали парня — улыбнулся:
— Мы пройдём незаметно, князь. Не сомневайся, я часто охотился в этих местах.
— Тогда иди вперёд! — улыбнулся нойон. — И помни — что бы ни случилось, мы не должны никоим образом выдать себя.
Молча кивнув, Есухай быстро пошёл к лесу. Идти приходилось в гору, и чем дальше, тем снег становился глубже. На открытых местах никаких сугробов не было — уносил ветер, но вот здесь, в лесу…
Впрочем, Есухай шёл, почти не останавливаясь, выбирая почти не занесённые снегом тропы, видать, и впрямь все здесь хорошо знал. Ну, ещё бы — Баурджин лично отбирал воинов для разведки и выбрал, естественно, местных.
Ходко двигался Есухай, ходко. Не прошло и полчаса, как разведчики уже приблизились к скале.
И — никого!
Ни единого следа и никакого знака присутствия человека — лишь голая бесснежная проплешина с унылой пожухлой травою. Что же, выходит, не здесь? На той стороне? Баурджин взобрался на пригорок, всмотрелся — сосна по-прежнему стояла в снегу, и даже поднявшийся ветер не сметал его — видно, крепко налипло. Однако где же…
Нойон не успел подумать — а тело уже само бросилось наземь, рядом с только что упавшим Есухаем… навылет пронзённым длинной чёрной стрелою!
Упасть! Откатиться в сторону, за камни… Жаль Есухая, хороший был парень… Взорвут, сейчас взорвут! Или — сначала прикончат его, Баурджина? Нойон откатился подальше и замер… на самой проплешине замер. Что-то скользкое попало под руку, что-то…
Провод!!!
Толстый, в чёрной изоляции, провод. Запал! Точнее — тянувшийся к запалу.
Так, только спокойно… Перевалиться на другой бок… Ух! Всё же выстрелили… Ещё бы сантиметров десяток, и… Вытащить из-за пояса нож… Рубануть! Ага! Есть… Теперь к тем камням, смотать… Перерезать провод вот тут…
И теперь — ждать!
Жаль Есухая…
Баурджин приготовил лук, стрелы.
Никто не появлялся. Да где же они? Или — он… Пойти по проводу? Далеко не уйдёшь, пристрелят. А он петляет, провод. Но много-то его быть не может, стандартная катушка метров на триста. Ещё учесть и ту скалу — ещё метров пятьдесят. Вряд ли самурай подключил обе скалы по отдельности, скорее последовательно — экономил провод. Да и эффект от такого соединения лучше — рванут практически разом.
Нойон вдруг задрожал… Нет, это задрожала земля! Что такое? Нетерпеливый Боорчу бросил людей вперёд?! Или — это другой полководец, Мухули? Почему не дождались возвращения разведки?!
Баурджин протёр глаза — ворвавшиеся в долину чёрные всадники исчезали в плотной пелене вьюги! Так вот в чём дело. Метель! Они не могли больше ждать, пустили вперёд отборную сотню. Метель — страшное дело, запросто можно сбиться с пути, погибнуть. А на перевале всех точно засыплет. Вот и прочие воины остановились. Молодцы, сообразили! Ждут — прорвутся ли смельчаки? Если прорвутся, Темучин пустит вперёд ещё один отряд… потом ещё… Только так и можно пройти, только так. Остаться на перевале в пургу — верная смерть для многих. Потому и некогда больше ждать.
А передовой отряд уже ворвался в проход между скалами. Баурджин невольно съёжился. Вот сейчас… Вот…
Ничего не происходило!
Скалы, как стояли, так и стояли непоколебимо, лишь терялись в плотной пелене вьюги. Не было взрыва, не было!
Ай, да Баурджин! Ай да…
Показалось, позади что-то мелькнуло…
В долине заметала метель, а здесь, в лесу, было достаточно спокойно. Снег шёл, но ветра почти не было — задерживали деревья.
Нойон дёрнулся… Ударила в камень стрела. Затрещали кусты… Словно демон ночи, выскочил из них Кара-Мерген, целясь в приникшего к земле Баурджина из пистолета. Тонкие губы самурая кривились, жёлтое надменное лицо его исказила гримаса гнева. Ещё бы…
Вот вытянул руку, прицелился…
Баурджтин с ухмылкой поднялся на ноги, издевательски поклонился и произнёс:
— Камити ва, Такаси-сан! Здравствуйте! — единственное, что помнил по-японски.
Пистолет в руке Кара-Мергена дрогнул. Ага, шрам над правой бровью стал белым, как только что выпавший снег.
Секунды две самурай стоял в замешательстве. Всего две секунды.
Их хватило…
Раз!
Баурджин ударил ногой по руке, выбивая пистолет…
Два!
Выхватил саблю…
Три…
А вот на счёт три клинки скрестились. Тяжёлая сабля нойона и японский самурайский меч фабричного производства. Вообще-то самурайским мечом не фехтуют, им бьют один раз, разваливая соперника надвое.
Но такой возможности Баурджин врагу не дал.
Удар! Удар! Искры, скрежет и злобный блеск в узких японских глазах!
Удар!
Баурджин сражался яростно, но и самурай оказался не лыком шит — видать, поднатаскался и в сабельном бое.
Вот перешёл в атаку… Ударил сверху вниз, да с такой резкостью, что князь едва успел отскочить. И сразу же последовал целый ряд ударов, но уж тут-то Баурджин не сплоховал, отбил все, да ещё как лихо! Ушлый попался вражина, увёртливый. И всё же…
И всё же нойон владел саблей лучше! Не только отбивал. Наносил удары, но и использовал все оплошности соперника, даже самые, казалось бы, незначительные.
Прямой удар? Ага! А мы чуток повернём саблю… Так, чтоб и твой клинок чуть повернулся… Много и не надо… А теперь — нанесём удар! С силой… Но так, чтоб можно было отбить. Должен послышаться такой сухой удар, словно бы треск, выстрел. Вот оно! Есть треск!
Усиленный отдачей клинок Баурджина впился врагу в печень… Должен был впиться. Ну и ловкач! Отскочил, вывернулся, взвился вверх метра на три — однако, силен!
И приземлился на ноги, эффектно раскручивая над головой меч.
А вот это он зря! Нечего выпендриваться, чай, не на параде…
Баурджин просто с силой вытянул вперёд саблю… Удар! И сразу — клинок резко верх…
Меч самурая птицей вспорхнул в воздух и ткнулся лезвием в снег метрах в пяти от сражавшихся.
— Ну, что? Допрыгался, чёрт вертлявый?
Самурай не сдавался!
Безоружный, он отскочил назад, подпрыгнул, сделав руками странные резкие пассы, закричал…
Баурджин знал — многие самураи владеют приёмами борьбы. Правда, не очень-то она катит не то что против сабли, а даже и против красноармейского штыка в умелых руках.
Нойон чуть ослабил кисть, поводя у земли остриём сабли, глядя как бы сквозь врага. И ждал… Ну, давай, давай, прыгни!
Японец оказался умён. Внезапно отскочив в сторону, бросился к лесу… Откуда сразу же вылетела стрела. Баурджин, в принципе, и ожидал чего-то подобного — а потому, не будь дурак, живо распластался в снегу.
Ну да, конечно, Кара-Мерген не один. Ай, как скверно получается. Теперь ведь уйдёт, собака!
Нет, не уйдёт! Не может самурай уйти, не отомстив.
Ага, вот, возвращается. Не один — с ним ещё двое. Ну-ну…
Баурджин давно уже приметил валявшийся у россыпи камней пистолет, подобрал. Тип-21, фирмы «Намбу». Надёжная штука. Жаль, патронов… Всего один… Ладно!
Баурджин вытянул руку, прицелился, но выстрелить не успел — все трое вдруг споткнулись, почти одновременно, и дружно упали в снег.
Что ещё за хитрость?!
Нойон осторожно подполз к врагам и вытянул шею. Лежат, не шевелятся, словно мёртвые. Ну, конечно, мёртвые — у каждого между лопатками торчит стрела! Кто-то метко стреляет!
— Ну, вставай уже, — закинув за спину тяжёлый боевой лук, из-за деревьев показалась девушка в теплом зимнем дээли, но без шапки. Чёрные как смоль волосы её падали на плечи, изумрудные глаза сияли, а смуглое личико прямо-таки светилось довольством и счастьем.
— Гуайчиль?! Ты как здесь? Ты же мне обещала вернуться в своё кочевье!
— Расхотела! — Девушка озорно улыбнулась. — Да и что мне там делать? Подумала вдруг — пойду-ка, присмотрю за тобой, может, чем помогу? А раз голубых ленточек у меня уже нет, так я пошла не впереди, а сзади.
— Ловко ты шла. — Баурджин перевернул убитого самурая лицом вверх. — Не заметил.
— Ну, ещё бы заметил, — весело рассмеялась Гуайчуль. — Я же — охотница! А ты — степной князь. Знаешь что, Баурджин… — подойдя ближе, она вдруг обняла нойона и потёрлась щекою. — Я хочу быть с тобою, нойон. Нянчить твоих детей, родить от тебя, и…
— Ох, девушка… — князь не знал, что и сказать. — Вообще-то, шла бы ты лучше в своё кочевье. Ну, хотя б до весны, а?
Гуайчиль грустно улыбнулась и, поцеловав любимого в губы, побежала обратно в лес. Где-то за кустами, как видно, почуяв хозяйку, обрадованно заржала лошадь.
— Ну, вот, наконец-то послушалась, — сам себе сказал Баурджин. Потом постоял немного, помолчал и, качнув головой, добавил: — А может, обиделась…
Обойдя убитых, он поднял голову и прислушался: грохот копыт стоял в долине, и громовое «Хур-ра!» разрывало небо — то шли в бой воины Темучина. И по-прежнему мела метель.

Глава 18 
Не дело! 
Весна 1202 г. Восточная Монголия 

Если ханша благоденствовать будет,
Сидя в дверях своей юрты,
То и муж у неё благоденствовать будет.
Л. Данзан. Алтан Тобчи

В голове шумело от выпитой накануне арьки, степь вокруг колыхалось, словно разноцветное травянисто-цветочное море, и одуряющий запах трав, казалось, делал затянувшееся похмелье ещё более жутким. Арька, конечно, была, полные бортохо, побратим-анда Кэзгерул Красный Пояс уж не пожадничал, налил в дорогу. Лучше б кумыса налил, тоже ещё, друг называется!
Повернув голову — показалось, что прямо со скрипом! — Баурджин посмотрел на едущего рядом Гамильдэ-Ичена:
— Э, Гамильдэ… У тебя в бортохо что, арька?
— В одной — арька, — юноша спрятал улыбку, — а в другой ещё не смотрел.
— Так посмотри, не томи душу!
Баурджин скривился и завистливо вздохнул: хорошо Гамильдэ-Ичену, он вчера много арьки не пил, не то что некоторые… А и как же не выпить? Такое дело сладилось, помолвка! Дочку, Жаргал, за младшего сына Кэзгерула — Кичмук-Кару… можно сказать, почти замуж выдал. Жаргал — полтора года, Кичмук-Каре — два. В самый раз! Лет тринадцать пройдёт — можно свадьбу играть. Ух, и славная же будет свадьба!
— Кумыс, князь! — подъехав ближе, обрадовал Гамильдэ, протянул флягу.
Баурджин жадно припал губами и долго пил, так что кислый напиток стекал по подбородку на парадный белый дээл с вышитыми голубым шёлком узорами.
Ах, хорошо! Полегчало! Хоть и говорят, что пивом — в смысле кумысом — голову не обманешь, а на арьку чего-то не тянуло больше. Перепили вчера…
Отпившись кумысом, Баурджин повеселел и даже затянул песню — протяжную уртын дуу:
— Еду, еду, еду я-а-а-а!!!
Ехавшие позади воины переглянулись и тут же принялись подпевать, довольно так, громко. А как же — доволен князь, довольны и воины!
— Еду, еду, еду, я-а-а-а…
Степь, разноцветная весенняя степь расстилалась кругом, радостными осколками солнца желтели одуванчики, пастушьи сумки щекотали подбрюшья коней, а на склонах сопок безудержно цвели ирисы. Слева заблестела река, и нойон бросил петь, улыбнулся — скоро. Скоро и дом — богатое кочевье, уютные белые гэры, любимая жена — красавица Джэгэль-Эхэ, сынишка Алтан Болд и дочка Жаргал — «Счастье». Вчера помолвленная.
— Как думаешь, Гамильдэ, примет Темучин под свою руку Игдоржа?
— Думаю, примет. — Юноша почесал голову. — Джиргоадая ведь принял? Хоть тот и подстрелил под ним коня.
Баурджин хмыкнул:
— Джиргоадай — другое дело. Храбрец и сорви-голова, хан таких любит. Знаешь, как его прозвали?
— Знаю — Джэбэ, стрела, значит. Да уж, что ни говори — лихой парень. Иное дело Игдорж…
— Вот и я о том же.
— Игдорж умён и умеет хорошо делать своё дело. Об это все знают.
— Ну, положим не все, — усмехнулся нойон. — Пока только мы с тобой. А ты его так ценишь, верно, за то, что он помог тебе разыскать Боргэ?
Гамильдэ-Ичен сжал губы:
— Помог, скрывать не стану. Признаться, без его помощи я бы долго искал Боргэ у тайджиутов. До сих пор бы, наверное, искал.
— Э, юноша! — Князь шутливо погрозил пальцем. — Когда ж погулеваним на твоей свадьбе?
— Так осенью!
— Осенью! А не долго ли ждать? Давай завтра!
Гамильдэ чуть с коня не упал:
— Как — завтра? А все приготовить, а позвать гостей, а…
Баурджин расхохотался, запрокинув голову:
— Шучу, шучу, парень! Не завтра… Так через месяц! Как раз когда перегоним весь скот на летние пастбища.
— Хорошо бы… — задумался юноша. — Вот только… не знаю, согласится ли Боргэ… так рано…
— Согласится! — весело уверил князь. — Я сам с ней поговорю, завтра же. В конце концов, сват я или не сват? Жаль, что Чэрэна Синие Усы теперь не спросишь…
— Да уж…
Помолчали, мысленно поминая погибших…
Баурджин вдруг снова расхохотался:
— Знаешь, Гамильдэ, кого я недавно встретил у Боорчу?
— Кого же?
— Одну семейную пару — рыжую разбойницу Оэлун и воина Темучина, Жоржа… Ну, длинное у него ещё имя такое… Сейчас вспомню… Ага — Жарлдыргвырлынгийн Дормврмлдорж! А ну-ка, выговорите это хоть кто-нибудь? Что, слабо? Тогда не говорите, что ваш князь — пьяный!
— Одна девушка, — негромко произнёс вдруг Гамильдэ-Ичен, — просила передать, что очень любит тебя.
— Что ж ты не передал?
— Так когда мы с тобой увиделись, князь? И трёх дней не прошло. Вот, передаю — вспомнил.
— Что за девушка?
— Гуайчиль…
— Гуайчиль? — Баурджин вздохнул и с грустью покачал головой. — Гуайчиль… Славная, очень славная девушка… Где ты её видел?
— У тайджиутов. Позвал с нами, да она отказалась.
— Отказалась…
Вспомнив Гуайчиль, Баурджин вдруг почувствовал, как неожиданно защемило сердце. Вспомнил смуглое смеющееся личико, глаза изумрудного цвета, иссиня-темные волосы, длинные пушистые ресницы… Да не в ресницах дело, уж больно человеком Гуайчиль оказалась хорошим. Надёжным таким… родным…
Жаль, что так все… Жаль…
Интересно, где предатель Сухэ? Впрочем, нет, это как раз и неинтересно — кому он нужен-то? А вот Гуайчиль…
Жаль…

— Хэй-гэй, гэры! — увидев впереди кочевье, радостно закричал кто-то из воинов.
Его крик подхватили все. Соскучились!
— Мы поскачем, князь?
— Скачите, — милостиво кивнул Баурджин и сам пустил лошадь быстрой приёмистой рысью.
Верная супруга, Джэгэль-Эхэ, сидела за гэрами, на склоне оврага, перебирая собранные травы, аккуратно разложенные на кошме. Рядом с ней тем же самым занималась служанка. Обе сидели спиной к тихо подкравшемуся князю. А тот, ужом проскользнув в траве, хотел подшутить, напугать, устроить, так сказать, сюрприз…
— И не старайся, — не поворачивая головы, с усмешкой произнесла Джэгэль-Эхэ. — Мы давно уж тебя заметили!
Женщины обернулись. Джэгэль-Эхэ и… и… и….
— Гуайчиль?! Ты как здесь?
— Объявилась вчера, сказала — что твоя жена, — отозвалась супруга. — Мне кажется, она хорошая девушка и мы с ней поладим.
Баурджин не знал, что и делать. Поцеловать, что ли, обеих, да завалить в траву?
— А я тебе всё давно хотела сказать, — как ни в чём не бывало продолжала Джэгэль-Эхэ. — Не дело такому князю, как ты, иметь всего одну жену. Не дело!
— Конечно, не дело, — обнимая обеих, счастливо рассмеялся нойон. — Я люблю вас обеих, дорогие мои!
— Мы тоже любим тебя, Баурджин! Кстати, а где обещанные подарки?
— Подарки?
— Что, не привёз? Ты только посмотри на него, Гуайчиль! Не знаю даже, может, огреть его жерновом?
— Жерновом? Нет. Уж лучше — палкой для выбивания гэра.
Женщины весело расхохотались, и Баурджин, смеясь, повалил обеих в траву, приговаривая:
— И правда, не дело нойону иметь одну жену… Это ж позор на всю степь! Не дело!

Стальная империя 

Глава 1 
УДАЧА ГОСПОДИНА ЦЗЯО ЛИ 
Осень 1210 г. Провинция Шэнси (Западное Цзинь) 

Всю юность я провёл,
О странствиях тоскуя,
На жизнь домашнюю
С презрением смотрел.
И вот — гоню коня,
Лечу сквозь мглу ночную...
Тань Сы-Тун. Пишу, сидя в седле

Казалось, всадники взялись из ниоткуда. Вот только что на склоне холма никого не было, и вдруг... Трое... Нет, пятеро! Нет, уже восемь... Десятка два! Выбравшись из теснины, они пустили коней намётом, закричали, заулюлюкали, потрясая над головами короткими копьями, так что у медленно продвигавшихся по неширокой дороге караванщиков не осталось больше никаких сомнений в их намерениях.
Прятавшийся в дубовой рощице Баурджин-нойон усмехнулся, положив руку на эфес сабли. Это был тяжёлый клинок, в умелых руках суливший врагу верную смерть. Ничего лишнего — никаких украшений, простые ножны, обтянутые чёрной замшей. Оружие небогатого путешественника, воина или торговца.
— Хэй, хэй, го! — подгоняя коней, на всём скаку орали разбойники.
Видно было, как караванщики, не надеясь уйти, спешились и укрылись за повозками. Знатные повозки — двухосные, резные, а одна — с красным балдахином, украшенным золотистыми шёлковыми кистями. И сидел там... ага! Чёртов пузан! Испугался? Ну-ка, ну-ка, выбрось-ка из повозки своё толстое тело, господин шэньши, пройдись-ка пешочком, а может — кто знает? — ещё и пробежаться придётся, разбойников-то побольше, чем воинов охраны. Да и не очень-то храбро ведут себя эти воины — видать, шэньши оказался скупцом, набрал всякий сброд. Либо не такой уж он и был крупной шишкой, чтобы держать в охранниках кого-то получше.
— Ну, ну, ленивцы, — сквозь зубы прошептал Баурджин. — Берите же луки, стрелы... Эх, вы! Ну, куда же?!
Эти реплики его относились к охранникам, часть которых при виде быстро приближавшихся разбойников предпочла позорно бежать. А за ними... Впрочем, нет — перед ними, подобрав полы дорогого халата, нёсся и чиновник-шэньши. А ведь хорошо бегает, несмотря на то, что толстый! Ишь как чешет — только пыль поднимается из-под ног. Вообще, зря по дороге бежит... Ага, вот свернул. Ну, пожалуй, пора!
Подозвав коня — низкорослую монгольскую лошадёнку, неприхотливую, послушную и выносливую, — Баурджин птицей взлетел в седло и помчался в обход, наперерез беглецам, точнее сказать — беглецу. Кроме шэньши, князя сейчас никто больше не интересовал.
Больно хлестнули по лицу ветки. Пригнуться. Придержать на склоне коня. Снова пустить вскачь. Ага, вот она — узкая тропка, к ней-то сейчас и улепётывает господин шэньши. И разбойники за ним что-то не гонятся. Почему?
Увидев затаившихся на тропинке людей, Баурджин осадил коня, выхватывая из ножен саблю. Не хотел ведь её брать! А вот, пригодилась. Теперь понятно, почему беглецов никто не преследовал, — их ждали впереди!
Заслышав стук копыт, сидевшая в засаде троица мигом обернулась. Плоские скуластые лица с узенькими щёлочками-глазами, в руках — короткие копья-клевцы, нечто вроде алебарды с крюком, любимое вооружение китайских воинов, ну и местного разбойного люда тоже. Удобная вещь вообще-то... Только не против сабли!
Взвив на дыбы коня, Баурджин ударил с оттяжкой, поразил того разбойника, что попытался ткнуть его в грудь остриём алебарды, и, тут же пригнувшись, уклонился от ударов остальных. А они неплохо действуют, совсем неплохо!
Только подумав это, нойон вдруг ощутил, как конь под ним с жалобным ржанием заваливается на бок — вражины подрезали сухожилия. Выпрыгнув из седла, Баурджин отмахнулся саблей от клевцов, выбрал позицию — у поворота, недалеко от густых зарослей можжевельника, откуда, по всем расчётам, вот-вот должен был появиться беглец...
Ввухх!!!
Один из бандитов с силой метнул клевец, и, будь на месте Баурджина кто-то другой... Однако молодой человек лишь весело повёл плечами, легко уклонясь от пущенного оружия, и, не мешкая, перешёл в нападение, не давая противникам наброситься на него с двух сторон.
Оп! Лихой выпад! Лихой...
Князь уклонился и с силой ударил по древку клевца саблей, отбивая оружие врага в сторону. Сам чуть сместился влево. В руке второго врага что-то блеснуло... Нож! Стальное лезвие со свистом пронзило воздух.
Взмах клинка. Звон. Нож отлетел в заросли.
Снова выпад!
Ах ты, вражина! Эх, не дотянуться... Отскочил... А в это время... Опять летящий в воздухе нож! Да сколько у него этих ножей? Прямо цирк какой-то. Цирк, который может плохо кончиться. Пора, пора вас прижимать, братцы! К тому же и время уже, кажется, на исходе...
Баурджин быстро разгадал нехитрую — но от этого не менее действенную — тактику врагов. Один — с копьём-клевцом — наносил удары, приковывая к себе внимание и не давая уйти, а второй, метальщик, посылал в цель ножи.
Нойон прищурил глаза. Тот, что с копьём, ощерился, ухмыльнулся, покусывая вислый ус, — готовится к выпаду... ну-ну... А как там второй поживает? Угу, с ножичком... Сейчас этот ударит, а второй, значит, метнёт нож в то самое место, где должен будет оказаться, уклоняясь от удара, Баурджин... Ладно! Пробуйте!
Он!
Выпад!
Баурджин резко присел.
Ухватил левой рукой древко копья... и резко дёрнул на себя, подставляя под летящее лезвие спину незадачливого врага!
Ах, как смачно впился клинок! Прямо между лопаток.
Враг застыл, словно бы вдруг наткнулся на какое-то препятствие, глаза его выкатились, округлились, изо рта показалась кровь.
Готов!
Оттолкнув копейщика, Баурджин в два прыжка бросился к метателю, на ходу отбив очередной нож. Похоже, последний.
Ну да, так и есть — последний. Разбойник выхватил из-за пояса кистень, раскрутил... Вернее сказать — не успел, только попытался — остриё тяжёлого клинка пронзило ему грудь.
— Ну что же, — осмотрев место битвы, усмехнулся князь. — Пожалуй, неплохо. Жаль вот только коня, ну уж тут не до жиру...
Его дальнейшие действия могли бы показаться весьма странными постороннему наблюдателю, если бы таковой при сем присутствовал. Во-первых, Баурджин живенько уволок трупы разбойников в заросли, во-вторых, выкинул туда же и саблю, в-третьих — вытащил из саадака лук и несколько стрел, прислушался. Ага, вот совсем рядом, за поворотом, послышались чьи-то быстрые шаги. Баурджин стиснул зубы — он, не он?
И, увидев показавшегося из-за можжевеловых кустов тяжело дышащего толстяка-шэньши, облегчённо выдохнул — он!
— Господин! — состроив жалобную гримасу, закричал Баурджин. — Помогите мне, господин, прошу вас.
Нарочно хромая, он поковылял к чиновнику, испуганно дёрнувшемуся было при первом же вопле, но... Вряд ли то, что увидел шэньши, могло бы хоть кого-нибудь испугать — перед ним, ничуть не проявляя агрессии, а, наоборот, моля о помощи, стоял молодой человек лет тридцати, с приятным, даже можно сказать, красивым лицом, зеленовато-карими, вытянутыми к вискам глазами, светловолосый. Непривычно, конечно, но в здешних пограничных местах кого только не встретишь. К тому же незнакомец был скромно, но вполне прилично одет: в синий, средней длины халат с тоненьким пояском, узкие чёрные штаны и тупоносые верёвочные туфли с обмотками. Такие были распространены среди ханьцев — жителей нескольких граничащих империй: южной — Сун, северной — Цзинь и западной — Ся. Собственно ханьской считалась одна Сун, Цзинь же основали чжурчжэни, а Ся, точнее, Си-Ся, ещё точнее, Си-Ся го — Западное государство Ся — тангуты. Вот к ним-то и относил себя сейчас Баурджин, вернее, хотел таковым выглядеть в глазах шэньши.
— Я вижу, вы тоже пострадали от этих проклятых разбойников, господин. — Нацепив на лицо ту самую не то улыбку, не то гримасу, коей обычно замордованные подчинённые приветствуют немаленькое начальство, Баурджин вежливо поклонился и, явно торопясь, добавил: — Видите ли, я немного знаю эти места... Знаю, где можно укрыться, господин.
— Знаешь, где укрыться? — Чиновник опасливо огляделся. — Так что же тогда мы здесь стоим? Веди!
Нойон развёл руками:
— Увы! Я могу лишь ковылять... Проклятые лиходеи повредили мне ногу. Вот если бы вы... если бы вы соблаговолили помочь мне... хотя бы чуть-чуть...
Где-то за поворотом послышался стук копыт и крики, и возникшая было на лице чиновника презрительная усмешка сменилась выражением некой решимости, свойственной не слишком решительным людям, припёртым судьбою к непреодолимой стене.
— Так и быть, — оглянувшись, фыркнул шэньши. — Обопрись на мою руку... Смелей же, сейчас не до церемоний!
— О, господин, поистине, не знаю, как вас и бла...
— Меньше слов! Куда идти?
— Туда, господин, туда!
Опершись на руку чиновника, Баурджин кивнул на желтоватые заросли облепихи и дрока, которыми были густо покрыты теснившие тропку скалы.
— Туда? — удивился шэньши. — Но там же кусты, а за ними — пропасть!
— Шагайте, господин, я знаю проход.
Пожав плечами, чиновник подчинился. Вдвоём со скромным ковыляющим спутником они свернули с тропинки и исчезли в густых зарослях, средь которых и вправду имелся проход, уходящий в узенькую расщелину между скал.
Судя по раздавшемуся за их спинами лошадиному ржанию, беглецы убрались вовремя — разбойники с криками прочёсывали ущелье.
А здесь, между скалами, было не сказать чтоб особенно уютно, но, похоже, вполне безопасно и тихо. Каменистая тропа под ногами оказалась достаточно широка для двоих, густой кустарник надёжно скрывал от посторонних глаз, и где-то совсем рядом было слышно журчание ручья.
— Вода этого ручья считается целебной и хорошо заживляет раны, — шёпотом поведал Баурджин своему спутнику. — Давайте спустимся вниз... вот сюда... к камню... Присядем...
Усевшись на большой серый валун, с обеих сторон омываемый прозрачными водами ручья, Баурджин, не разуваясь, опустил в воду ноги и блаженно зажмурился.
— И долго мы будем тут сидеть? — недовольно осведомился шэньши.
— Думаю, что до утра, господин.
— До утра?! — В глазах чиновника промелькнул ужас. — Да в своём ли ты уме, парень? Тут, верно, полно змей или каких-нибудь хищников!
— Самый страшный хищник — человек, господин. — Баурджин соскочил с камня и, пройдя по дну ручья, выбрался на тропу. — Здесь неподалёку, в горах, есть охотничья хижина — в ней мы и переждём ночь. Если, конечно, такой важный господин, как вы, не побрезгует ночевать вместе со мной, недостойным торговцем...
— А, так ты торговец! — ухмыльнулся шэньши. — То-то я смотрю — неплохо говоришь по-ханьски. Наверное, бывал с караванами в имперских городах?
— Бывал, — тяжело вздохнул Баурджин. — К сожалению, теперь это всё в прошлом. Я разорён! Проклятые разбойники ограбили меня до нитки... О, горе мне, горе...
— Хватит причитать! — вполне резонно заметил чиновник. — Смотри-ка, уже смеркается. Так где там твоя хижина?
— О, сейчас, сейчас, господин, — спохватился молодой человек. — Вон туда надо идти, туда. Видите, я уже почти совсем не хромаю. О, поистине, это чудесная вода, чудесная.
Он и в самом деле больше не обременял собою руку шэньши, а довольно бодро — правда, не забывая иногда прихрамывать, — шагал впереди, указывая путь:
— Это не очень далеко, нет...
Шагали часа два. Тропинка то сужалась, прижимаясь узким карнизом к скале, то вновь расширялась до такой степени, что при желании можно было бы проехать и на повозке, запряжённой парой волов. Иногда приходилось продираться через заросли колючего кустарника, отчего богатый халат чиновника местами порвался, а широкий шёлковый пояс прямо-таки повис клочьями.
— Ну? Скоро? — недовольно поинтересовался шэньши.
Баурджин в задумчивости остановился и почесал затылок:
— Кажись, во-он за теми кустами... Нет, вот за этими... Идёмте же, господин!
— За теми, за этими, — шагая следом за проводником, ворчал чиновник. — Ох, и навязался же ты на мою голову!
— Вот она! — радостно вскричал Баурджин. — Вон, за орешником!
И напрямик через шиповник бросился к хижине, островерхая крыша которой торчала шагах в двадцати. Чиновнику не оставалось ничего другого, как, вполголоса ругаясь, последовать за торговцем, обдирая в кровь руки и щёки — кусты шиповника оказались не только густыми, но и высокими.
— Прошу вас, господин! — Дожидаясь чиновника, Баурджин застыл на пороге хижины — небольшой, с крытой еловыми лапами крышей, с пристроенными с торцов сараями и бумажными окнами по фасаду. Типичная китайская фанза... то есть ханьская — так надобно говорить.
Шэньши подозрительно огляделся:
— А не к разбойникам ли ты меня привёл?
— Как можно!
— Ну, не обижайся, шучу... — Любезно пропущенный вперёд чиновник с любопытством заглянул внутрь. — Кажется, сей домик давно заброшен.
— Так я же говорил — охотничий. Им сейчас редко пользуются — сами знаете, монголы, кидани... Не до охоты.
— Вот тут ты прав, — хохотнул шэньши. — Монголы... Ничего, скоро свернём им шею, недаром моё государство зовётся Цзинь — «Золотое», а золото, всем известно, благородный металл. Что ему какие-то там гнусные монголы со своим безбожным царьком?!
Баурджин только хмыкнул. Эти монголы, между прочим, уже почти разнесли в пух и прах тангутское государство Си-Ся, вынудив его правителя Ань Цюаня заключить выгодный для них договор, и теперь с интересом присматривались к цзиньцам. Вслух, разумеется, молодой человек ничего такого не произнёс, лишь молча покивал, почтительно соглашаясь со всеми рассуждениями чиновника.
— Имеется котёл, — внимательно осматривая фанзу, меж тем комментировал тот, — печка... Хо! Дрова даже! Вот воды, к сожалению, нет.
— Тут рядом родник.
— Славно, славно, видать, милость Божия не совсем оставила нас... Впрочем... — Круглое, заплывшее жиром лицо шэньши вдруг снова исказилась страхом. — Разбойники! Они сюда не придут?!
— Нет, господин, — истово заверил Баурджин. — Что им тут делать, в этой убогой фанзе? Они промышляют в людных местах — на дорогах, на караванных тропах. А здесь грабить некого!
— Хорошо б, кабы так... — Шэньши тяжко вздохнул и поинтересовался насчёт еды. Точнее, даже не поинтересовался, а помечтал — сейчас бы, мол, дичи или куропаток...
— Хижина-то охотничья, — присев на узкую лавку, задумчиво протянул Баурджин. — Может, есть какое-нибудь оружие... силки...
— Силки! — передразнил шэньши. — У тебя ж лук за плечами, парень!
— Ах да. — Баурджин хлопнул себя по лбу и тут же погрустнел. — К сожалению, я неважный стрелок. К тому же — темнеет. А куропаток, коль речь уж зашла о них, в здешних местах множество. Может, вы, господин, умеете пользоваться луком лучше, чем я? Вот бы и подстрелили дичи, спасли б нас обоих от голодной смерти.
— Дичь? — Шэньши усмехнулся. — Ну, давай свой лук, пойдём. Когда-то я совсем неплохо охотился, в бытность ещё совсем молодым. Даже не помню, в какой должности я тогда служил...
Оба — сначала шэньши, а за ним старательно прятавший ухмылку Баурджин — вышли из фанзы и направились к видневшейся невдалеке полянке, покрытой ещё совсем по-летнему зелёной травою. Впрочем, и текущий месяц — сентябрь — по-здешнему считался летним. Следовало спешить — небо быстро синело, становясь низким и звёздным, а золотисто-оранжевый край солнца уже скрылся за чёрной чередой сопок.
— Вон они, вон, господин! — хлопнув себя ладонями по коленкам, азартно закричал Баурджин. — Куропатки!
— Тсс!!! — обернувшись, зашикал на него шэньши. — Тише ты, дурень.
Оп! Вспорхнув, напуганная куропатка свечкой взмыла к небу. Пущенная шэньши стрела со свистом пронеслась мимо... Со вторым выстрелом тоже не повезло, а вот третий... Третий, что называется, оказался «в яблочко»!
— Попали, попали, господин! — Баурджин радостно потирал руки. — Теперь-то уж мы не умрём с голоду, теперь-то подкрепимся! Ах, сами боги послали мне вас! Страшно даже подумать, что со мною сталось бы, если б не вы, господин! Не знаю даже, как и выразить вам свою благодарность, а равно — и восхищение вашим мужеством и самоотверженностью.
Чиновник ухмылялся, аж глаза прищурил — видать, словно бы невзначай оброненные нойоном пахучие семена лести вполне пришлись ко двору. Ну, ещё бы...
— О, господин, без вас я бы умер, — продолжал молодой человек уже в хижине, старательно ощипывая подстреленную куропатку. — Разбойники, несомненно, догнали б меня — ну куда бы я от них уковылял? О, поистине, благодарность моя к вам, господин, так велика, так велика! Боюсь даже спросить ваше славное имя.
— Отчего же боишься? — Шэньши добродушно усмехнулся, вдохнув ароматный запах забулькавшего в котелке варева. — Меня зовут господин Цзяо Ли, я — государственный чиновник, и не какой-нибудь, а высокого ранга. — При этих словах шэньши приосанился, даже расправил плечи... но тут же сник, шёпотом поинтересовавшись насчёт разбойников — не явятся ли?
И снова Баурджину пришлось его успокаивать, на этот раз — быстро, пока не сварилась дичь. Разделав её, молодой человек почтительно протянул важному знакомцу самые лучшие и жирные куски, а сам скромно удовольствовался косточками и потрошками.
Ели молча — всё ж таки оба сильно проголодались. Запив трапезу родниковой водой, господин Цзяо Ли повалился на лавку. Пожелав приятных сновидений, Баурджин хотел было уйти спать во двор, но чиновник милостиво махнул рукою:
— Ложись тут, у печки.
— О, господин, не стесню ли я вас, важную и уважаемую всеми особу, приближённую к самому императору?
— Да, император Ван Шао верит мне, — вальяжно кивнул шэньши. — Ведь недаром он послал меня в Ся!
— Да уж, — почтительно поддакнул Баурджин. — Кого попало не пошлют в столь опасное место!
— Верно ты сказал — опасное! — встрепенулся чиновник. — И это ещё мягко сказано.
— Что же ваша охрана?
— Охрана?! Обожравшиеся свиньи! Гнусные шакалы! Помесь гиены и змеи! — Цзяо Ли разразился гневной тирадой, по мнению Баурджина — вполне справедливой. Это ж надо, охраннички, чуть что — и бежать!
— Ты сказал, что торговец? — перестав ругаться, поинтересовался шэньши. — Значит, знаешь здесь все дороги?
— Знаю, господин.
— А есть ли какой-нибудь окружной путь к Фаньчжоу? Ну, на котором бы не было разбойников?
— Хм... — Баурджин почесал голову и весело усмехнулся. — Есть такой путь, господин. А как же! Завтра по нему и пойдём. Только выйти надо пораньше, до первой соловьиной трели.
Господин Цзяо Ли махнул рукой:
— Выйдем... Но... Мы там точно никого не встретим?
— О, что вы, что вы, мой господин! Абсолютно пустынная дорога, ею мало кто пользуется.
— Пожалуй что поверю тебе, парень. А ну-ка, расскажи о себе!
И Баурджин рассказал...
О том, что зовут его Бао Чжи, что он сам он уроженец города Иньчжоу, торговец, из тангутов — дансянов, если по-ханьски, но покойная мать его была чжурчжэнкой из славного города Ляояна...
— Ляоян?! — Чиновник чуть не свалился с лавки. — Ты сказал — Ляоян, парень?
— Да, именно так, — улыбнулся в темноте Баурджин. — Именно туда я бы и хотел добраться. А что?
— А то, что и я в скором времени туда отправлюсь! — важно заявил господин Цзяо. — Император приказал мне, исполнив поручения в Си-Ся, занять должность градоначальника в восточной столице, где меня ждёт и дворец, и слуги. Такие управленцы, как я, Бао Чжи, в грязи не валяются! А чем ты намерен заняться в Ляояне? Надеюсь, не милостыню просить?
— Да уж не милостыню, — хохотнул Баурджин. — В память о моей безвременно умершей матушке хочу основать там торговый дом.
— Торговый дом?! — В голосе шэньши явственно послышалось острое любопытство. — Так ты ж говоришь — разбойники ограбили тебя до последней нитки!
— Меня — да, — спокойно ответил молодой человек. — Но есть ещё компаньоны. В Хара-Хото, в Иньчжоу, в Баласагуне.
— Хара-Хото, Иньчжоу, Баласагун... — алчным шёпотом повторил господин Цзяо. — Это же... это же... Великий Шёлковый путь! Поистине, я теперь думаю, что судьба послала не только меня тебе, но тебя — мне! Торговый дом, говоришь?
— Да, да... Он самый. Смею думать, у моих компаньонов найдётся достаточное количество лянов серебра и связок монет для его открытия. И... осмелюсь вас попросить, господин Цзяо Ли... Не соблаговолите ли вы стать нашим покровителем? Ну, хотя бы на первых порах?

Глава 2 
ПОЛКОВНИК ГЕНЕРАЛЬНОГО ШТАБА 
Осень 1210 г. Западное Цзинь 

Себе в смятенье места не найду я:
Опасность гибели грозит Отчизне!
Цю Цзинь

Похрапывая, спал на лавке господин Цзяо Ли, чжурчжэньский чиновник из империи Цзинь, волею императора Ван Шао Вана посланный с важной миссией в тангутское царство Си-Ся, уже не первый год страдавшее от вторжений монголов. Вот степень этого вторжения и предстояло выяснить господину Цзяо Ли. Хотя на самом-то деле эта важная и ответственная миссия была поручена совсем другим людям. Что же касается господина Цзяо, то... Честно говоря, император не доверил бы ему и охрану ночного горшка, просто, разгневавшись, сослал на время подальше. Вроде бы — и с миссией, а вроде бы и так, с глаз долой. Господин Цзяо Ли принадлежал к влиятельному ханьскому роду, настолько могущественному, что с ним приходилось считаться и чжурчжэням, около сотни лет назад завоевавшим весь северный Китай. Ныне эта область именовалась Цзинь, в отличие от южного, вполне ханьского, Суна. Не то чтобы чжурчжэни привечали ханьцев, но... опираться-то в деле управления огромной страною, протянувшейся от долин Хуанхэ до Ляодуна, можно было только на них, на ханьцев. Китайцы — так их можно, наверное, называть, — имели тысячелетний опыт строительства и управления империей, и чжурчжэни вовсе не были настолько глупы, чтоб не использовать их знания и навыки себе на пользу. Элита завоевателей — «северных варваров», как их когда-то презрительно именовали ханьцы, — быстро китаизировалась, везде вводились китайские (имперские) порядки, да и ханьский язык звучал на севере куда как чаще, нежели язык завоевателей-чжурчжэней. Императорский двор полностью перенял китайский церемониал, лишь, по обычаю кочевников, не избрал для постоянного местопребывания какой-нибудь конкретный город, назначив его столицей. Столичных городов имелось аж целых пять: северный — Дадин, западный — Датун, южный — Кайфын, восточный — Ляоян. Главной столицей считалась средняя — Чжунду, примерно соответствовавшая тому Пекину, который когда-то знал Баурджин... Баурджин-нойон... Иван Ильич Дубов... Пятидесятичетырёхлетний генерал, летом тысяча девятьсот семьдесят второго года перенёсшийся на рубеж двенадцатого и тринадцатого веков, в монгольские степи, возродившийся в теле паренька-кочевника, Баурджина из найманского рода Олонга. Поначалу испытав шок, Дубов привык к новой жизни на удивление быстро. Приспособиться ему во многом помогли знания и умения, оставшиеся от «прежнего хозяина» тела, но благодаря уму и характеру «нового хозяина», генерала Дубова, обновлённый Баурджин выбился из простого скотовода в князья-нойоны.
Мало того! Повелитель монголов Темучин, четыре года назад торжественно провозглашённый Чингисханом, пожаловал Дубову-Баурджину обширные земли к югу от озера Буир-Нур, табуны и пастбища. Естественно, пожаловал не за красивые глаза, а за услуги, оказанные в деле сплочения кочевых племён. Услуги, прямо сказать, весьма серьёзные, взять хотя бы разведывательную операцию, блестяще проведённую в сопках по берегам Аргуни. Эта операция предотвратила вспышку кровавого конфликта, самую настоящую войну за главенство над племенами. Соперник Чингисхана — Гурхан-Джамуха вынужден был позорно бежать.
Однако мирная жизнь в монгольских степях продолжалась недолго — подзуживая полунезависимые племена, мутили воду чжурчжэни, заставляя других таскать для себя каштаны из огня. Сам Чингисхан, к слову, являлся вассалом и данником чжурчжэньского государства Цзинь, чем сильно тяготился, но долгое время терпел сложившееся положение — уж слишком были неравны силы. Но теперь, после победы над Джамухой, над кераитами, меркитами, частью найманов, после новых победоносных походов на татар и тангутов, Чингисхан почувствовал себя способным переломить ситуацию в свою пользу.
Тем более настал удобный момент — на престол Цзинь вступил новый император, известный своим коварством и лицемерием Юнь Цзы, взявший тронное имя Ван Шао Ван. Темучин не уважал нового императора, что и высказал его приехавшим за данью послам. Высказал довольно резко, на взгляд Баурджина-Дубова, в духе картины «Иван Третий рвёт ханскую басму». Вот именно с таким выражением лица! Приехали за данью, сквалыжники цзиньские? А нету! И не будет больше никогда. Что-что? Императору это не понравится?! А мутить воду на татарских границах ему нравится? Настраивать против монголов тангутов Си-Ся — тоже нравится? Или подстрекать к набегам каракитаев?
Чингисхан, как, впрочем, и все в его штабе — юртаджи, хорошо понимал, что за всеми якобы разрозненными выступлениями стоят происки цзиньцев. О, напитавшись традиционным коварством ханьцев, быстро китаизировавшиеся чжурчжэни, как никто, эффективно использовали древний принцип «разделяй и властвуй». Теперь настал их черёд испытать его на себе! Первым попали под удар тангуты. Нельзя сказать, что грозные тумены Чингисхана разнесли в пух и прах Си-Ся, однако нанесли тангутскому государству вполне ощутимый урон и принудили к вассальному подчинению. Тангуты высокомерно надеялись на помощь своих союзников-цзиньцев... Зря надеялись — «Золотая империя» предала их при первой возможности, а вот Чингисхан, наоборот, проявил сдержанность, остановив разрушение городов Ся, — и получил, что хотел. Император Си-Ся Ань Цюань подписал с монголами союзнический договор и всё время тревожил коварных соседей набегами.
Однако «Золотая империя» чжурчжэней была ещё очень сильна, и если бы её правители решились отправить армию в монгольские степи — ещё неизвестно, как бы всё сложилось. Как и в Южном Китае — Империи Суп, — цзиньцы имели великолепно организованную пехоту, плюс к тому же, в отличие от южан, ещё и великолепную чжурчжэньскую конницу, ничуть не уступавшую монгольской. Враг был силён, очень силён... И требовалось как можно скорее отыскать его слабое место, вырастить очаги мятежа, поначалу пусть небольшие, но стабильные, подобно партизанскому движению в оккупированной врагом стране. Чжурчжэни, ханьцы, кидани, тангуты — ну ведь должны же быть между ними какие-то трения, не может такого быть, чтобы не было! Именно так считал юртаджи Баурджин-нойон, в нынешнем своём положении достигший чина, примерно равного полковничьему. Достигший своим умом, своим трудом, своей кровью и потом. За полтора десятка лет, прошедших со времени его чудесного возрождения, Дубов стал считать монголов своими. Да и как не считать, коли две его жены, тёмно-рыжая красавица Джэгэль-Эхэ и смуглянка Гуайчиль, родили нойону четверых детей?! Дочке-любимице по имени Жаргал, что значит «счастье», шёл уже одиннадцатый год. Почти с младенчества помолвленная с сыном побратима-анды Кэзгерула Красный Пояс, и статью, и обликом девчонка удалась в маму, Джэгэль-Эхэ, — такая же была высокая, сильная, своенравная. Из тех, что не дадут мальчишкам спуску. И в карих — как у мамы — глазах светились золотистые чёртики! А вот сын, наследник, Алтай Болд, пошёл в Баурджина — крепкий, стройный, русоволосый на удивление, ведь, кажется, гены, отвечающие за тёмный цвет волос, куда как сильнее. Двенадцать лет парню — совсем уже взрослый, скоро надобно женить... Вот хоть на старшей дочке старинного побратима-дружка Гамильдэ-Ичена. Сколько ей? Кажется — семь? Или нет, восемь. Самое время думать о свадьбе! Красивая дочка у Гамильдэ, зеленоглазая, с волосами чёрными, как вороново крыло, — тоже в мать, Боргэ, внучку Чэрэна Синие Усы, старейшины одного из северных родов.
Вторая жена Баурджина, смуглянка Гуайчиль, пожалуй, имела не такой взрывной характер, как Джэгэль-Эхэ, которой слова поперёк не скажи, однако была себе на уме и, коли уж чего хотела, добивалась всенепременно. Вот захотела девять лет назад стать женой Баурджина — стала! И никто ей в этом не помешал, даже Джэгэль-Эхэ приняла её, словно родную сестру, мимоходом заметив, что не дело князю иметь всего одну жену, не дело...
Гуайчиль родила нойону ещё двоих детей: сначала девочку, названную Дубовым в честь матери Ниной, потом мальчика, Илью. Услышав это имя, обе жены довольно кивнули — ну как же, уж всяко знали святого Илию. Часть монголов... Нет, лучше не так. Те, кого всё чаще называли одним словом — монголы, представляли собой множество самых разных племён, часть которых — найманы, кераиты, меркиты, уйгуры — исповедовали христианство, принесённое когда-то в степи опальным миссионером Несторием. Христианство это, хоть и было весьма своеобразным, не признавая, к примеру, Богочеловеческой сущности Иисуса Христа, однако все необходимые морально-этические ценности в себя включало. Часть монголов почитала грозного бога Тэнгри и множество божков помельче, часть — пока ещё очень маленькая — исповедовала буддизм, а часть — ещё меньшая — мусульманство. Чингисхан в мудрости своей велел чтить любую религию — и, по мысли Баурджина, это было правильно. Правильно и справедливо. Кроме религиозного многообразия, монголы — коль их уж стало принято так называть по имени одного из главных племён — сильно отличались друг от друга и по внешнему виду: кроме узкоглазых и скуластых, много было светловолосых европеоидов — тюрков. Сам Чингисхан, кстати, был светлоглаз и рыжебород, к тому же — высок и строен. Правда, в последнее время великий хан всё чаще горбился под грузом непосильных забот недавно возникшего государства. Наследник великих азиатских — точнее, южносибирских империй, он нёс свой тяжёлый груз с честью, дав своим поданным свод строгих законов — «Ясу». Запрещалось всё то, что было неэтично и плохо: воровство, прелюбодеяние и прочее. Заодно и пьянство. Монголы были не дураки выпить. Готовили ягодное вино — бражку, хмельной кумыс и молочную водку — арьку. Пили много — по праздникам и в будни, по случаю и без такового. Веселились, пели песни, а потом, встречаясь, со смехом и прибаутками вспоминали, кто сколько выпил да что учудил. Прямо совсем как русские люди! Правда, вели себя при этом вполне прилично, без всякого гнусного непотребства — разбитых морд, злобных пьяных драк и всего прочего. Пили — для радости и веселья. Пили все.
Темучину осточертело: приехал как-то раз из какого-то кочевья да посетовал — куда ни глянь, одна пьянь! Мальчонка маленький — едва до брюха коня — и тот в умат! Идёт, шатается, орёт себе песни. Ну куда это годится? Разве ж с такими пьяницами построишь нормальное государство? Возродишь древнюю имперскую мощь? Пьяному уже хорошо, на великие свершения его не тянет.
Вот и запретил Чингисхан пить. В «Ясе», основном законе! Не совсем, конечно, запретил, но теперь слишком уж забубённые гуляки знали, что за пьянство неделями беспробудно им могут и хребет сломать. Строгие стали законы! Однако пили всё так же много. Баурджин по этому поводу посмеивался: монголов пить отучить — всё равно как ложками попытаться вычерпать озеро Буйр-Нур. Может, конечно, и вычерпается... лет через тысячу, две...
Так вот и жили, вполне даже счастливо. Правда, не сказать, что Баурджин-нойон купался в счастье и неге — некогда было купаться, должность не позволяла. Юртаджи — в переводе на понятный язык — полковник генерального штаба.
Личный шатёр из золочёной парчи, синий стяг с вышитым изображением Христородицы, особняк в Хара-Хото и тумен отборных воинов, храбрых и умелых рубак... ни черта не смыслящих в тонкой стратегической работе разведки! А соперник был силён — цзиньскую разведшколу ханьцы ставили, на основе тщательно разработанной военно-шпионской науки. Трактатов у них было по этому поводу понаписано — тьма! Баурджин, когда изучал ханьский, один прочёл — некоего Сунь Цзы. Даже выражение из него запомнил: «Война — это путь обмана». Умри, но точней не скажешь!
Вот и приходилось обманывать. Нет, конечно, окромя дуболомов и смышлёные ребята попадались, только вот ни ханьского, ни чжурчжэньского языка не знали, а учить их сейчас было некогда. Набрать соглядатаев из самих ханьцев или чжурчжэней? Можно, конечно, но только как им довериться? Да и зачем? Уж в этом вопросе Баурджин-юртаджи был полностью согласен со своими помощниками — Гамильдэ-Иченом и Игдоржем Собакой. Никому нельзя доверять! А нужно было выяснить положение дел, организовать мятежи — несколько маленьких либо один большой, а лучше — и то и другое. И сделать всё качественно и быстро. Ну, кого пошлёшь?
— Сам поеду!
Баурджин так и заявил великому хану. Тот, конечно, нахмурился:
— Обоснуй!
Ох, и взгляд же был у Чингисхана — тигриный! Мурашки по коже. Однако Баурджин к таким взглядам привык, да и не хану ведь, по большому счёту, служил — своей семье, своему роду, своей Родине. Пожал плечами, улыбнулся хитро:
— Обосновать? Изволь, великий хан. Я — один из немногих — неплохо говорю по чжурчжэньски, а на ханьском даже пишу...
— Ну да, ну да, — хан вдруг улыбнулся. — Со времён Мэй Цзы, да?
Баурджин аж плечом передёрнул — надо же, сколько лет прошло, а помнит! Мэй Цзы... Обворожительная цзиньская шпионка, едва не угробившая когда-то и Баурджина, и почти все тумены Темучина. Изощрённо, надо сказать, работала девушка, ну да бог с ней — дела прошлые.
— К тому же, — продолжал князь, — я думаю, великий хан, ты имеешь основания доверять мне. А насколько ты будешь верить тем, кого я предложу вместо себя? Настолько же будешь доверять и предоставленным ими сведениям.
Хан тихо засмеялся, удовлетворённо щуря глаза:
— Я всегда считал тебя чрезвычайно умным человеком, Баурджин-гуай. И рад, что не ошибся. Выберешь себя помощников?
— Нет, — князь отрицательно качнул головой. — Я поеду один.
— Как — один?
— У найманов есть такая пословица: куда легче поймать стаю птиц, чем одну шуструю птичку, — негромко отозвался Баурджин. — Вот такой птичкой я и буду. Сколько у меня времени, великий хан?
Чингисхан задумался, сдвинул брови, жёлтый огонь, горящий в глазах его, сделался мягче, вроде бы собираясь угаснуть совсем... Однако нет — вот, снова вспыхнул!
— Тебе будут нужны люди для связи, — напомнил хан.
Баурджин почтительно согласился:
— Да, государь, я уже думал об этом.
— Интересно, кого же надумал использовать?
— Гамильдэ-Ичена и... Игдоржа Собаку.
— Гамильдэ-Ичен. — Темучин покивал. — Славный, славный юноша... А вот Игдорж... Сколько помнится, он служил Гурхану!
— Ну да, в прошлом ближайший подручный знаменитого Кара-Мергена. У него я и сманил Игдоржа, о чём пока ни разу не пожалел. Нет, нет, не беспокойся, великий хан, — нойон перехватил взгляд Повелителя, — я доверяю Игдоржу. И вовсе не потому, что ему есть что терять...
— Таким я бы не доверял, — перебил хан. — Человеческая натура слаба, и каждый, кто имеет хоть что-то, всегда хочет большего.
Нойон вскинул глаза:
— Игдорж Собака служит нам вовсе не из-за подарков... Положение! Любимое дело — высматривать, вынюхивать, организовывать слежку — в этом весь Игдорж.
— И всё же...
— Я понимаю, что ты никогда не будешь доверять ему, великий хан. Потому и предложил — себя. А Игдорж вместе с Гамильдэ будут моими связными. И если возникнет нужда, я использую их как сочту нужным.
— Что ж, — Чингисхан решительно махнул рукою, — ты отправляешься в опасный путь, Баурджин. И... — повелитель хитро прищурил левый глаз, — ты ведь не всё мне сказал?
— Конечно, не всё, — Нойон улыбнулся. — Мы говорили о мятеже. Мятеж — это люди, толпа. А толпе нужен вожак! И этот вожак должен получить от меня гарантии... точней — через меня от тебя.
Чингисхан внезапно расхохотался, шутливо погрозив собеседнику пальцем:
— О, ты хитёр, парень! Хочешь сказать — кто же не слышал о таинственном Баурджине-нойоне, одном из верных помощников великого хана монголов и всех прочих? Но твои полномочия должны быть подтверждены. Возьмёшь с собой пайцзу. Золотую, с тигром.
— Нет, государь, — твёрдо отказался князь. — Золотая пайцза... Слишком уж она приметна. А ханьцы хорошо умеют проводить тайный обыск.
— Отказываешься? — Чингисхан нахмурил брови.
Баурджин спокойно выдержал вдруг сделавшийся гневным взгляд:
— Нет, не отказываюсь. Просто я не возьму её с собой — пайцзу доставят куда надо верные мне люди.
— Гамильдэ-Ичен?
— Или Игдорж Собака.
На сём разговор и закончили. Пожелав Баурджину удачи, Чингисхан тепло простился с ним и даже лично подал на прощанье серебряную пиалу с кумысом — великая, почти недостижимая честь!
— О, великий хан... — По обычаю принимая кумыс двумя руками, нойон был тронут.
— Ты, кажется, христианин? — вдруг осведомился государь.
— Да, великий...
— Как возвратишься, я велю построить церковь. Нет — церкви! В Хара-Хото и в наших северных городах. Там, правда, подобные уже есть, но ещё по одной не помешает, верно?
— Ты поистине великий государь! — Баурджин замолк — а что ещё было говорить? На сём и простились.
А уже буквально на следующий день Баурджин покинул ханскую ставку на гостеприимных берегах Керулена и, прихватив с собой Гамильдэ-Ичена и Игдоржа Собаку, вместе с несколькими туменами подался на юг, в тангутское государство Си-Ся, на границах которого уже развёртывались мощные силы Джэбэ, одного из любимейших полководцев могучего хана. Джэбэ — «Стрела». Баурджин знал его ещё в прежние времена, когда будущего полководца, а тогда врага великого Темучина, звали Джиргоадай. Тогда и познакомились, у Джамухи, на крутых берегах Аргуни, сойдясь в лихой схватке. А потом свиделись ещё раз и на этот раз уже сражались вместе, отбиваясь от злобного натиска людоедов. Да-а... было что вспомнить.
В тангутский город Иньчжоу (по-ханьски — Синьцзян) въехали уже безо всяких туменов — на повозках, под видом купцов из Баласагуна. Остановились на постоялом дворе, решая, как быть дальше. Там же, на постоялом дворе, слово за слово, разговорились с хэбэйскими купцами. Беседу, начавшуюся с поношения «диких монгольских дикарей», искусно перевели в нужное русло — о путях-дорожках на восток, в Цзинь. О цзиньских порядках, о прибыли, вообще, о торговле... ну и о политике — а как же без этого? О чём ещё говорить мужчинам, сидя за кувшинчиком хорошего вина? О женщинах, о войнах, ну и о политике — куда от неё деться?
— О, поистине, наши управленцы-шэньши многомудры и знающи, — распинался один из купцов. — Недаром, прежде чем получить даже самый низший чиновничий ранг, они должны сдать строгий экзамен. Так что — мудры, мудры... Но, между нами говоря, — воры! Все воры, все! Вот хоть взять некоего Цзяо Ли — он как раз сюда едет...
— Цзяо Ли? — сразу же насторожился нойон. — А кто он... эй, слуга, неси-ка ещё кувшинчик... а кто он... да побыстрее неси, того самого вина, что мы только что пили... Так вы там что-то говорили про какого-то шэньши, уважаемые?
— Не про какого-то — а про Цзяо Ли из Фаньчжоу. Там, в Фаньчжоу, все воры, но господин Цзяо из всех воров — наипервейший вор.
— Да уж, — охотно поддакнули остальные торговцы. — Всем ворам вор. К тому же — нахален и глуп. Ну да, все чиновники воры, но ведь воровать можно по-разному! Можно выделить нужным людишкам подряд на ремонт дорог, можно организовать через подставных лиц торговый дом...
— Торговый дом? — переспросил Баурджин. — Это интересно.
— Да мало ли что ещё можно! Чиновник, считай, что глаз императора! Только вот все эти хитрые приёмы не для Цзяо Ли. Прямо сказать, глуп он для всех этих сложностей. А потому и воровал напрямую — руку в городскую казну — хап! Хап! Хап! Просто и незатейливо, без всяких там объяснений.
— А когда приехал ревизор... — это уже подал голос другой купец, толстый, с поредевшей седой шевелюрой, — Цзяо Ли его подкупил, тоже без всяких затей. Подкупил и второго. А вот третий куда как хитёр оказался! Вывел вора на чистую воду — и сам волею императора занял его место! Сразу организовал ремонт городских стен — под это дело собрал у жителей деньги да ещё и у императора помощи попросил. В общем, стал воровать красиво, не в пример господину Цзяо. А уж тот как дрожал в ожидании императорской кары!
— Ну, ясно — Цзяо Ли известный трус.
— Да уж, не храбрец... Хотя и обожает из себя храбреца корчить! А ведь сам труслив, как беременная лисица.
Баурджин и его компания еле скрывала радость — вот это чиновник, вот это шэньши! Туп, труслив, сребролюбив — целый набор весьма подходящих для вербовки качеств.

— Нет, — уже за полночь, в опочивальне, негромко заявил своим Баурджин. — Вербовать его мы не будем.
— Почему? — удивлённо переспросил Гамильдэ-Ичен, молодой человек лет двадцати семи, черноволосый, сероглазый, с рыжими смешными веснушками — приветом из детства. Грамотей и умница, каких мало. — Ты поясни, Баурджин, не смейся.
— Думаю, этот вороватый шэньши слишком уж глуп для вербовки, — вместо нойона откликнулся Игдорж Собака.
Ох, и странный же был тип! На вид — лет тридцать, а может, и сорок, а может, и чуть больше, сам из себя неприметный — не толстый, но и не худой, не высокий, но и не низкорослый, лицо будто припорошено серой пылью — взглянешь на такого и тут же забудешь, потом и не вспомнишь уже никогда. Идеальный типаж для шпиона! Вот шпионством-то Игдорж-гуай всю свою сознательную жизнь и занимался и в том, не скрывая, видел собственное призвание. Гамильдэ-Ичену, впрочем, тоже разведкой заниматься интересно было весьма, так же как изучать древние рукописи или зачитываться уйгурскими описаниями давно сгинувших царств. А вот Игдорж... это совсем другое дело. Это шпион, можно сказать, прирождённый и жизни своей по-иному не мысливший. Даже семьёй не обзавёлся — всё некогда, да и обуза она разведчику, семья-то...
— Я прав, нойон? — Игдорж посмотрел на князя, и тот согласно кивнул. Да, при всех явных достоинствах вербовать Цзяо Ли было опасно — глуп, что поделать! Такой запросто провалится и всех вместе с собой погубит.
— Прав, — негромко заметил Баурджин. — Вербовать мы его не будем. Будем использовать втёмную. Так что вот что, парни, — завтра утром встаёте раненько, и шуруйте себе на рынок, на площадь, в харчевни — собирайте всё, что услышите об этом чиновнике. Слышали — всё!
Князь и сам не терял времени даром — всё разговаривал с ханьцами, а к вечеру явились и соратники, несколько подуставшие, но довольные. Попили с купцами вина да поднялись в опочивальню — советоваться.
Славный человек оказался этот господин Цзяо, поистине славный! Помимо всех вышеперечисленных качеств он ещё и принадлежал к знатному роду, чуть ли не самому императору приходился родственником — вот потому тот его и не топил. Просто сослал в качестве наказания в беспокойное Пограничье, ну, а к кнуту добавил и пряник — восточную столицу, Ляоян, куда господин Цзяо и должен был направиться после успешного выполнения императорского задания. Направиться не улицы мести — помощником городничего, или как там этот чин у них, у чжурчжэней, именовался. В общем, второй человек в восточной столице будет, грех такой возможностью не воспользоваться.
Однако, хорошенько подумав, Баурджин скривил губы и недовольно буркнул:
— Пустышка!
— Да почему же пустышка? — захлопал глазами Гамильдэ-Ичен.
— А потому что... Ну что нам толку от этого Ляояна? Это где? У чёрта на куличках, вот где... Рядом с Порт-Артуром... Помните, вальс ещё такой был знаменитый — «На сопках Маньчжурии» — пам-пам-пам пам-па-пам... — Баурджин напел было, да, вовремя очнувшись, махнул рукой: — Эх, да ничего вы такого не помните... И не можете помнить. А жаль!
Гамильдэ-Ичен и Игдорж Собака незаметно переглянулись. То есть это им казалось, что незаметно. Покрутили б у виска, если б знали такой жест, ну а так просто-напросто закатили глаза к небу, хотя, змеи такие, ведь уже побывали сами однажды в тысяча девятьсот тридцать девятом году... в тисках армейской контрразведки девятой кавалерийской дивизии. Откуда еле-еле — с помощью Баурджина — и выбрались. На «эмке» покатались, телефон, автоматы-пулемёты видели, а теперь — ишь, глазёнки закатывают. Псих, мол, начальничек-то!
После того случая, как выбрались, Баурджин ещё раз — чисто ради эксперимента — попытался уйти в тридцать девятый. И место было известное — старый дацан в урочище Оргон-Чуулсу, и время — сентябрь-октябрь — «месяц седых трав», и условия — гроза.
И ничего! Сидел себе, как дурак, под дождём, смотрел, как сверкали над головою молнии, — так ничего и не высидел. Нет, один раз показалось, будто вдруг пролетел среди туч японский истребитель «тип-97»... Да вот именно что — показалось. Плюнул тогда Баурджин, подозвал свистом коня — и вперёд, в родное кочевье. А потом заботы одолели, служба — так, ещё пару раз приходил к урочищу. С тем же результатом, вернее, без оного. Что и говорить — на всё Божья воля. Да и — по-честному если — не так уж и тянуло Баурджина назад, в двадцатый век. Там он своё, по сути, отжил. А здесь — семья, любимые женщины, дети. И служба. Здесь он нужен, нужен всем. А потому — вот она, настоящая жизнь, в монгольских степях, в сопках, покрытых густым лесом, в кочевьях, где каждый второй, не считая каждого первого, — добрый приятель и друг. За этот мир и сражался теперь Баурджин-нойон. За свой новый мир... за семью, за друзей...

— Да, что нам до Ляояна? — перебивая мысли князя, негромко протянул Игдорж. — Далеко больно. Вот если бы — Датун или Чэнду!
А Баурджин вдруг напрягся, сел на доже, прислонившись спиною к стене. Думал... Плохо так, неуютно думал, не думал даже, а вроде как бы ловил за хвост ускользающую полевой мышью мысль... Ляоян, Ляоян... Ляо...
— Ляо...
— Ляо? — воскликнул умник Гамильдэ. — Знакомое слово!
— Ну-ка, ну-ка! — Баурджин, как хорошая гончая, только что взявшая след, уже почувствовал будущую удачу. Ноздри его расширились, в глазах загорелся огонь. — Ну-ка, Гамильдэ, дружище, что ты там знаешь об этом Ляо?
— Ляо — «Стальная», — тихо пояснил молодой человек. — Так называлась империя киданей, около сотни лет назад поверженная чжурчжэнями.
— Ага. — Нойон потёр руки. — Теперь и я это вспомнил. Ляоян, Лаодун, Ляоси — так, кажется, называется тамошняя речка? Кидани... Значит, кидани... Думаю, они не смирились со своим поражением, а?

Глава 3 
БЕЖЕНЕЦ ИЗ СИ-СЯ 
Осень 1210 г. Ляоян 

Не спится. Осень, что ли, будоражит?
Удары в гонг считаю каждой стражи.
Цю Цзинь. Осенней ночью

Ах, какой славный человек этот мастер Пу Линь, поистине славный! Как он приятен в общении — слова грубого не скажет, и речь его так плавна, так льётся, как, кажется, и птицы-то не поют. Бывает, иные говорят грубо, ругаются, хэкают, плюются, прямо-таки изрыгают из себя слова, кажется, и с большим трудом даже, а вот этот не таков — говорит мягко, красиво и всё время кланяется, улыбается, будто не сосед к нему заглянул на минуточку, а зашёл в гости самый лучший друг. Что ж, славный человек, славный...
Так ведь и господин Бао Чжи ничуть не менее учтив и приятен. Ах, ах, какой у вас цветник, уважаемый господин Пу Линь, это у вас что? Ах, розы... Надо же, розы. Не узнал! А почему они синие? Ах, особый сорт... Да вы просто волшебник, любезнейший Пу Линь, просто волшебник... А как мне понравился тот труд Сыма Цянь, что вы мне дали, редкостная по своей мудрости книга, а как написана! Ах, если бы все так писали, но, увы, увы, нет сегодня в людях прежнего благолепия, а ведь хотелось бы, хотелось бы узреть что-либо подобное... вот, как в общении с вами, глубокоуважаемый господин Пу Линь!
Стоявший в глубине двора, перед сложенной от ветра стеночкой, господин Пу Линь — каллиграф и собиратель старинных рукописей — даже и не пытался скрыть удовольствия. Ещё бы — не каждый день удаётся пообщаться с таким вежливейшим и приятнейшим во всех отношениях человеком, как этот господин Бао Чжи. Пусть он даже и варвар — наполовину тангут, — но тем похвальнее та страсть, с которой он пытается приобщиться к ханьской культуре. Ах, почаще бы встречались на жизненном пути подобные люди!
— Заходите-ка вечерком на чашку чая, господин Бао Чжи, — наконец пригласил каллиграф. — Посидим, посмотрим рукописи, картины. Похвастаюсь, у меня прекрасные свитки эпохи Цин — «горы и воды», «цветы и птицы». А какие стихи я вам прочту?! Ли Бо! У меня его — три книги. Вы любите Ли Бо?
Бао Чжи застыл, словно громом поражённый, и, картинно приложив руку к сердцу, воскликнул:
— Ли Бо! Люблю ли я Ли Бо?! Я просто обожаю Ли Бо, любезнейший господин Пу Линь.

Император войска посылает на север пустыни.
Напоим перед дальним путём в наших реках коней... —

громко продекламировал Бао Чжи, и сосед его, каллиграф Пу Линь, тотчас же подхватил тему:

Сколько битв предстоит нам, и сколько их было доныне...
Без конца этот спор у владык: среди них кто сильней?

Ах, поистине, какой славный человек этот господин Пу Линь!
— К сожалению, вынужден вас огорчить, любезнейший сосед. — Вздохнув, Бао Чжи грустно развёл руками. — Как раз сегодня вечером я приглашён на ужин к некоему господину Лу Синю, вы его, верно, знаете?
— Лу Синь, Лу Синь... — Каллиграф наморщил лоб. — Не тот ли это Лу Синь, что живёт у площади Тигра? Его дом покрыт зелёной черепицей, как и положено шэньши. Он, кажется, следит за чисткой городских уборных?
Бао Чжи кивнул:
— Да, он за этим следит. И ещё — за чистотой городских улиц в западном округе, за банями и за рынком. Ну, там есть такой небольшой...
— Знаю, знаю, — рассмеялся Пу Линь. — Там иногда продают неплохие вещи. Этот господин Лу Синь, кажется, весьма молод и большой модник?
Бао Чжи улыбнулся:
— О, да. Очень большой.
Соседи ещё немного поговорили, обсудили погоду, виды на урожай и последние городские новости, а засим и расстались, уговорившись обязательно встретиться завтра.
Бао Чжи — Баурджин, кто же ещё-то? — зашёл на минутку в свой дом — переодеться и взять зонтик от солнца. Старый слуга, откликавшийся на простое имя Лао — «старик», деловито шаркал метлою по небольшому, вымощенному аккуратными каменными плитками дворику. При виде хозяина старик улыбнулся и, прервав работу, почтительно поклонился:
— Как господин Пу Линь? Вы ведь с ним разговаривали?
Не в меру любопытный старик был этот Лао. Впрочем, его выбрал сам Баурджин, по совету того же Пу Линя, а потому в какой-то степени Лао не стоило особо подозревать. Слишком уж сложно было бы внедрить старика в качестве соглядатая, тем более через соседа. А то, что соседом Бао Чжи окажется каллиграф Пу Линь, никто предвидеть не мог — высокоранговый шэньши Цзяо Ли предложил несчастному беженцу на выбор целых три дома из числа выморочного имущества. Баурджин тщательно осмотрел все три и выбрал этот, располагавшийся на тихой улочке в восточной части города — четверти Синего дракона. Оттого и крыши домов здесь были покрыты черепицей синего цвета, так же как и башни на городских стенах. Кто победнее — но в этом районе таких жило мало, — использовали коричневую или тёмно-красную черепицу, чиновники высокого ранга — ярко-зелёную (такой цвет только им разрешался), ну а кровля императорского дворца, располагавшегося в центре, по традиции, блестела золотисто-жёлтым. Формальности, связанные со вступлением во владение домом, уладились очень быстро и без всяких препон — ещё бы, все, кому нужно было, уже знали, что беженцу из Си-Ся покровительствует сам господин Цзяо Ли, градоначальник. Хм, ещё бы не покровительствовать — ведь как ни крути, а вышло так, что во время нападения разбойников Пограничья господин Цзяо Ли продемонстрировал и храбрость, и недюжинную смекалку, и широту души, о чём при каждом удобном случае без устали твердил Бао Чжи. И добровольные осведомители передавали высокопоставленному шэньши все его рассказы, к вящему удовольствию чиновника. Баурджин всё рассчитал чётко, вынудив Цзяо Ли оказать ему помощь, подстрелить куропатку — в общем, представил его своим спасителем. Всё это чрезвычайно льстило шэньши, быстро уверовавшему в собственные добродетели — храбрость, душевность, смекалку. Да как же не уверовать, когда всё так и было?! Правда, благодаря тонкому расчёту Баурджина и помощи его соратников всё получилось, как и было задумано. И конечно же, господин Цзяо всячески покровительствовал беженцу, человеку, которого он «спас» от смерти, чем и гордился. К тому же Бао Чжи что-то говорил об основании торгового дома...
— Что наденете в гости, мой господин? — оставляя метлу, поинтересовался слуга.
Баурджин ухмыльнулся:
— А что б ты посоветовал, Лао?
Старик задумался.
— Ну, наверное, тот длинный халат синего шёлка, с драконами. Да, это очень приличная вещь. И к нему — чёрные штаны, которые как раз сейчас на вас. И деревянные лаковые туфли с обмотками из белого шёлка.
— А так здесь носят?
— Уверяю вас — это будет очень приличный вид.
— Ну что же. — Баурджин махнул рукой и вошёл в дом.
Старый слуга проворно поспешил следом — помочь господину одеться.
Выбранный Баурджином дом представлял собою традиционное китайское строение городского типа. Во дворе — сарай-дровяник и большая бочка — для летних купаний, сам дом — небольшой, из пяти комнат, одна из которых предназначалась для прислуги. Он оказался очень уютным и удобным для жизни: приёмная, спальня, столовая — всему нашлось место. Сейчас, осенью, дни всё ещё стояли жаркие, а вот ночами иногда шли холодные ливни — в такое время Лао растапливал печь и горячий воздух, проходя под лежанками-канами, быстро нагревал помещения. Деревянные части дома — опорные балки, стропила и прочее — были покрыты красным лаком с написанными поверху иероглифами — пожеланиями удачи и счастья. Хороший был дом.
Одевшись как подобает, Баурджин оставил слугу наводить порядок и, выйдя со двора, направился по узенькой улочке к центру города, туда, где золотились крыши императорского дворца. Ляоян — Восточная столица — имел планировку типичного китайского города: административные здания, дворцы чиновников и знати. Храмы располагались по северо-южной оси — Красной птицы и Чёрной черепахи. Так, соответственно, именовались и районы. Восточной же четверти города покровительствовал Синий дракон, а западной — Белый тигр.
Жёлтое солнце, уже перевалившее за полдень, отражалось в сверкающих карнизах дворцов и пагод. Чистенькие белёные домики, разноцветные крыши, желтовато-белые окна из плотной промасленной бумаги — всё это придавало городу некое очарование и было весьма приятно взгляду. Вдоль улиц росли тополя и ивы, кое-где на площадях даже попадались дубы и кряжистые корявые сосны. Повсюду было много народу — уличные торговцы, носильщики, слуги, да и так — праздные зеваки, вышедшие на ежедневную прогулку. И чем ближе к вечеру, тем зевак становилось больше. Как Баурджин заметил, чиновники и знать пешком почти не ходили, передвигались в узорчатых паланкинах, цвет и качество которых ранжировались в соответствии с занимаемой должностью, либо — что случалось гораздо реже — скакали верхом или ехали в одноколках. Подобную повозку, конечно же, нужно было бы приобрести, не столько для удобства, сколько ради престижа. Это сейчас Бао Чжи — беженец, а когда откроет торговый дом? Уж тогда-то пешком не походишь.
Рассуждая таким образом, Баурджин неспешно миновал центральные кварталы, полюбовался по дороге императорским дворцом с многоярусными ступенчатыми карнизами, покрытыми позолотой и синей глазурованной плиткой, изогнутыми золотисто-жёлтыми крышами, украшенными скульптурными изображениями птиц и драконов. Медленно наплывавший на город вечер казался удивительно нежным и тёплым, с прозрачным тёмно-голубым небом, оранжевым солнцем, садящимся за дальние сопки, с ярко-синими крышами крепостных башен. На площадях играли уличные музыканты — флейта, колокольчики, бубен и ещё что-то вроде небольшой арфы. Пахло перезревшими яблоками и свежевыловленной рыбой. Рыбу промышляли в реке Ляохэ и дальше, в море. Из открытых дверей многочисленных харчевен и лавок доносился запах приготовленного с пряностями риса. Баурджин хотел было купить пару рисовых пирожков у уличных торговцев, да передумал, даже вопреки пословице о том, что в гости сытыми ходят.
С чиновником средней руки Лу Синем Баурджин свёл знакомство буквально в первые же дни через, естественно, господина Цзяо Ли. Лу Синь — ещё довольно молодой человек, от силы лет тридцати, — по словам господина Цзяо, пользовался репутацией человека, который знал всё про всех и каждого и которого знали все, ну, или почти все. Господин Цзяо какое-то время жил в Ляояне и раньше — и в этом отношении его словам можно было доверять. Лу Синь отнёсся к новому знакомому весьма радушно, что, конечно же, объяснялось отнюдь не общественным положением Баурджина, а покровительством Цзяо Ли. Уж само собой, Баурджин не замедлил расписать в наилучшем свете все «подвиги» последнего, к чему, собственно, Цзяо Ли и стремился. И вот теперь «бедный беженец из Си-Ся» удостоился чести быть приглашённым на ужин. Баурджин знал уже, что в доме Лу Синя собирается, скажем так, весьма интересное общество — молодые амбициозные чиновники, военные, бывают даже младшие члены императорского дома. Такой возможностью обязательно следовало воспользоваться, и не только для того, чтобы завести самые разнообразные знакомства, но и просто чтобы присмотреться к жизни молодой цзиньской элиты, уловить образ её мыслей.

Самолично вышедший во двор господин Лу Синь — длинноволосый, с модным шиньоном на голове и слегка небритый, одетый в небрежно запахнутый дорогой халат тёмно-красного шёлка, — отнюдь не производил впечатление благообразного и законопослушнейшего шэньши, скорей уж напоминал какого-нибудь Че Гевару, или Сьенфуэгоса, или какое-нибудь другое «мачете разгневанной Кубы», как пелось в одной популярной в шестидесятые годы песне. Непокорную шевелюру чиновника придерживала широкая повязка из нежно-зелёного шёлка, узкие тёмные глаза блестели: наверняка выпил уже, не дожидаясь, пока заявятся гости.
Проворный молодой слуга, почтительно поклонившись Баурджину, принял от него зонт. Господин Лу Синь, надо сказать, жил в богатых хоромах под зелёной крышей, хотя, наверное, ему ещё такой и не полагалось по рангу. В переводе на понятный язык, он занимал должность начальника коммунального хозяйства одного из городских районов. И тем не менее крыша была зелёной. То ли это так выпендривался, то ли чжурчжэни ещё не дошли до совсем уж мелочной регламентации жизни, как их южные соседи, сунцы.
— А, любезнейший господин Бао Чжи! — радушно заулыбался хозяин. — Прошу, прошу, у нас тут уже собрался кое-кто...
Вслед за хозяином Баурджин вошёл в просторную залу, располагавшуюся в средней части дома... или, лучше сказать, небольшого дворца. За невысоким столом, с удобством развалившись на широких, устланных разноцветными циновками лавках-канах, вкушали вино четверо молодых людей весьма богемного вида — все длинноволосые, с бородками а-ля Чехов или Генрих Наваррский, в длинных — по моде — халатах самых неожиданных расцветок: от карминно-красного до ядовито-зелёного и канареечно-жёлтого. Один, обликом напоминавший врага народа Троцкого, только что без пенсне, имел при себе флейту, а его сосед с лихо закрученными совсем по-гусарски усами — саблю! И, на опытный взгляд Баурджина, сабля была тяжёлая, боевая, отнюдь не для красоты нацепленная.
— Знакомьтесь, — усадив нового гостя, улыбнулся Лу Синь. — Это — деловой человек, основатель торгового дома — господин Бао Чжи, друг известного нам своей щедростью господина Цзяо.
При имени Цзяо Ли многие из сидящих скривились. Велев слугам наполнить кубки, хозяин представил всех Баурджину. Того, что с флейтой, похожего на Троцкого, звали Юань Чэ. Он, как легко было догадаться, являлся поэтом и музыкантом. Естественно — из хорошей семьи, а потому — вхож в лучшие дома Ляояна. Сильно напоминавший Генриха Наваррского молодой человек оказался сыном какого-то важного императорского чиновника, «Чехов» — его сводным братом, ну а тот, что при сабле, — тысячником с северной границы. Чин его Баурджин для себя определил как капитанский. Не великий, но и не малый. Судя по усам, этот человек явно жаждал большего, нежели командовать дальним гарнизоном в позабытой всеми богами крепости. Звали «капитана» Елюй Люге. Имя несколько странноватое для ханьца или чжурчжэня, Баурджин это для себя отметил, но спрашивать, естественно, ничего не стал, понадеявшись на завтрашнюю встречу с каллиграфом. Уж тот-то наверняка растолкует, что к чему.
Выпили, как водится, сначала — за здоровье императора и всех членов его многочисленной семьи, потом налили ещё по одной. А дальше уж пошла беседа, во время которой Баурджин старался меньше говорить и больше слушать. Если же и открывал рот, так только затем, чтобы произнести какую-нибудь шутку или очередной тост — не хотелось, знаете ли, при первой же встрече выглядеть бирюком, а болтать пока не следовало. Совсем отмолчаться не удалось — гости набросились с расспросами. Любопытно им было, как там живут люди в Си-Ся? Как развлекаются, как воюют и прочее. Баурджин отвечал осторожно, стараясь не вдаваться в подробности. Ещё слава богу, что изо всей компании, похоже, никто не был в той стороне, стало быть, и не могло найтись общих знакомых или тех людей, коих все в городе знают, а вот Баурджин...
И как-то так вышло, вроде бы само собою, что беседа плавно перетекла на войны — на те, которые когда-то были, на те, которые уже шли, ну, и на те, что ещё будут. Такова уж человеческая натура, никак без войны не может. Да и выдавалось ли хоть когда-нибудь на земле такое время, чтобы не было ни одной войны, даже самой маленькой, завалящей?
Вот по этому вопросу и поспорили. «Капитан» Елюй Люге, азартно подкручивая усы, утверждал, что войны всегда были и всегда будут, с ним соглашался поэт Юань Чэ, а вот хозяин дома и сводные братья были категорически против.
— А вы как считаете, уважаемый? — обратился к Баурджину Лу Синь.
Гость лишь развёл руками:
— Где мне, бедному торговцу, разбираться в военных вопросах? Ведь война, я так думаю, не менее сложное дело, чем торговля, ведь так?
— Конечно так, господин Бао! — Тысячник каким-то образом почуял в этих словах неявно высказанную поддержку. — Даже по-другому я бы сказал: война куда более сложна, чем торговля, вот и великий Сунь Цзы писал...
— Ой, ладно, ладно, будет тебе, Елюй! — со смехом замахал руками хозяин дома и, повернув голову, подмигнул Баурджину. — Ведь наш друг с Пограничья будет сыпать цитатами до тех пор, пока совсем не опьянеет, как уже было в прошлый его приезд. Ещё и стратагемы вспомнит...
— Кстати, насчёт стратигем! — к явному неудовольствию Лу Синя, громко произнёс тысячник. — Великий Сунь Цзы в числе прочих стратигем называл следующие: скрывать за улыбкой кинжал, бить по траве, чтобы спугнуть змею, ловить рыбу в мутной воде, заманить на крышу и убрать лестницу...
По знаку хозяина расторопный слуга, уже в который раз за сегодняшний вечер, доверху наполнил кубки. Выпили за дружбу, потом — как-то так незаметно — за любовь. И вот после этого решили позвать женщин из ближайшего весёлого дома.
— Я знаю одно недавно открывшееся заведение недалеко от западных ворот, — похвастался поэт. — Там не девушки, а благоухающие розы.
— Розы, говоришь? — недоверчиво прищурился Лу Синь. — У западных ворот? Не то ли заведение ты имеешь в виду, друг мой, коим владеет тётушка И Сунь?
— Да, — с некоторым удивлением согласился поэт. — Именно тётушка И им и владеет. А ты что, Лу Синь, уже там побывал? Да... и вот ещё что, я всё хотел спросить тебя: где ж твоя жена и дети? Что-то их сегодня и не видать, и не слыхать. Обычно, я заметил, бывает иначе.
— Они в гостях, — скромно заметил чиновник. — С оказией поехали в Кайфын, навестить родственников. О, моя жена из благородной семьи...
— Да мы знаем, знаем, Лу Синь, — рассмеялся один из братьев, тот, что походил на Генриха Наваррского. Рассмеялся и тут же подначил: — Что ж ты сам-то с ними не поехал?
— Шутишь! — притворно вздохнул чиновник. — Без меня весь город встанет! Кто будет следить за чистотой, поддерживать порядок в банях и гм-гм... известных домах? Да, наконец, следить за чисткой уборных? Я знаю, вы над этим смеётесь, а я так считаю: городские уборные — это, пожалуй, самое важное дело, ничуть не менее важное, чем состояние крепостных стен или колодцев. Чуть недосмотрел — и пожалуйста вам, болезни и мор. А кто за всё отвечает? Я, скромный шэньши Лу Синь. Попробуй тут уехать... Работаю, можно сказать, не покладая рук своих, без отдыха и даже почти без сна.
При этих словах Баурджин не выдержал и усмехнулся, представив себе франта Лу Синя в качестве орудующего лопатой золотаря. Экстравагантное было бы зрелище!
Чиновник тут же повернулся к нойону:
— Вы что-то хотели сказать, уважаемый Бао?
— Гм... Нет, не сказать — выпить.
— Ах, у вас тост?! Просим, просим...
— Ну... — Поднявшись на ноги, Баурджин произнёс классическую фразу: — Пью за ваше коммунальное хозяйство!
— За что, за что? — не понял Лу Синь.
— За всё то, уважаемый шэньши, что вы только что с таким знанием дела перечислили: за колодцы, за бани, за весёлые дома, за выгребные ямы, наконец! Чтоб их почаще чистили.
— Не «почаще», — наставительно заметил чиновник, — а в соответствии с установленным регламентом.
— Ах, ну да, ну да — в соответствии...
До девок так в этот вечер и не дошло — уж слишком много было выпито, да и гости все — окромя поэта — были людьми женатыми. Хотя, впрочем, как заметил Баурджин, сдерживало их вовсе не это, а некое эстетство. Не принято было в их кругу смешивать разные удовольствия — и вино, и дружескую беседу, и весёлых девок. С девками уж лучше по одному, чего их грести кучей? А потому, вместо охаживания непотребных девок, на прощанье, по традиции, читали друг другу стихи. На этот раз — Ду Фу. «Песнь о боевых колесницах» — именно с неё и начал тысячник Елюй Люге. Баурджин сию песню тоже знал — выучил когда-то, ещё стараниями не к ночи будь помянутой Мэй Цзы.

Боевые гремят колесницы,
Кони ржут и ступают несмело.
Людям трудно за ними тащиться
И нести свои луки и стрелы...

Для возвращения гостей по домам (а кое-кому — в казармы) Лу Синь любезнейше предоставил собственную коляску с кучером, важным, как чиновник самого высокого ранга. Поэт Юань Чэ и братья жили не так далеко, близ императорского дворца, а вот Елюй Люге и Баурджин проследовали на другой конец города — в восточный округ, четверть Синего дракона. По пути читали стихи и, пугая припозднившихся прохожих, орали песни. Нарвались на стражников, те преградили путь, выставив клевцы-копья, но, узнав кучера, почтительно расступились. Видать, уважали в городе главу коммунальной службы! Ну ещё бы — попробуйте-ка пожить без дорог, колодцев и уборных. Да и без бань с весёлыми домами тоже!
По пути разговорились, так, ни о чём, как болтают едва знакомые люди. Однако, уже когда подъезжали к казармам, нашли общее увлечение — старинные книги. Не древние, а именно старинные — написанные, точнее, отпечатанные с деревянных досок сто, двести лет назад, а уж никак не тысячу. И — не южные! Бравый тысячник несколько раз подчеркнул, что сунские, то есть южнокитайские летописи, ему ничуточку не интересны.
— Вы же торговец, Бао? — прощаясь, вкрадчиво улыбнулся Елюй Люге. — Вот и подобрали бы для меня что-нибудь. Мало ли, вдруг что попадётся? Мне, знаете ли, в моей крепости всё равно нечем заняться. Скукота, хоть бы монголы скорей припожаловали, что ли!
— Тьфу ты, тьфу!
— Шучу! Так как, если будет возможность, вспомните мою просьбу?
— Обязательно! — Баурджин вовсе не шутил. — Скажите только, где вас найти?
— А здесь же, в казармах, — тысячник махнул рукой. — Я пробуду в городе ещё с неделю по всякого рода интендантским делам. Заходите ближе к вечеру, спросите меня. Посидим. Увы... — Глаза воина вдруг затуманились. — В иные времена я пригласил бы вас... Пригласил бы вас к одной женщине, готовой ради меня на всё... Увы. Не сейчас! Так что заглядывайте в казармы!
— Обязательно, — клятвенно заверил князь. — Как говорится — как только, так сразу. Рад был знакомству.
— Я тоже. — Елюй Люге расхохотался. — Не часто встретишь столь образованного торговца. Тем более — из Си-Ся!
На сём и простились. Важный, как высокий чиновник, кучер без помех домчал Баурджина до самого дома, и, выбираясь из экипажа, князь с удовлетворением отметил любопытные взгляды соседей. Кто-то смотрел из-за ограды, кто-то приоткрыл ворота, а кое-кто чуть было не свернул шею. Ну, пусть смотрят, пусть видят — на чьей коляске приехал из гостей несчастный беженец Бао Чжи!
— Эй, Лао! — войдя во двор, громко позвал нойон. — Ты где там, старик?
— Здесь, мой господин! — Слуга шустро выбежал из своей комнаты. — Чего изволите?
— Приготовь мне на ночь воды. Один... нет, лучше два кувшина.
Баурджин вошёл в прихожую и недоумённо застыл, увидев перед собой упавших на колени людей, точнее, подростков — мальчика и девочку.
— Эт-то ещё кто такие?
— Мы твои слуги, господин! — подняв личико, пояснила девчонка.
— Так у меня уже есть слуга!
— А мы — подарок от господина Цзяо Ли!
— Ах, вот оно что... — Баурджин задумчиво взъерошил затылок. Толстяк-чиновник оказался вовсе не так глуп, как его описывали, — с опозданием, правда, но всё ж таки приставил соглядатаев. Что ж, следовало ожидать, странно было бы, если б не приставил.
— Ну, вот что, подарки, — немного подумав, усмехнулся князь. — Идите пока спать, вот хоть в гостевой комнате... Ну а завтра... Завтра решу, к какому вас делу приставить. Указание ясно?
— Да, господин, — хором откликнулись слуги.
— Ну, вот и славненько. — Довольно улыбнувшись, Баурджин потянулся и наконец-то отправился спать. Да и пора уже было.

Утро выдалось чудесное, с солнечной прозрачной дымкой и чистым голубым небом, по которому лениво плыли сахарно-белые облака. Баурджин проснулся рано, впрочем, здесь все так просыпались — можно сказать, с первыми лучами солнца. Услыхав за комнатной перегородкой чьё-то шушуканье, удивлённо спросил:
— Дао, кто это там у нас?
— Это мы, господин! — вместо старика хором отозвались молодые голоса. — Ваши новые слуги.
— А, подарки, — вспомнил нойон. — Ну, заходите по очереди. Посмотрим, что с вами делать.
Первым вошёл юноша: на вид лет четырнадцати, смазливый и весь какой-то гладкий, прилизанный, больше напоминающий красивую девочку, одетый в короткий нежно-зелёный халат и тонкие шёлковые штаны-ноговицы.
— Ну? — Оглядев его, Баурджин ухмыльнулся. — Как тебя зовут и что ты умеешь делать?
— Меня зовут Чен, господин, — почтительно поклонился парень. — И я — очень хороший любовник!
Баурджин даже не успел осмыслить его слова, как Чен, быстро скинув халат и ноговицы, забрался к нему в постель:
— О, мой господин, я доставлю вам неисчислимые наслаждения!
— А ну, кыш отсюда! — Нойон живо согнал на пол непрошеного гостя. — Сейчас живо велю тебя высечь!
— Почему, мой господин? — Парень, похоже, недоумевал вполне искренне. — Чем я вас прогневал? Или, может быть, я некрасив? Я вам не нравлюсь? О, горе мне, горе!
Уткнувшись лицом в ладони, Чен совершенно по-девичьи зарыдал.
— Так... Прекратить истерику! — живо распорядился князь. Он, конечно, был наслышан о довольно экзотических обычаях ханьцев, но вот, столкнувшись с одним из них, несколько даже опешил. И похоже, совершенно зря разозлился. Ну, не виноват парень — такое уж у него предназначенье, так сказать — специализация.
— Я говорю — перестань реветь.
Чен послушно замолк и теперь лишь всхлипывал, не отводя от хозяина по-собачьи преданного взгляда. И что ж теперь делать с этим парнем? Возвратить обратно? Некрасиво получится... Использовать по назначению? Тьфу-тьфу-тьфу, не до такой степени ещё разложился армейский генерал Дубов. А если не использовать, так надо как-то это мотивировать — иначе даже такой тупень, как господин Цзяо Ли, тут же заподозрит неладное. Как же: все чиновники и знать подобными мальчиками пользуются, а Бао Чжи...
— Видишь ли, Чен... — осторожно начал нойон, — я ведь не ханец, тангут, и некоторые ваши обычаи, гм...
— Так господин Цзяо для того меня и выбрал, — явно обрадовался парень. — Чтобы научить вас всем нашим обычаям: принятому в обществе поведению, танцам, изящным жестам...
— О, без всякого сомнения, это необходимейшие вещи. — Баурджин одобрительно кивнул. — Вот и будешь учить... когда придёт время. Пока же — ступай. Да, и позови ту девушку...
— Лэй?
— Ах, её так зовут?
— Позову, мой господин!
Бросив на Баурджина умильный взгляд, Чен опустил ресницы и бесшумно выскользнул из опочивальни.
И тут же на пороге возникла девушка. Именно возникла, словно привидение, — только что её не было, и — вот она. Невысокая, стройная, лёгонькая, с карими, вытянутыми и блестящими, словно у газели, глазами, она в первый момент показалась князю дурнушкой, может быть, из-за того, что прямые чёрные волосы её свисали просто, безо всякой укладки, да и движения были, что и говорить, угловаты и даже резки. А взгляд — острый, внимательный, совсем не девичий. Нехороший взгляд.
Выйдя на середину комнаты, девушка поклонилась:
— Меня зовут Лэй, господин.
— Хорошо, Лэй. — Баурджин жестом показал на циновку. — Садись и расскажи о себе.
Девушка села — быстро, по-мужски, ничуть не жеманясь.
— Я не приучена много и красиво говорить, господин. Лучше вы задавайте вопросы.
— Вот как? — хмыкнул нойон. — Тогда скажи, к чему ж ты приучена?
— Сказать? — Девчонка оживилась. — А можно, я это покажу?
Баурджин, смеясь, махнул рукой:
— Ну, покажи, покажи. Что уж с тобой де...
Он не закончил фразу — настолько неожиданно девчонка вдруг взвилась к потолку. Ракетой! А дальше последовал целый каскад кувырков, растяжек и быстрых, неуловимых глазом движений. Ни секунды не оставаясь на месте, Лэй крутилась, словно волчок, нанося невидимым врагам резкие удары ногами, сжатыми кулаками и просто согнутыми, словно когти, пальцами.
— Поясни, поясни, что ты делаешь! — опомнился князь.
— Этот удар называется «коготь тигра», мой господин! — охотно откликнулась Лэй. — Его назначение — вырвать челюсть врага. Вот посмотрите, как...
Резкий выдох. Прыжок. И снова — неуловимое глазом движение...
— А вот этот — «запах лотоса»! Его хорошо наносить, внезапно подобравшись сзади, — сразу ломается шея.
А потом был ещё и «посох монаха», и «хвост обезьяны», и «взмах крыла птицы»... и много ещё всего прочего было. А как изменилась Лэй — прямо расцвела, превратившись из невзрачной куколки в роскошную красавицу бабочку. Щёки её порозовели, глаза округлились, а движения стали настолько изящны и грациозны, что невольно наводили на мысль о примах знаменитого советского балета.
— Ну, молоде-е-ец, — только и смог вымолвить Баурджин. — И долго ты всему этому училась?
— Долго, мой господин, — скромно потупив глаза, призналась девушка. — Я буду твоим телохранителем, и ни один враг, никогда не сможет причинить тебе никакого вреда!
— А лет тебе сколько?
Лэй улыбнулась:
— Не знаю, мой господин. Может быть, пятнадцать, а может, и все восемнадцать. Да так ли уж это важно?
— В общем-то неважно — согласно кивнул Баурджин. — Надеюсь, со временем ты покажешь мне кое-какие приёмы?
— О, с большим удовольствием, мой господин! Смотрите, но не требуйте научить — я не Мастер. А ещё я умею метать ножи и хорошо стреляю из лука.
— А как насчёт сабли?
— Не очень. — Девушка смущённо потупилась. — Хорошие сабли у нас довольно редки. Да и тяжеловаты они для меня. Куда лучше — «коготь тигра» или «запах лотоса».
— Да уж, да уж, — не смог сдержать смех нойон. — Ну, ступай пока, Лэй, ступай... Да, постой-ка! Что же, ты теперь всегда будешь меня сопровождать?
— Днём — как вы прикажете, а ночью — всегда. Очень уж у нас неспокойно.
В отличие от мальчика, девушка Баурджину понравилась, правда, отнюдь не в том смысле, в каком обычно идёт речь о женщинах. Сопровождать ночью? Ну-ну, посмотрим....

К чаю в доме каллиграфа Пу Линя подавали изящные пирожные, выпеченные в форме диковинных зверей и цветов. На вкус, правда, пирожные были так себе и больше напоминали не до конца пропечённый крахмал, из которого, собственно, и состояли. Зато чай оказался выше всяких похвал — насыщенный, ароматный, тягучий, он не только прекрасно утолял жажду, но и доставлял некое эстетическое наслаждение.
Неслышно ступая, вышколенный слуга расставлял на низеньком столике фарфоровые сунские чашечки с тонкими полупрозрачными стенками, украшенные золотистым узором. В саду, где, под оранжевым балдахином, и происходило действо, пели птицы. Не дикие, а домашние, в развешанных на деревьях золочёных клетках. Соловьи, канарейки, малиновки, даже, кажется, зяблик или жаворонок — Баурджин не стал спрашивать. В конце концов, не птичек слушать сюда явился и даже не чай пить. Вернее — не только чай пить. Исподволь, незаметно, перевёл беседу на ханьские имена — ему, мол, самому очень они нравятся, красивые и благозвучные. Каллиграф в ответ довольно кивал, соглашался — ну ещё бы! Вот только надобно отличать истинно ханьские имена от занесённых чжурчжэньских.
— Да уж, — аккуратно поставив на столик чашечку, улыбнулся гость. — Вот имя Елюй — точно чжурчжэньское, я это чувствую — не такое благозвучное, как, например, Сюй или Мао.
— Фи?! — совершенно искренне скривился господин Пу Линь. — Елюй — это даже не чжурчжэньское, это киданьское имя!
— Кидани? — Баурджин насторожился. — Это кто ещё такие?
Каллиграф пренебрежительно махнул рукой:
— Был когда-то такой народ... Хотя он и сейчас есть. Вы что-нибудь слышали о Ляо?
О государстве Ляо — «Стальной империи» киданей, лет сто назад завоёванной чжурчжэнями, Баурджин, конечно, слышал, даже более того — внимательно сию историю изучал. Но конечно же не подал виду и, небрежно пожав плечами, молвил:
— Ляо? Признаюсь, мало что о нём знаю. Так, краем уха слыхал. Хотя я люблю древности и охотно приобрёл бы у вас, уважаемый господин Пу Линь, парочку-тройку старинных книг.
— Ляо — так называлось царство киданей, — с наслаждением сделав долгий глоток, пояснил каллиграф. — Кстати, у меня имеется несколько их хроник, могу продать, и не очень дорого. Вам же всё равно, с чего начинать?
— Ну, вообще-то — да, — Баурджин с улыбкой развёл руками. — Думаю, у меня найдётся для такого дела несколько связок монет.
Пу Линь тотчас же рассмеялся:
— Ну, вот и прекрасно, друг мой! Сейчас прикажу — принесут. Эй, слуги...
Каллиграф два раза хлопнул в ладоши и шепнул что-то вмиг возникшему перед ним слуге. Поклонившись, тот живенько побежал в дом, откуда и вышел весьма даже скоро, неся на серебряном подносе несколько книг, сложенных стопками.
— Ставь, ставь. — Хозяин небрежно махнул рукой. — Вот сюда, прямо на стол. Всё, можешь идти, Чжэн... Ну? — Пу Линь повернулся к гостю. — Прошу, прошу. Вы умеете читать старинные тексты, уважаемый господин Бао?
— К сожалению, не очень, — наморщив нос, честно признался Баурджин. — Знаете, там ведь так много редких и малоупотребительных ныне знаков.
— Ничего, — покровительственно заметил Пу Линь. — Постепенно освоитесь. Вот, смотрите... — Он развернул книгу. — Это — повествование о падении государства Ляо, за авторством некоего Сюй Жаня. А вот это — трактат о коневодстве в Стальной империи, автор, к сожалению, неизвестен, да и рукопись без начала. Потому, так и быть, уступлю его всего за три связки монет. Из уважения к вам, любезнейший господин Бао! Ну как, берёте?
— Да, пожалуй, возьму.
В этот вечер Баурджин за вполне приемлемую цену приобрёл у каллиграфа Пу Линя три киданьские хроники и, возвратившись к себе, разложил их на столике в кабинете, а сам уселся рядом в резное деревянное кресло. Елюй Люге приглашал запросто заходить в казармы. Елюй Люге... Эх, жаль, мало что про него известно! Нет, нет ещё своих людей, агентов, которым можно было бы поручить собрать вызывающую доверие информацию, не успел обзавестись, и сейчас приходилось всё делать самому. И делать осторожно. Наверняка его новые слуги, Чен и Лэй, были присланы господином Цзяо не просто так. Соглядатаи — в том не могло быть никаких сомнений. А потому им вовсе не нужно знать, что это за рукописи и кто такой Елюй Люге. И встретиться с тысячником нужно тайно. Тайно от собственных слуг! Вообще-то, хорошо бы, чтоб и «коммунальщик» Лу Синь, и его нестрижено-бородатые приятели об этом не знали. Впрочем, откуда они узнают? Разве что сам Елюй Люге проговорится. Вот о нём узнать бы побольше, выжать максимум информации из этой случайной встречи.
Пока же — что известно о нём? Командир гарнизона в какой-то из небольших северных крепостей, судя по тщательно подкрученным усам, — фат и, с большой долей вероятности, бабник, имеющий знакомства среди молодой элиты Ляояна — иначе б не попал в гости к Лу Синю. Интересно, на какой почве они сошлись? Вообще, с этим Елюем Люге не стоит торопиться... Он ведь, кажется, сказал, что пробудет в городе ещё около недели? Так, может, не стоит спешить с рукописями? Сперва разузнать о нём побольше и получше. У кого разузнать? Так у этих же — у Лу Синя и его приятелей — чиновных братьев и поэта Юань Чэ. Вот с поэта и начать, к остальным как-то не с руки являться без приглашения — не те фигуры, а вот поэт... Баурджин вдруг прикусил губу — жалел, что позабыл спросить адрес стихотворца. Адреса лавок, где можно приобрести старинные книги, узнал, а вот про поэта — забыл. Хотя... Адрес вполне можно узнать через слуг, подумаешь, поэт. Цзяо Ли вряд ли здесь что-нибудь заподозрит.
Удовлетворённо кивнув, нойон откинулся на спинку кресла и громко позвал:
— Лао!
Старый слуга, поклонившись, молча скрестил руки на груди и застыл в ожидании указаний.
— Ты, случайно, не знаешь такого поэта — Юань Чэ? — оторвав взгляд от рукописи, как бы между прочим поинтересовался Баурджин. — Красивые стихи пишет, хотелось бы свести знакомство.
— Этот поэт... — Лао пожевал губами. — Он что, живёт у нас, в Ляояне?
— Именно здесь. Ты что-нибудь слыхал о нём?
— Увы, господин. — Со скорбным выражением лица старый слуга лишь развёл руками. — Я простой человек, господин, не вам чета. Где уж мне знать поэтов?
— Хм... — Баурджин задумчиво потёр подбородок. — Тогда, может быть, мои новые слуги знают? А пришли-ка их сюда, Лао.
Старик поклонился:
— Слушаюсь, мой господин.

Девчонка — она вошла первой — ни о каких поэтах ничего не ведала. Вот если бы речь шла о великих мастерах единоборств, то...
— О, нет, нет, — замахал руками нойон. — Единоборствами, Лэй, мы займёмся позже. А что Чен? Он, может быть, знает?
— Чен? — Девушка пожала плечами и улыбнулась. — Вообще-то да, он ведь сведущ в разных таких вещах — в поэзии, музыке, танцах...
— Тогда позови его! Ну, что стоишь?
— Хочу кое о чём доложить, мой господин! — Лэй понизила голос почти до шёпота. — Велите говорить?
— Ну да, да! — нетерпеливо выкрикнул Баурджин. — Говори, коль уж начала. Что там ещё такого случилось?
— О вас расспрашивал какой-то старик, — негромко пояснила девушка.
— Что ещё за старик? — Нойон не скрывал удивления. — Расспрашивал? Где? Кого?
— Сегодня вечером, когда вы ушли в гости к господину каллиграфу. Противный такой старик в грязном чёрном халате, при бороде. И волосы у него словно пакля, такие же немытые, грязные. Брр, противный старик, мой господин. Шныряет тут по улице, расспрашивал о беженцах из Си-Ся. Я вот и подумала — не вами ли он интересуется, господин? Хотела задержать, да он... — Лэй вдруг сконфузилась и покраснела. — Да он исчез, не знаю даже и куда.
Баурджин хлопнул ресницами:
— То есть как исчез? Куда?
Лэй опустилась на колени:
— Прикажи наказать меня, господин. Я виновата, не смогла проследить. Верно, он нырнул в одну из харчевен здесь, неподалёку. Увы... Прикажешь принести розги или будешь бить меня палкой?
Лэй спросила это таким будничным тоном, что нойон даже несколько растерялся и, почесав за ухом, лишь хмыкнул:
— А что, надо?
— Конечно, надо, мой господин, — убеждённо отозвалась девушка. — Я же должна оберегать тебя. И вот, совершила оплошность. Кто теперь разберёт, что это был за старик и зачем он так тобою интересовался?
Баурджина, конечно, тоже сильно занимал этот вопрос. Вот только битьё Лэй едва ли прояснило бы ситуацию. Старик... Что ещё за старик? Соглядатай? Или — человек с той стороны. Но нет — ещё рано. К тому же это должна была быть вполне знакомая личность, а не какой-то там грязный старик.
Встав, князь подошёл к девушке и, ласково обняв её за плечи, поднял с колен:
— Не кори себя, Лэй. Может, этот странный старик интересовался вовсе не мной. Мало ли в Империи беженцев?
— И всё же, мой господин...
— Вот что, Лэй...
Баурджин задумался. С одной стороны, конечно, можно было бы поручить девчонке выследить в ближайшие дни этого старика. Но, с другой стороны, а вдруг сей старик — посланец, человек Игдоржа Собаки или Джиргоадая-Джэбэ? В таком случае не нужно, чтоб о нём узнал господин Цзяо Ли. А может, это вовсе и не сам Цзяо направил к нему, Баурджину, соглядатаев-слуг? Может, тут кто-то другой затеял хитрые игры? Ладно, проверим, но это позже, а пока надобно решать со стариком... и с поэтом.
— В общем, так, Лэй, — решительно заявил князь. — Никаких стариков по харчевням искать не надо. А вот ежели он появится непосредственно у ворот дома... Нет, нет, только не преследовать — хорошенько рассмотреть и доложить. Всё поняла?
— Да, господин.
— Давай сюда Чена!

Наряженный в красивый короткий халат из белого с красными цветами шёлка, Чен, войдя в хозяйские покои, заулыбался настолько радостно, да так — чисто по-девичьи — захлопал накрашенными ресницами, что Баурджин волей-неволей напустил на себя самый строгий вид.
— Всё, что угодно, готов я сделать для вас, о, мой прекраснейший господин, — низко поклонился юноша. — Моя любовь к вам так велика, как велики восточные горы, а чувство признательности широко, как весенние воды великой реки Хуанхэ. Я вижу, вы решили немного развлечься, мой повелитель? В таком случае, осмелюсь сказать, вы зря вызывали сюда Лэй. Она очень, очень хороший человек, но совсем не для того предназначена — слишком груба, неотёсанна и невежлива. Совсем другое дело — я!
— Поэты! — Баурджин резко перебил излияния слуги. — Чен, ты должен знать всех местных поэтов!
— Поэтов? — Юноша ненадолго задумался и почти сразу радостно тряхнул головой. — Конечно же, господин, я знаю их всех. Ну, может быть, не всех лично, а по стихам. Кто именно вас интересует?
— Да многие. Не хочется, знаешь ли, быть диким провинциалом. Вот ты назови, кто из них про что пишет? Ну и посоветуй, с чьих стихов лучше всего начинать, чтобы... чтобы не прослыть невеждой в самой изысканной компании.
Чен аж просиял от удовольствия, всем своим видом говоря — господин обратился по адресу. И дальше вывалил всю имеющуюся информацию по принципу — «Хотите поэтов? Их есть у меня!». Причём, надо отметить, сделал это весьма толково и чётко, разделив многочисленных местных стихослагателей на несколько категорий: военно-патриотическая тема, так сказать, жизнь и быт и — самая многочисленная группа — любовная лирика.
— Я вам сейчас всё прочту, господин...
— О, нет, нет. — Баурджин замахал руками. — Ты лучше про них расскажи. Про самых гм... ну, про самых, так сказать, принятых в обществе. Желательно — из молодых.
— Из молодых? Пожалуйста! — Чен тут же навскидку перечислил человек двадцать, из чего Баурджин сделал вывод, что Ляоян, несомненно, является весьма развитым городом в смысле культуры. Вот только, к сожалению, имя Юань Чэ названо не было.
Князь нахмурился:
— А что, больше никаких других поэтов в городе нет?
— Я, мой господин, назвал вам самых лучших! — с пафосом откликнулся Чен. — Кроме них, вряд ли кто даже в Центральной столице может похвастаться столь высоким стилем любовных песнопений!
— Ах, ты, выходит, мне только романтиков перечислил? — Баурджин рассмеялся, хорошо себе представляя, что Юань Чэ, скорее всего, пишет о чём-то другом. — А вот нет ли таких, как, к примеру, Ду Фу или Ли Во?
Мальчишка скривился, словно его хозяин произнёс явную непристойность, правда, быстро взял себя в руки и, с достоинством поклонившись, сказал, старательно пряча оттенок пренебрежения:
— Так вас, верно, интересуют разные там войны, колесницы, кровь и прочее? Есть у нас и такие любители, скажем, Пу И, Шэнь Ду и... Ну да, и Юань Чэ, разумеется, этот больше на исторические темы пишет. Серьёзный человек, многие его любят, только... — Чен хлопнул глазами. — Осмелюсь ли я высказать своё мнение, господин?
Баурджин улыбнулся:
— Осмелься!
— Так вот, — презрительно скривился слуга, — по моему мнению, в стихах Юань Чэ слишком много истории и слишком мало поэзии.
Нет ни красивых, запоминающихся рифм, ни изящных метафор, ни аллегорий. Сухие, я бы сказал, стихи, как... гм-гм... судебный параграф! Однако, повторюсь, — многим это нравится. Юань Чэ — без сомнения, очень знаменитый поэт!
— Спасибо за информацию, Чен, — вполне искренне поблагодарил слугу Баурджин. — Хочу помаленьку собрать историческую библиотеку.
— О, весьма благородное желание, мой господин! — радостно поклонился подросток. — Вы всегда можете положиться меня в этом вопросе. Впрочем, и не только в этом...
Князь милостиво махнул рукой:
— Ну, ступай, ступай, Чен.
Молча поклонившись, слуга повернулся к двери.
— Да, совсем забыл, — задержал его Баурджин. — Эти поэты... ну, про которых ты говорил... Они где-нибудь собираются?
— Да, — отозвался слуга. — В одной харчевне, в западной четверти. Так и называется — «Харчевня Белого тигра». Это недалеко от площади, если хотите, я покажу, господин.
— О, нет, нет, — поспешно перебил нойон. — Я вовсе не собираюсь в ближайшее время с ними знакомиться, некогда. Вот что, Чен, ты знаешь грамоту?
— Конечно, мой господин. — Мальчишка отозвался с плохо скрываемой гордостью. — Признаюсь вам, в будущем я собираюсь сдавать экзамены на шэньши!
— Ну и прекрасно, — ухмыльнулся князь. — Составь-ка мне список поэтов-романтиков, из тех, что пишут вирши про любовь, про луну и звёзды... раз уж ты сказал, эти сочинители лучше всех прочих.
— Это именно так, господин! — тут же подтвердил слуга и, окрылённый важным поручением хозяина, покинул комнату.
Баурджин встал с тёплого кана и, заложив руки за спину, принялся прохаживаться по узкому помещению, стараясь не сбить расставленные по углам вазы, оставшиеся ещё от прежнего хозяина дома. Уже стемнело, и старик Лао, испросив разрешения войти, зажёг два красивых светильника — один горел ярко-жёлтым пламенем, другой — зеленоватым. Разноцветные огоньки отражались в лаковых вазах, за окнами сияла звёздами ночь, и какая-то большая птица била крылами на соседской ограде.
Баурджин прилёг на широкий кан, застеленный мягкой кошмою, и, перебирая в памяти намеченные на завтра дела, смежил веки... А когда открыл — было уже утро и шальные лучики припозднившегося осеннего солнца золотили вощёную бумагу окна. Пахло кислым молоком и рисом — растопив очаг, старик Лао готовил господину завтрак.
— Чен, Лэй! — позавтракав, громко позвал Баурджин.
— Слушаю, мой господин! — Юные слуги тотчас же возникли на пороге.
— Значит, так. — Князь приподнялся с кана. — Равняйсь! Смирна! Вольно. Взвод, слушай наряд на работы!
Оба, и Лэй и Чен, непонимающе захлопали ресницами.
— Что, непонятно говорю? — хмыкнул князь. — А мы, дансяны, такие. Сегодня обойдёте шесть лавок, все... — он протянул Чену список, — в разных концах города. Там, говорят, торгуют старинными книгами и рукописями, посмотрите — какими именно, вечером доложите. Задача ясна?
— Ясна, господин! — низко поклонились слуги.
— Тогда — вперёд и с песней!
Лэй сразу же вышла, а Чен остановился в дверях, поинтересовавшись, о какой именно песне идёт речь.
— «По долинам и по взгорьям»! — охотно пояснил Баурджин. — Знаешь такую?
— Нет, господин-Вид у Чена был настолько озадаченно-очумелый, что нойон не выдержал и расхохотался:
— Не бери в голову, парень. Пойте какую знаете. И — не на улице, а когда вернётесь.
— Осмелюсь высказать мысль, господин?
— Попробуй.
— Из того списка, что вы мне дали, господин, имеет смысл наведаться лишь в четыре лавки, ибо две — лавка старого Гао на Заблудшей улице и лавка Хэня Чао у восточных ворот — торгуют подделками, причём не очень хорошего качества. Знаете, их специально сочиняют для новой знати.
— Спасибо за разъяснение, — хмыкнул Баурджин. — Что ж, тем меньше вам работы. Ну, ступай. Или хочешь осмелиться ещё что-то сказать?
— Нет, господин.
Поклонившись, Чен быстро покинул комнату.

Глава 4 
ШУСТРАЯ ДЕВЧОНКА 
Осень 1210 г. Ляоян 

Хоть бы дождика дождаться наконец!
Солнце яркое сверкает и палит.
Господин мой! Как я сохну по тебе!
Сердце бьётся, голова моя болит.
Китайская народная песня

Почти весь день, дожидаясь возвращения слуг, Баурджин провёл в размышлениях относительно своих дальнейших действий. Нет, конечно, случайное знакомство с киданем Елюем Люге могло сослужить хорошую службу, но всё же это направление нельзя было считать единственным. Нужны и другие, и — много. Чтобы узнать положение дел в армии чжурчжэней, их систему командования, связи, снабжения, состояние городских укреплений и прочее, необходимы самые широкие связи — и как можно быстрее. Вот и с Елюем Люге тоже тянуть не следовало... но не следовало и слишком торопиться. Чтобы бить наверняка! Чтобы не спугнуть. Чтобы... Да много всяких оговорок имелось. К тому же вовсе не стоило упускать из виду собственных слуг, бывших, скорее всего, соглядатаями градоначальника Цзяо Ли. Правда, господин Цзяо считался не очень умным, но тут даже не в уме было дело — в традиции. Положено приставить к каждому новому, что-то собой представляющему человеку лазутчиков — пожалуйста, приставил, уж для этого-то много ума не надо. А значит, нужно вести себя осторожно, очень осторожно, иначе... Баурджин невесело ухмыльнулся — чжурчжэни горазды на всякие нехорошие выдумки в области пыток и казней, научились у ханьцев.
Итак, необходим широкий круг знакомых — купцов, стражников, военных поставщиков, необходимы и верные люди из числа недовольных правлением чжурчжэньской династии. Такие наверняка имелись, как же без этого! Оставалось лишь их найти.
Усевшись в кабинете перед небольшим столиком, нойон придвинул поближе лист белой бумаги и обмакнул в яшмовую чернильницу кисть. Хорошая была кисть, дорогая, из крысиных усиков. Баурджин с самого появления в Ляояне запретил себе покупать дешёвые вещи — старательно строил имидж человека солидного, основательного, респектабельного, даже так можно сказать. Вот, кстати, о дорогих вещах... Зашитые в подкладку халата деньги таяли с каждым днём, и на следующей неделе уж пора было появиться посланцу — с деньгами и золотой пайцзой. Кто будет этим посланцем, князь не знал, скорее всего, кто-нибудь из торговцев, используемый втёмную. Существовал условный знак — торговец должен был выставить для продажи на восточном рынке сёдла, украшенные затейливым орнаментом. Орнамент разрабатывал сам Баурджин и долго не думал, изобразил пятиконечные звёздочки да стилизованные буквицы — «СССР». И красиво — и непонятно. Кстати, не забыть бы дня через три послать на базар слуг... хотя, конечно, можно и самому пройтись. Да, лучше самому. А чем объяснить? Ну, скажем, понравился какой-нибудь кабак рядом с восточным рынком. Есть там подобные заведения? Да полно! И главное, не очень-то далеко, так что никаких подозрений не вызовет. Так... Завтра же туда и пойти, и ходить почти каждый день, пускай слуги к этому привыкнут.
Баурджин примерился и старательно изобразил на бумаге патриотический иероглиф «Цзинь» — «Золото», именно так и именовалась чжурчжэньская империя. Ничего получилось, вполне даже красиво, ну, не так, конечно, искусно, как у соседа-каллиграфа Пу Линя, но всё же очень и очень неплохо, Баурджин даже сам от себя такого не ожидал. Взяв лежавший на столе бронзовый колокольчик — завёл уже и такой, а как же! — позвонил и откинулся на высокую спинку кресла, ожидая слугу.
— Звали, хозяин? — Возникнув на пороге, старик-слуга согнулся в поклоне.
— Подойди сюда, Лао, — милостиво улыбнулся Баурджин. — Взгляни-ка... — Он с гордостью кивнул на иероглиф. — Как находишь?
Лао внимательно рассмотрел рисунок и, почтительно опустив глаза, молвил с некоторой задумчивостью:
— Вам надо ещё тренироваться, мой господин. Но для новичка — очень и очень неплохо. Очень хорошо, хозяин, очень!
Последнюю фразу старик произнёс поспешно и громко, почти что выкрикнул. Хм... Странное поведение. Ведь наверняка правда-то заключалась в его первых словах. Интересно, как он может об этом судить? Он же неграмотен!
— Я не знаю грамоты, господин, — слуга словно бы прочёл мысли своего хозяина, — но вполне понимаю ту красоту, которую перед собой вижу. Вот что, хозяин, надо бы заказать краснодеревщику рамку...
— Правильно, Лао, — одобрительно кивнул князь. — И не одну, а много. Я ведь не собираюсь останавливаться на достигнутом.
— Сегодня же закажу, господин. Э-э-э... — старик замялся. — Какой суммой я могу располагать?
— Лишь бы рамки были красивые, — улыбнулся Баурджин. — Но вообще поторгуйся, я вовсе не так богат, как наш император, да благословят его боги на веки веков.
— Да благословят... — эхом откликнулся Лао и, отвесив глубокий поклон, неслышно выскользнул вон.
Снаружи, во дворе, послышались его шаги. Надо сказать, передвигался старик довольно бодро, ногами не шаркал, не ковылял. Интересно, сколько ему лет? Надо будет спросить. А впрочем, какая разница?
Дождавшись, когда иероглиф высохнет, нойон перевернул листок и, выбрав из стоявших в высоком бронзовом стакане кисточек самую тоненькую, аккуратно вывел: «Елюй Люге». Написал по-русски, так, чтобы никто, кроме него самого, не понял. Взяв листок, посмотрел на свет — не просвечивает ли? Нет. Бумага оказалась хорошей, толстой — именно такую Баурджин и приказал купить.
Итак, Елюй Люге... Почему он написал имя тысячника первым, князь и сам не знал. Наверное, потому что совсем недавно о нём думал. Можно было бы, скажем, начать и с того же Лу Синя или с поэта Юань Чэ... Ну, пусть будет Елюй Люге. Итак, что о нём покуда известно? Тысячник с северного пограничья, сиречь — «господин капитан», глава гарнизона одной небольшой крепостицы. Кстати — какой? И где именно сия крепостица располагается? Каков списочный состав гарнизона? Вооружение? Запас продовольствия? Подъездные пути? Всё это нужно этак ненавязчиво выяснить. Но... Даже, наверное, не это главное. Елюй Люге — кидань (кстати, похоже, именно от этого народа и произошло русское название Китая), а кидани — гордый, некогда имперский народ. Их «Стальная» империя Ляо пала под ударами чжурчжэней не так уж давно, и ста лет не прошло, а это многое значит. Наверняка кое-кто из киданьской знати не прочь восстановить своё бывшее царство. Интересно, как к таким идеям относится тысячник Елюй Люге? А ведь они его тревожат, тревожат — иначе с чего бы он так интересовался старинными рукописями? Странное хобби для военного человека.
Баурджин улыбнулся — интересуется рукописями? Подкинем. Вот как раз ту, приобретённую вчера у Пу Линя. Киданьскую! И дождаться ребят, скоро уже, пожалуй, явятся. Что-то они скажут насчёт торговли старинными списками?
Ладно, оставим пока тысячника в покое. Баурджин взял из толстой пачки чистый листок. Пу Линь. Сосед-каллиграф. Очень и очень неплохо он живёт, этот господин Пу Линь, — и сад, и слуги, и дом — полная чаша. Это что же, всё благодаря каллиграфии? Или есть и иные источники дохода? Какие? Ах да, он же спекулирует дефицитными книжками... а может, и ещё чем иным? Вызнать!
Юань Чэ. Поэт-баталист, если можно употребить такое сочетание слов. Ханец, ничуть не кидань, но, чжурчжэней, похоже, тоже не очень-то жалует. Насколько можно судить — честолюбив, охотник поговорить о древних битвах, и вообще — жаждет самого широкого признания и славы. На что существует? Ах да, он, кажется, родственник какого-то влиятельного вельможи, они там все, собирающиеся у Лу Синя, чьи-нибудь «родственнички». Развели семейственность, ну нет на них справедливых советских законов! Так... Чей родственник этот Юань Чэ? Узнать.
Теперь — сам господин Лу Синь, «начальник коммунального хозяйства западного городского округа». Тоже ханец, но наверняка имеет покровителей среди чжурчжэньской знати, иначе б не попал на столь важную должность. Впрочем, не столь уж важную, сколь доходную. Весьма, весьма доходную. Городское хозяйство, рынки, всякие там санитарные инспекции — это же Клондайк, золотое дно!
Кстати... Баурджин резко отложил листок в сторону. Пора бы нанести визит Цзяо Ли, а то ещё обидится, станет чинить всяческие препоны. Да, давно пора его навестить, да вот на какие такие средства? Деньги-то таяли с каждым днём, а посланец появится только на той неделе, и это ещё в лучшем случае. Что ж, придётся тогда и идти, с каким-нибудь дорогим подарком — с дешёвым к чиновнику такого ранга уж точно не явишься. Скорей бы уж пришёл посланец! Основать торговый дом; ну, «торговый дом» — это, конечно, фикция — быстрых денег не принесёт, а деньги вот уже сейчас нужны, да и потом будут нужны постоянно.
Черт! Князь хлопнул себя по лбу. А вот о деньгах-то он и не подумал. Нет, конечно, посланец привезёт приличную сумму — но ведь и расходы, расходы! Здешнее насквозь бюрократизированное государство живёт по принципу: не подмажешь — не поедешь. Все берут, все — от градоначальника до самого мелкого шэньши на городском рынке. Тут никаких средств не напасёшься. Следует что-то придумать, обязательно придумать. Не пускать привезённые средства в распыл, а вложить в какое-нибудь надёжное и быстро окупающееся дело. Быстро окупающееся... Баурджин хмыкнул — что это вы, товарищ генерал, стали как буржуй мыслить? Да, вот так и стал. А что тут поделаешь? Итак, деньги. Тоже — требующая быстрого решения проблема. Одни проблемы! Впрочем, а кто сказал, что здесь будет легко?

Прибрав на столе, Баурджин вышел во двор. Небольшой такой дворик, уютный, с маленьким аккуратным садиком и свежевыкрашенной скамеечкой у глухой ограды. Скамеечка — это наверняка постарался старик Лао, больше некому, уж не Чен с Лэй же!
Присев на скамеечку, нойон поплотней запахнул халат: вечерело и во двор залетали порывы прохладного ветра. Близилась зима... Зима... Баурджин усмехнулся: здешняя зима монгольской — суровой, с сугробами, ветром и лютой стужей — в подмётки не годилась. Октябрь на дворе — а деревья в полной листве, даже не все пожелтели.
Наступал вечер, тихий, прозрачный, с фиолетовым небом и жёлтыми, слабо мигающими звёздами. Медный свет луны отражался от карнизов дворцов и лихо заломленных крыш пагод, сладко пахло спелыми яблоками и какими-то осенними цветами. Впрочем, что для цветов здешняя осень? Тепло, солнечно, влажно. Почему бы не цвести? Вон, каллиграф Пу Линь даже розы выращивает.
За оградой послышались чьи-то быстро приближающиеся шаги и звонкие голоса. Князь прислушался — кажется, возвращались слуги. Ну да, они. Вот — радостный голос Чена, а вот — какой-то недовольный — Лэй.
— Хозяин нас похвалит, вот увидишь, Лэй! — громко говорил, почти кричал Чен. — Ведь мы же выполнили его поручение.
— За это не нужно хвалить. Это и так само собой разумеется.
— Ох, и зануда же ты, Лэй! Недаром господин Цзяо...
Цзяо?!
Баурджин вздрогнул. Ага! Вот и проговорились... Впрочем, чего уж — и так было ясно.
— Закрой свой рот, Чен, — зло прошипела Лэй. — И никогда больше не упоминай... э... имя того, кого ты только что назвал, иначе...
— Да ладно тебе. — Судя по голосу, Чен явно был испуган.
Нойон покачал головой — жаль, что они так быстро пришли. Была бы подлиннее ограда — может, удалось бы услышать и ещё что-нибудь интересное.
Первым во двор вошёл Чен:
— Ну наконец-то пришли. Интересно, где шляется Лао? Ой! Хозяин!
Он — и возникшая следом Лэй — почтительно поклонились.
Баурджин поднялся со скамейки и повелительно махнул рукой:
— Идите в дом. Там и доложите.

Из всех названных Баурджином городских лавок киданьскими рукописями торговали в двух — в лавке старого Сюй Жаня, что у южных ворот, и совсем рядом — у старьёвщика Фэна, проживавшего, как и сам нойон, в восточном районе, только ближе к городской стене.
— Вообще, я заметила, все торговцы как-то презрительно отзывались о киданьских свитках, — подумав, дополнила доклад Лэй. — Говорили, что не такие уж они и старинные и что настоящие ценители древностей их никогда не купят.
Хм... вот, значит, как. Не купят... Ладно.
К старьёвщику Баурджин наведался поутру, едва только позавтракал. Поручив старику Лао навести в доме порядок, князь отправил остальных слуг на рынок, дав денег и наказав много чего купить. Лэй было встрепенулась — кто же будет охранять хозяина? Но Баурджин бросил на неё столь гневный взгляд, что даже эта боевитая девушка покорно опустила очи, лишь прошептав, что вообще-то она — охранница господина.
— Ага, охранница, — усмехнулся князь. — Вчера-то меня никто не охранял, и ничего — как видите, жив и даже, можно сказать, вполне счастлив. В общем, вперёд, на рынок, и никаких мне возражений, поняла, Лэй?
— О да, мой господин.
— Ну, вот то-то.
Выпроводив наконец слуг, Баурджин оделся понеприметнее, как одеваются средней руки торговцы или шэньши низших рангов, — в синий, без особых изысков халат, подпоясанный узеньким красным поясом, узкие чёрные штаны и кожаные башмаки с квадратными носами. Надел на голову круглую чёрную шапочку и, напомнив слуге, чтоб, как явятся Лэй с Ченом, отправлялся заказывать рамки, покинул уютное жилище и направился по узенькой улочке, ведущей к центральному тракту, что пересекал с востока на запад весь город.
Солнце едва взошло, и над городскими стенами колыхался идущий с реки Тайцзыхэ туман. Он клубился, перелезал, словно взошедшее тесто, квадратные зубцы стен, расплывался по улицам желтоватым, быстро редеющим маревом. И всё же ясно было: ещё час-другой — и от исполинской квашни тумана останутся лишь жалкие клочки, а к полудню исчезнут и они.
Сотни людей — мелкие торговцы, низшие чиновники, каменщики в заляпанных извёсткой халатах, продавцы воды и лепёшек, слуги, носильщики — деловито двигались по главному тракту в направлении к центру — к рынку, к пагодам, а кто и к императорскому дворцу, жёлтая, позолоченная солнцем крыша которого была видна практически отовсюду. Молча никто не шёл, все переговаривались, переругивались, смеялись, а кое-кто — даже пел песни.
— Поберегись! Поберегись! — раздались вдруг громкие крики.
Послышался стук копыт, и на тракте показались всадники — трое, на вороных конях, в пластинчатых панцирях, надетых поверх серых воинских халатов, в сапогах, с короткими копьями-гэ, с мечами, болтающимися у пояса в ножнах.
— Поберегись! Поберегись!
Наклоняясь, воины на скаку лупили зазевавшихся тупыми концами копий — как видно, расчищали дорогу какому-нибудь знатному вельможе. Ага, да вот он и сам показался — в красном с жёлтой оторочкой халате, верхом на белом коне, с чванливым лицом. В седле сидел как влитой, значит, не ханец, чжурчжэнь.
Баурджин поспешно отскочил в сторону — не хватало ещё отведать палки, обернулся, почувствовав, что едва не сбил кого-то с ног. Ну да — чуть не зашиб какого-то мелкого человечка в вишнёвого цвета халате, недорогом, но и не сказать, чтоб дешёвом. Наверное, шэньши.
— Прошу простить меня, уважаемый... — начал было нойон, но тут же замер, увидев совсем рядом, за шэньши, поспешно отвернувшегося человека. Мало того, человек этот не только отвернулся, но и побежал, стремясь побыстрее раствориться в толпе, что, надо сказать, вполне ему удалось. Впрочем, Баурджин вовсе и не собирался за ним гнаться — не так уж и хорошо князь пока знал город. Хотя... И этот ведь, похоже, не знал — иначе бы бросился в какой-нибудь проулок, а не в толпу. Ишь, оглянулся... А вот это он сделал зря!
Баурджин успел-таки разглядеть серые, спутанные, словно пакля, волосы. Тот самый старик! Наверняка тот самый! О ком говорили слуги. Интересные дела... Что, Цзяо Ли оказался настолько умён, что приставил к несчастному беженцу ещё одного соглядатая? Тогда бы они не упомянули этого старика, зачем? А что, слуги точно присланы градоначальником? Ну да... его подарок... А вообще, надо получше это всё проверить.
И в следующий раз надо будет просто взять с собой Лэй. Но пусть идёт не рядом, а позади, пусть увидит этого противного старика, выследит. А уж потом можно будет и решить, что делать.
Придя к такому выводу, Баурджин слегка повеселел, пересёк наконец шумный тракт и, насвистывая, направился к видневшейся неподалёку крепостной башне с крышей из синей черепицы. Как и предполагал князь, утренний туман быстро рассеивался, вскоре стало тепло, и в голубом, почти летнем небе радостно засияло солнце. Ласковый ветерок шевелил листья деревьев — тополей, клёнов и лип. Откуда-то, вероятно с пристани, несло свежей рыбой. Ах, до чего ж чудесной выдалась погодка — сухо, солнечно, но не жарко. Осень. Похоже, это здесь самое золотое время.
— Эй, сяо! — Баурджин подозвал мальчишку-водоноса. Вообще князь сначала подумал, как его позвать, а уж потом крикнул: «Сяо!» Помнил, что от рождения до четырёх лет ребёнок у ханьцев зовётся хуан — молокосос, потом, примерно до шестнадцати лет, сяо — малыш, с шестнадцати чжун — средний, ну, а с двадцати одного до шестидесяти дин — тягловый. А уж потом лао — старик. Водоносу явно ещё не было шестнадцати, значит, всё правильно — сяо.
— Хотите воды, господин? — Мальчишка ловко вытащил из лохмотьев деревянный стаканчик и, плеснув в него воды, с поклоном подал князю. — Пожалуйста, пейте. Это очень вкусная вода, господин, я специально хожу за ней в горы, к роднику.
Вода и в самом деле оказалась вкусной и холоднющей — аж заломило зубы.
— Благодарю. — Напившись, нойон, протянул парнишке мелкую монету с квадратной дырочкой посередине.
— Пейте на здоровье, уважаемый господин. — Смуглое лицо мальчишки озарилось широкой улыбкой. — Хотите ещё?
— А, пожалуй, — махнул рукой Баурджин. Что-то показалось ему странным в этом босоногом пареньке-водоносе. Вот только что?
— Прошу, господин.
Что? Вроде совсем обычный пацан. Обычный... Вот именно! Обычный... скажем, для какого-нибудь московского дворика, или для сибирской деревушки, или даже, скажем, для кочевья найманов или татар. Но только не для здешних мест! Глаза-то у пацана оказались серые, даже с зеленоватым отливом, и большие, вовсе не узкие щёлочки. И русые... нет, тёмно-русые волосы. И веснушки! Даже сейчас, осенью. Вполне европеоидного облика парень, можно сказать — земляк.
— Как тебя зовут, сяо?
— Дэн, господин. Некоторые называют меня — Дэн Веснушка.
— Ты не здешний, Дэн?
Парнишка покачал головой:
— Нет, я родился здесь. Только родителей своих не помню — я ведь подкидыш. Отец вроде был откуда-то из далёкого далека. Так говорила бабушка Лянь, которая меня выкормила и воспитала. Увы, и её третий год как нет в живых.
— Ты понимаешь какой-нибудь иной язык, кроме ханьского? — спросил Баурджин по-монгольски. Затем то же самое повторил на наречии меркитов, найманов, татар...
Паренёк недоумённо хлопал глазами. Ну да, откуда он может знать, он же родился и вырос здесь, в Ляояне, а мать свою не помнит. И всё же — земляк...
Баурджин неожиданно для себя улыбнулся — вот ведь, приятно на душе стало, словно вдруг увидел приятеля с того ещё, прежнего времени, из великой эпохи парашютных вышек, Осоавиахима, серебристых, рвущихся к небу планеров и авиеток.
— Говоришь, ты носишь воду с гор? А где здесь горы?
— Там. — Парнишка махнул в сторону городских стен, потом немного подумал и пояснил: — Там вообще-то не горы, сопки. Но высокие.
— И ты каждый день туда ходишь? — заинтересовался нойон.
— Да раза по два, а летом, в жаркие дни, — и все три. Все знают, самая лучшая в городе вода — у меня, Дэна Веснушки! — Пацан с гордостью посмотрел вокруг, словно бы ожидал, что немногочисленные уже прохожие с жаром кинутся подтверждать его слова.
— И что, стражники тебя пропускают? — с наигранным удивлением спросил Баурджин.
Гордости в серых глазах паренька стало ещё больше.
— Пропускают, а как же! Просто надо уметь договариваться.
— Ты, я вижу, умеешь?
— Ещё бы!
Вот так... Князь ещё не знал, какую выгоду для себя сможет извлечь из этой мимолётной встречи, но ничуточки не сомневался, что сможет. Паренёк-то шастает туда-сюда за Восточные ворота, и ни у кого из стражников это, похоже, не вызывает никаких подозрений. Здорово!
— Вот что, Веснушка, — оглянувшись по сторонам, — а вдруг где-то здесь поблизости шатается тот самый мерзкий старик с волосами-паклей? — Баурджин постарался придать своему лицу самое серьёзное выражение. — Твоя водица и в самом деле весьма вкусна. Но вот твой вид... Что, маловато покупателей?
— Нет, господин, — грустно качнул головой Дэн. — Не покупателей мало — товар уж больно дёшев.
— Ясно. Знаешь, я бы, наверное, покупал у тебя кувшин в день. Сможешь приносить?
— Конечно! — В глазах паренька словно сверкнули молнии. — Конечно, смогу, господин! А где вы живёте?
Баурджин назвал адрес, своё здешнее имя и тут же переспросил:
— Запомнил?
— Запомнил, господин Бао! У меня очень хорошая память.
— Рад за тебя. Ну что ж, завтра жду.
— Не извольте беспокоиться, любезнейший господин Бао!
Мальчишка поклонился и, усмотрев за кустами двоих поспешавших куда-то шэньши — потенциальных клиентов, весело поскакал за ними:
— Вода! Вкуснейшая водичка из горных родников!
Проводив его взглядом, нойон вспомнил вдруг, что совсем забыл спросить у парня, где здесь проживает старьёвщик Фэн. Ну, невелика беда, этот вопрос можно выяснить и у кого-нибудь другого, к примеру, вот у этого дина с деревянными вёдрами на смешном бамбуковом коромысле.
— Эй, человек!
Тягловый испуганно бросил вёдра и, подбежав, низко поклонился, как видно, приняв Баурджина за какое-нибудь немаленькое начальство:
— Слушаю вас, уважаемый господин.
— Где мне найти некоего Фэна, старьёвщика?
— Старьёвщика Фэна? — Тягловый задумался, вороша грязными пальцами спутанную чёрную шевелюру. — Так вон же его дом, прямо на углу.
Нойон посмотрел в указанную сторону и увидел невысокую, когда-то побелённую ограду:
— Так что, лавка у него тоже там?
— Да, господин, там и лавка. Так я пойду, господин?
— Иди, иди, дин.
— Благодарю, господин.
Подобрав вёдра, тягловый быстро скрылся из виду.

Лавка старьёвщика, занимавшая большую из двух комнат дома, была завалена грудами различного рода хлама, по крайней мере три четверти которого, по мнению Баурджина, было пригодно лишь на выброс или, в крайнем случае, для растопки печи. Ну кому, скажите пожалуйста, придёт в голову приобрести вот эти изношенные верёвочные туфли? Или это ведро без дна? Или кусок красного кирпича, валяющийся в груде какой-то ветоши? А старые засаленные халаты без рукавов — они-то кому нужны?
— Говорят, у вас иногда попадаются старинные книги? — без обиняков начал нойон, завидев сгорбленную фигуру старьёвщика — этакого седобородого старичка «божий одуванчик», вовсе даже не похожего на Плюшкина, а, наоборот, одетого очень прилично и с некоторым шиком — в добротный полотняный халат цвета бордо, подпоясанный белым шёлковым поясом с пышными большими кистями.
— Ну, что же вы молчите? — нетерпеливо поинтересовался князь. — Вы ведь — старьёвщик Фэн?
— Да, я старьёвщик, — наконец отозвался старик. — Вы спрашивали про старые книги? Какие вас интересуют?
Узкие глаза старьёвщика цепко осматривали посетителя.
— Ну, не знаю... — Нойон развёл руками. — Наверное, те, что не слишком дороги.
— Ну, — неожиданно улыбнулся старик, — как вы уже, наверное, заметили, ничего слишком дорогого у меня нет. А насчёт книг... Подождите-ка...
Старьёвщик скрылся в соседней комнате, оставив князя наедине с кучами хлама. Отсутствовал хозяин лавки недолго, но у Баурджина было такое чувство, что в той, другой комнате, кроме старика Фэна, находился кто-то ещё. И этот «кто-то» явно был из тех, от кого старьёвщик зависел, — подобострастная улыбка ещё не успела покинуть лицо старика, когда он вернулся обратно в лавку.
— Старинные книги, говорите? — Старик зачем-то оглянулся и перешёл на шёпот.
Только вот шёпот у него оказался какой-то слишком уж громкий — так шепчут в кинофильмах или в театре, чтоб было хорошо слышно публике. Интересно, где здесь публика? А там, в соседней комнате! Тогда ещё интереснее, что сейчас предложит старик?
— Я вижу, вы учёный человек... И не из этих, не из чжурчжэней, ведь верно?
— Да, я не чжурчжэнь, — бесстрастно согласился князь.
— И не ханец.
— Не ханец...
— Тогда осмелюсь предложить вам кое-что. — Старик неожиданно мерзко расхохотался и, наклонившись, выудил из груды тряпья несколько потрёпанных книжиц, уже порченных временем.
— Это — история великого государства Ляо! — нарочито громко пояснил старьёвщик. — Сдаётся мне, вы именно это и ищете, любезнейший господин.
— Ляо? — Баурджин презрительно скривился. — Я думал, вы предложите мне что-нибудь из эпохи правления Тан или уж, по крайней мере, — Пяти Династий. А Ляо? Ляо меня нисколечко не интересует, я ведь не из киданей, а тангут, дансян по-ханьски.
— Ну, как знаете, — разочарованно протянул старик. — Не хотите — не берите, больше-то пока всё равно ничего нет.
— Что ж, нет так нет...
— А насчёт Пяти Династий... Вы примерно представляете, сколько эти книги стоят? — Старьёвщик неожиданно улыбнулся. — И разве они могут быть у меня, нищего лавочника?
— Тогда прощайте. — Кивнув, князь направился к выходу.
Старьёвщик тут же бросился за ним и, нагнав у самой двери, громко прокричал:
— Счастливого пути, господин!
А затем, цепко ухватив посетителя за рукав, понизил голос до шёпота. До настоящего шёпота, не показного:
— Приходите завтра, мой господин, где-нибудь ближе к вечеру. Вас устроит Сун?
— Вполне.
— Вот и приходите. Обязательно приходите.
— Зайду.

Ага, значит, у старика всё ж таки есть Ляо! — на ходу рассуждал Баурджин. Это хорошо, хорошо, будет что понемножку дарить Елюю Люге... Если чёртов тысячник сам всё не купит! А ведь может купить, может. Интересно, кто ж там сейчас был, у старьёвщика? Какой-нибудь проверяющий-шэньши? Или — покровитель-нахлебник из числа местного преступного элемента, такие, как помнил князь, имелись в любом ханьском городе. Хотя нет. Если это был преступник — зачем старьёвщику столь демонстративно всучивать рукописи киданей? Значит, всё же шэньши. И — не из простых проверяющих. Постой, постой, что же, получается, старик Фэн — под колпаком у местных особистов? Те не доверяют киданям и берут на карандаш каждого, кто проявляет интерес к истории киданьского государства Ляо! Если так... если так, то надобно мягко предупредить об этом того же Елюя Люге. А что, если тысячник давно уже на заметке? Если за ним следят? Тогда, выходит, следят и за ним, Баурджином. Следят с той самой встречи у коммунальщика Лу Синя. Да-да, следят! Тот самый старик с волосами как пакля... Теперь ясно.
Баурджин непроизвольно оглянулся на ходу — не идёт ли кто-нибудь сзади. Нет, никого. Только гончар раскладывал свой нехитрый товар на небольшой площади, да там же какие-то угрюмые мужики сгружали с телеги сено. Мужики... Соглядатаи? Вряд ли... Скорее уж — вон тот мастеровой с лучковой пилою. Слишком уж беззаботен для мастерового. Ишь, посматривает по сторонам, насвистывает, якобы никуда не торопится. Ага, вот ещё один — по виду слуга с длинным свёртком на левом плече. В таком свёртке вполне может оказаться замаскировано копьё... или меч. А вот этот каменщик с мастерком! Откуда он взялся? И где здесь стройка?
Спокойно!
Баурджин быстро взял себя в руки, справедливо рассудив, что даже если за ним и следят, так он пока чист и никакой компры на себя никому не предоставил. Ну, подумаешь, был в гостях у Лу Синя — кстати, с подачи самого господина Цзяо Ли. Подумаешь, собирает старинные книги — здесь многие так делают. Так что на него есть? Да ничего! Просто следует и в дальнейшем действовать так же осторожно. Так он и действовал осторожно. А как же иначе, когда собственные слуги — Чен с Лэй уж точно — самые натуральные соглядатаи и есть!
Ещё немного поплутав по восточной части города, Баурджин махнул на всех соглядатаев рукой и неспешно направился в район Белого тигра — искать встречи с поэтом Юанем Чэ. Найти поэта, пожалуй, будет нетрудно, ведь его любимую харчевню — точнее, харчевни — князь знал ещё из разговоров с самим Юанем Чэ.
А потому и отыскал представителя местной пишущей братии довольно быстро, правда, не в обычной корчме, а в той, что располагалась в квартале Цветов и ив на первом этаже весёлого заведения тётушки И, попросту говоря — борделя.
Юань Чэ сидел за дальним от дверей столиком во главе небольшой компании и, подняв правую руку, что-то оживлённо декламировал, да так сверкал глазами, что Баурджина прямо оторопь взяла — ну вылитый Троцкий! И бородка клинышком в точности как у врага народа, и всклокоченная чёрная шевелюра, вот только очочков для полного сходства не хватало или пенсне, что уж там Троцкий носил, Баурджин не больно-то помнил.
— А, господин Бао! Вы ли это?! — увидев нарочно подобравшегося к самому столу нойона, обрадованно воскликнул поэт.
— Господин Юань Чэ?! — не менее радостно отозвался князь. — Ну надо же! Какая неожиданная встреча.
— Ага! — Поэт шутливо погрозил Баурджину пальцем. — Вы, по всему видать, решились-таки проверить, хороши ли девочки у тётушки И?
— Да вот, — простодушно развёл руками нойон. — Таки решился. Вы ж, кстати, сами их мне и расхваливали.
— Я?!
— Расхваливали, расхваливали, не отпирайтесь. Помните — у Лу Синя?
— Ах, ну да, ну да. Что же вы стоите, господин Бао? Присаживайтесь к нам, прошу.
Юань Чэ тряхнул своей козлиной бородкой и, усадив гостя за стол, обвёл взглядом остальную компанию.
— Прошу знакомиться, господа. Мой друг Бао Чжи, беженец из Си-Ся, купец и представитель торгового дома. Кстати — добрый знакомый нашего уважаемого градоначальника, господина Цзяо Ли. А это — господин шэньши Вэй Сихэй... господин шэньши Гао Хэлин... господин шэньши Лю Цзинцай... к большому сожалению, господина Лу Синя с нами сейчас нет — жена внезапно вернулась из Южной столицы.
Как понял Баурджин, за столом собрались чиновники городской администрации. Собрались, чтобы выпить вина, развеяться, устроив, так сказать, «мальчишник». Где были при том их жёны, князь не спрашивал, считая данный вопрос в столь благородном собрании неуместным. Наоборот, заказал за свой счёт вина и по мере сил поддерживал шутливый разговор, крутившийся вокруг падших женщин, крупной партии вина и некоего следователя Ба Дуня, недавно попавшегося на какой-то коммерческой комбинации, вовсе не полезной органам городского дознания, но сулившей немалые прибыли лично Ба Дуню, которого все собравшиеся, смеясь, называли «бедолагой» и гадали — выкрутится он или «попадёт под метлу»?
Когда закончилось вино, князь оглянулся — подозвать служку. Чёрт! Показалось, будто за витыми колоннами у входа промелькнул тот проклятый старик с волосами-паклей! Нет, ну это точно — показалось! А впрочем...
— Я сейчас...
Выскочив из-за стола, Баурджин проворно бросился к выходу, огляделся. По небольшой площади, освещённой разноцветными бумажными фонариками, не торопясь прогуливались люди, в основном молодёжь. Шутили, спорили, смеялись. Никакого старика здесь и в помине не было!
Почесав голову, нойон направился обратно в харчевню и у самых колонн вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Обернулся... Кто-то из гулявших поспешно отвёл глаза. Кажется, во-он тот молодой человек в травянисто-зелёном халате... нет, не он, другой — в круглой шляпе... Тьфу ты... Скорее всего, опять показалось. Хотя, конечно, князь вполне мог привлечь к себе внимание, выскочив на площадь, словно чёрт из табакерки.
— Почудилось, увидел знакомого, — усевшись обратно за стол, пояснил Баурджин. — О, да тут у вас гости!
И в самом деле, пока нойон бегал, число сидевших за столиком людей увеличилось вдвое... даже больше чем вдвое, — за счёт красивых молодых девушек в одинаковых красных халатах. Ну, ясно — наконец-то вступил в дело персонал весёлого заведения тётушки И. Кое-кто из чиновников уже поднимался на второй этаж под руку с понравившейся девицей, ушёл и Юань Чэ, на прощанье шепнув князю, чтоб расплачивался, как сумеет договориться. Слава богу, хоть эти девицы не чьё-нибудь навязчивое угощенье, не нужно потом думать — кому должен.
— Меня зовут Си Янь, господин.
— Идём, — улыбнулся нойон.
В конце концов, он был всего лишь мужчиной, довольно долго лишённым женской ласки, и не стал противиться натуре. Честно сказать, не очень-то и хотелось противиться, да и выглядело бы это довольно-таки подозрительно. Отказался от услуг жрицы платной любви? Ха! А зачем тогда вообще приходить в бордель?
— Вы у нас первый раз, господин? Позвольте вас проводить. Вон туда, по лестнице.
Девушка прошла чуть вперёд, и князь направился за ней, украдкой бросая взгляды по сторонам: а вдруг — тьфу-тьфу-тьфу — опять покажется тот назойливый мерзкий старик? Нет, похоже, в этом заведении Баурджин никого не интересовал, исключая, естественно, обслуживающий персонал в лице прелестницы Си Янь. Да, она вообще, кажется, довольно мила.
— Сюда господин, налево.
Узкий коридор, дрожащее зеленоватое пламя светильников, мягкая, заглушающая звук шагов циновка. Н-да-а, недешёвое заведение. Интересно, какую цену заломит эта Си Янь? А денег, между прочим... В общем, экономить надо.
— Пришли, господин.
Легко, без всякого скрипа, отъехала в сторону обтянутая желтоватой полупрозрачной бумагой дверная рама, и оба — Баурджин и Си Янь — очутились в небольшой, уютно обставленной комнатке с обитыми зелёным шёлком стенами и большим ложем на низких деревянных ножках, вырезанных в виде тигриных лап. Кроме ложа, в комнатке имелся небольшой столик с серебряным кувшином, двумя бокалами тонкого тёмно-синего стекла и лёгкой закуской на большом фарфоровом блюде. Пол покрывал узорчатый ковёр с длинным ворсом, в углу, на золочёной треноге, неярко горел светильник, а проходивший вдоль наружной стены кан был покрыт циновкой, вышитой серебряной нитью.
— Вам не холодно, господин? — обернулась девушка.
Баурджин пожал плечами:
— Да, пожалуй, нет. Скорее даже жарко.
И впрямь, в комнате было душновато — жарко горел светильник, да и от кана шло ощутимое тепло.
Нагнувшись, Си Янь закрыла заслонку и, присев на край ложа, налила в бокалы вино:
— Выпьем, мой господин!
Князь не стал спорить:
— Выпьем, Си Янь.
Вино оказалось красным, великолепным и неуловимо терпким на вкус.
— Это сунское вино, господин, — понимающе улыбнулась девушка. — С юга.
— Ну, ясно — с юга, — кивнул Баурджин и, вскинув глаз на собеседницу, усмехнулся. — Что ты всё заладила, Си Янь, — «господин да господин», называй меня просто — Бао. А то, понимаешь, сидим, как буржуи какие!
— Госп... господин Бао — нездешний? Ой! — Девушка вдруг сконфузилась. — Прошу извинить за бестактный вопрос, это ведь не моё дело — откуда вы?
— Я из Си-Ся, — рассмеялся князь. — Чего тут скрывать? Все знают. Еле спасся от гнусных дикарей-монголов. Хорошо, хоть здесь, в Восточной столице, меня не оставляет своим покровительством один влиятельнейший чиновник — господин Цзяо Ли.
— Вы знаете Цзяо Ли? — удивлённо воскликнула Си Янь.
— Он спас меня во время бегства, — на полном серьёзе поведал нойон. — Поистине, храбрый и великодушный человек этот Цзяо Ли! Выпьем-ка за его здоровье.
— Вы первый... — Си Янь задумалась, поставив бокал на стол. — Вы первый, кто столь лестно отзывается о господине Цзяо. Обычно его все ругают — ну, это ни для кого не секрет, кто когда хвалит градоначальников?
— Ты совершенно права, дражайшая Си Янь!
— Что-то вы кажетесь мне слишком напряжённым, господин Бао. Ложитесь, я сделаю вам массаж. Позвольте помочь раздеться...
Улыбнувшись, Си Янь умело развязала пояс. Секунда — и князь оказался раздет.
— Ложитесь, мой господин.
Баурджин послушно улёгся на ложе и ощутил кожей спины нежные прикосновения девичьих рук. Си Янь оказалась мастерицей в своём деле: она то щипала кожу нойона, то гладила, а то — колотила, словно в бубен. От всего этого — от приглушённого зеленоватого света, от мягкого ложа, от выпитого вина и лёгких прикосновений девушки Баурджину стало вдруг так спокойно, что он и думать забыл обо всех проблемах — и о деньгах, и о посланце, и даже о противном старике с волосами-паклей.
— Вам хорошо, мой господин?
— О, да...
— Теперь перевернитесь на спину...
Обнажённая Си Янь показалась нойону ещё краше! Да она и была настоящей красавицей — длинноногая, с плоским животом и тугой грудью, с глазами, сияющими отражённым зеленоватым светом.
Подняв вверх руки, девушка грациозно вытащила заколку, и чёрные волосы её, ничем больше не сдерживаемые, водопадом хлынули на плечи и грудь.
— Вы знаете, что такое «волшебная флейта», господин Бао?
Баурджин непроизвольно поморщился — «волшебная флейта» в его памяти была прочно связана с, не к ночи будь помянутой, шпионкой Мэй Цзы, из лап которой он тогда едва вырвался.
— Вам не нравится? — чутко отреагировала Си Янь.
— Нравится. Делай.
И Баурджин с головой провалился в пучину удовольствий, весьма предосудительных удовольствий, если посмотреть на них глазами бывшего генерала несокрушимой Советской армии. Да, весьма предосудительных, но оттого ещё более щекочущих, желанных...
После «волшебной флейты» и бокала вина была «всадница», затем — «серебряный лотос», а потом... а потом чего только не было.
— Ты просто волшебница, Си Янь! — ласково погладив девушку по плечу, прошептал князь.
— Рада, что вам понравилось. Вы позволите, я принесу ещё вина?
— Да, конечно...
Баурджин блаженно растянулся на ложе... и вдруг услыхал в коридоре какой-то приглушённый шум. И даже показалось, что кто-то вскрикнул. Женщина! Си Янь?
Накинув халат, князь выскочил в коридор.
И вовремя!
Двое низкорослых мужчин в чёрных халатах схватили Си Янь и пытались вытащить её на улицу через открытое в торце коридора окно, точнее — затянутую бумагой стену.
— Ну, ну, не сопротивляйся, сучка, — злобно шептал один. — А будешь кричать — попорчу личико, и кому ты тогда будешь нужна?
Не говоря ни слова, Баурджин с разбега впечатал одному из налётчиков кулаком в скулу, да так, что бедняга со стоном отлетел в сторону. Второй в тот же момент встрепенулся, выставив вперёд кинжал, — нойон пнул его между ног и, схватив в охапку, выбросил на улицу, куда, несколько оклемавшись, уже подался другой.
— Мы ещё встретимся! — снаружи послышались угрозы.
Баурджин лишь усмехнулся — сявки! Обернулся к Си Янь:
— Ты как?
— Мне было страшно, господин, — отдышавшись, призналась та. — Спасибо, что выручили.
— Кто эти люди?
Честно сказать, Баурджин был удивлён подобной наглостью. Ворваться вечером в фешенебельный публичный дом, хозяйка которого наверняка имела все необходимые связи, — это перебор.
Си Янь повела плечом:
— Я вижу их в первый раз, господин. Мне страшно! Надо обязательно рассказать хозяйке!
— Потом расскажешь. Идём! — Обняв трясущуюся девушку за плечи, нойон увёл её в комнату и, усадив на ложе, плеснул в бокалы остатки вина.
— Мне кажется, ты хорошая девушка, Си Янь, — негромко произнёс Баурджин. — И мне бы не хотелось, чтобы с тобой произошло что-нибудь неприятное. Думаешь, стоит рассказывать обо всём хозяйке?
— Госпожа И обязательно накажет меня. — Девушка тяжело вздохнула. — Ведь это я виновата — раскрыла окно в торце, хотела проветрить... Они ворвались так внезапно, будто только того и ждали.
— Как они залезли? Ведь здесь довольно высоко.
— Прыгнули на шестах.
— На шестах? Ну, циркачи! Акробаты недорезанные...
— Они обещали вернуться. — Си Янь совсем посмурнела. — Всё же лучше рассказать обо всём госпоже.
Баурджин махнул рукой:
— Не нужно. Я сам расскажу. Скажу, это я открыл окно из-за духоты.
— О, господин! — Си Янь бросилась на колени, по лицу её градом катились слёзы. — Вы так благородны и великодушны.
— Не стоит благодарить. — Поднявшись на ноги, князь быстро оделся и, вытащив из поясной сумы связку монет, тихонько положил их на стол. — Это тебе. Ну, встань же с колен...
— Приходите ещё, господин!
— Обязательно.
— Буду ждать.
Си Янь улыбнулась и, утерев слёзы, проводила нойона вниз, в харчевню, где за тем же столиком уже снова сидел поэт Юань Чэ в компании кого-то из шэньши, кажется Лю Цзинцая.
— А, вот и наш купец! — завидев Баурджина, радостно воскликнул поэт. — Ну как, понравилась девушка?
— Божественно! — присаживаясь, не стал отпираться князь.
— В следующий раз попробуй сразу двух или трёх. Некоторые берут ещё и мальчиков.
Ну уж, с мальчиками — это явный перебор, подумал нойон, но вслух ничего говорить не стал, а лишь улыбнулся и посмотрел сквозь раздвинутые двери на улицу, освещённую разноцветными фонариками и жёлтыми звёздами.
— Ещё не так уж и поздно, дружище, — перехватив его взгляд, хохотнул Юань Чэ. — Кстати, у меня есть паланкин — я обязательно одолжу его вам, ведь вы живёте неблизко.
Баурджин замахал руками:
— Право, не стоит!
— Нет, нет, нет! Ничего и слышать не хочу, уважаемый Бао! Потом, случись что с вами, до конца дней своих буду себя корить. Вы этого хотите, Бао?
— Ну что ж. — Нойон всё же дал себя уговорить, тем более что в паланкине можно было спокойно побеседовать с Юань Чэ с глазу на глаз, без лишних ушей.
— Тогда — едем! — тут же распорядился поэт. — Прощай, Лю, завтра увидимся. Привет остальным.
— Удачной дороги, — улыбнулся шэньши и, посмотрев на Баурджина, добавил: — Был рад познакомиться.
— Взаимно, господин Лю!

Паланкин поэта — большие носилки с пологом из зелёного, расшитого золотистыми драконами шёлка — имел вид не богатый, но и не бедный. Не «ЗиМ», но и не «четыреста первый» «москвич», скажем так — «победа». Как раз то, что и требуется истинному служителю муз.
Двое носильщиков — мускулистые, голые по пояс парни, сидевшие на корточках близ носилок, — при виде хозяина проворно вскочили на ноги.
— Прошу! — Юань Чэ гостеприимно откинул полог.
Поблагодарив, Баурджин с удобством расположился на мягких подушках.
— Домой! Только не слишком быстро, — усаживаясь напротив, громко распорядился поэт и тут же пожаловался на носильщиков: — Плачу этим бездельникам столько, сколько ушло бы на содержание пары добрых лошадей. Правда, на лошадях здесь не везде проедешь... к императорскому дворцу, например, запрещено.
Князь кивнул:
— Понятно. И часто вы бываете во дворце, Юань?
— Когда приезжает император, — просто ответил поэт. — Видите ли, он заказал мне две оды. И заплатил весьма щедро.
— Счастье для подданных — иметь такого властителя!
— Поистине счастье.
Дюжие носильщики несли паланкин умело и плавно, и Баурджин вынужден был признать, что и сам бы не отказался заиметь подобное средство передвижения. А что — удобно и не трясёт. Что же касается так называемой эксплуатации человека человеком, то вряд ли эти здоровяки-носильщики слишком уж утруждались — чай, не камни на каменоломне таскали, да и больше отдыхали, чем работали. Доставили хозяина куда надо, и сиди отдыхай, точи лясы. Как пояснил поэт, устроиться носильщиком паланкина считалось среди простого народа большой удачей, можно сказать, подарком судьбы.
Баурджин быстро придумал, с чего начать разговор — уж конечно, никак не сразу с Елюя Люге. Нет, с другого.
— Сегодня на нас напали разбойники! Представьте, Юань, — прямо в коридоре заведения тётушки И! Запрыгнули на второй этаж, напугали несчастную девушку. Пришлось их выкинуть.
— Вон оно что! — Поэт явно встревожился. — Значит, они и сюда добрались. Совсем обнаглели.
— Вижу, сии лиходеи вам хорошо знакомы? — удивился князь.
Хозяин паланкина потёр переносицу:
— Не то чтобы знакомы... Но я про них много чего слыхал. Странно, что вы не слышали. Ах да, вы ж чужестранец. Прошу извинить, сейчас поясню. В общем, это такая банда — «красные шесты»...
— Почему красные?
— Потому что шесты у них — красные. Говорят, что — от крови жертв, но, думаю, — врут. Эти разбойники с помощью своих шестов ловко запрыгивают на верхние этажи богатых домов, дворцов, пагод — ну, а дальше что им в руки попало, то пропало.
— Ну, это ясно... О, боги! Ведь забыл, забыл предупредить о нападении тётушку И. А ведь обещал!
— Ничего, я скажу слугам — сбегают предупредят, — засмеялся Юань Чэ. — Там, за столом, вы, кажется, говорили про какую-то старинную книгу?
— Да, недавно приобрёл, — тоном беспросветного простака-провинциала произнёс Баурджин. — Думал — эпохи Пяти Династий, а оказалось — киданьская.
— Киданьская? — Не выдержав, поэт весело рассмеялся. — Здорово же вас нагрели, дружище! Смею вас уверить, киданьские книги — не такие уж и старинные. Кстати, сколько вы заплатили?
— Связку монет.
— Связку цяней... Полную?
— Увы, полную.
— Ай-ай-ай! — Юань Чэ участливо поцокал языком. — Не знаю даже, как вас и утешить. Постойте-ка! — Широкое лицо его вдруг озарилось улыбкой. — Вы вот что... Вы давайте-ка, подарите эту книгу нашему общему знакомому тысячнику Елюю Люге!
— Елюю Люге? — Баурджин сделал вид, что напряжённо вспоминает, о ком же это вдруг зашла речь.
— Ну, такой красивый мужчина с лихо закрученными усами, кидань, мы с ним сидели в гостях у Лу Синя-шэньши.
— А! — Князь стукнул себя по лбу. — Кажется, вспомнил. Так он — кидань?
— Именно! И знаете, из тех, кто кичится своей бывшей империей — Ляо. Ещё повезло, что Елюй Люге — тысячник в дальней крепости, жил бы здесь — давно попал бы под особое наблюдение. Чжурчжэни не очень-то любят киданей, точнее сказать — наоборот! — Поэт снова погрозил пальцем и пьяно захихикал.
Баурджин еле сдерживал радость. Вот как всё хорошо складывается — теперь можно безо всякой опаски встретиться с Елюем Люге и, если что, сослаться на совет Юань Чэ, поэта.
— Знаете что, Бао? А давайте-ка песню запоём, а?
— Песню?
— Угу... Да так запоём, чтоб... чтоб в Южной столице — и то слышно было. И-и-и-и...
Юань Чэ пьяно взмахнул рукой и, повалившись на подушки, громко захрапел.
— Эге, да вы, батенька, совсем надрались, — покачал головой Баурджин. — Однако, наверное, скоро приедем.
Откинув нетерпеливым жестом полог, князь выглянул из паланкина, всматриваясь в тёмную пелену опустившейся на город ночи. Было тепло и влажно, звёзды на небе спрятались за чёрными тучами, и уже начинал накрапывать дождик. Быстро же изменилась погода. Ну, оно и понятно — осень. Та самая, что лучше трёх вёсен, — Баурджин улыбнулся, вспомнив монгольскую поговорку, и вдруг пристально впился взглядом во тьму. Луч дрожащего света, вырывавшийся из неплотно прикрытой двери какой-то корчмы, выхватил из темноты две низкорослые фигуры, явно бежавшие за носилками. Неужели — те самые?! Как их? «Красные шесты»! Нет, не может быть... Неужто они настолько мстительны, что... Или это какие-нибудь другие лиходеи, прельстившиеся богатым паланкином?
— Приехали, господин!
Носильщики остановились и плавно опустили носилки.
— А, что? — проснувшись, захлопал глазами поэт.— Ах, приехали. Это хорошо, что приехали, это очень хорошо... Вот что, парни! Теперь доставьте домой моего друга господина Бао — и до полудня свободны.
— Можем мы зайти в корчму, господин? — тут же поинтересовался один из носильщиков.
— Можете. — Юань Чэ милостиво кивнул. — Только сперва доставьте.
— Будет исполнено, хозяин! — разом гаркнули парни. — Куда везти господина?
— В квартал Синего дракона, — быстро пояснил Баурджин. — Рядом с домом каллиграфа Пу Линя, недалеко от Восточного рынка.
— Не извольте беспокоиться, довезём, господин!
Простившись с поэтом, нойон развалился на подушках и вскоре заснул под мерное покачивание носилок. Разбудили его холодные капли — полог всё ж таки быстро промок — и ругань носильщиков. Баурджин прислушался.
— Восточный рынок — там! — говорил один из парней. — Во-он за той пагодой.
— Да нет, не за пагодой, а совсем в другой стороне, ближе к стене.
Ага... Похоже, заблудились.
— Ребята, а ну-ка, опустите носилки, — выглянув, попросил князь. — Сейчас сам посмотрю.
Выбравшись из паланкина, он осмотрелся — всё так же моросил дождь, нудный, но, слава богу, тёплый, кое-где в разрывах туч сверкали желтизной звёзды. Вот на миг показалась и луна, вернее, её кусочек. Тускло-серебристых лучей ночного светила оказалось вполне достаточно для того, чтобы Баурджин смог разглядеть на углу дом своего соседа, каллиграфа Пу Линя. Ну да, это именно его дом, вон и крыша, и вишня рядом с оградой.
— Всё, приехали, парни, спасибо, — поблагодарил Баурджин. — Вон мой дом, рядом.
— Рады стараться, господин! — совсем по-армейски отозвались носильщики и, вмиг подхватив паланкин, скрылись в дождевой мгле.
А нойон с улыбкой направился к дому. Правда, не дошёл...
Каким-то шестым чувством, краем глаза Баурджин заметил метнувшиеся к нему тени с длинными копьями... Не с копьями, нет, — с шестами!
Ввух!!!
Кончик шеста со свистом пронёсся над его головою. Баурджин едва успел присесть, если б чуть-чуть промедлил, то...
Ввух!!!
Ещё удар... Ещё!
Что делать? Нападавших — двое. Те самые, низкорослые. Проследили! Хорошо хоть, темно. Хотя нет — предательская луна появилась вдруг в небе во всей своей подлой красе. Разбойники выставили вперёд шесты... оп! Перехватили их неуловимым движением... и ещё, и ещё... так, что шесты закружились, словно вертолётные лопасти, — ой, как ловко с ними управлялись низкорослые лиходеи!
Ввух!!! Ввух!!!
Ну точно вертолёты!
Попадёт таким пропеллером по шее — мало не покажется. Да и не только по шее. Жаль, нет с собой сабли, не положено горожанам с саблями на боку шастать, только кинжал имеется... Ага...
Издав жуткий крик, Баурджин вдруг растянулся в луже.
— Готов! — торжествующе вскрякнул один из врагов.
— Иди проверь его, Цюй, — приказал второй. — Если нужно — добей.
— Сам знаю.
У самой лужи послышались по-кошачьему мягкие шаги... Опаньки! Наклонился... Баурджин резко вонзил кинжал в грудь лиходея, почувствовал, как потекла между пальцами липкая горячая кровь. Разбойник даже не дёрнулся — столь профессионально и хладнокровно был нанесён удар.
— Что ты там возишься, Цюй? — нетерпеливо закричал второй.
Выдернув клинок, Баурджин отпихнул мёртвое тело и, резко вскочив на ноги, метнул кинжал в оставшегося врага. Попал бы... если бы не шест, коим ловко воспользовался бандюга! Лишь чуть шевельнулся кончик — и отбитый кинжал улетел бог весь куда. А Баурджин остался безоружным.
— Чего ты хочешь, парень? — быстро спросил нойон. — Деньги? Имущество? Или, может, ты меня с кем-то спутал?
— Я возьму твою жизнь, — поигрывая шестом, ухмыльнулся враг. — Ибо всякий, вставший на пути «красных шестов», должен умереть.
— Ах, вот как... — Баурджин намеренно втягивал разбойника в разговор.
Пусть он сделает хотя бы шагов пять, а лучше шесть, подойдёт ближе, и можно будет ухватить этот проклятый шест, а уж тогда посмотрим — кто кого! Ну иди, иди же...
— Видишь ли, я не здешний и никогда не слышал о «красных шестах». Даже не знаю, из-за чего умирать.
— Тебе незачем знать!
— Как это — незачем?! Ну, ещё пару шагов...
Князь и сам напрягся, приготавливаясь к рывку.
Лиходей поднял шест...
И вдруг!
Словно молния, пронеслась выпрыгнувшая из темноты фигура. Где у неё руки, где ноги, было не разобрать — одна сплошная мельница, куда там вертолётным крыльям.
Хэк! Хэк! Хэк!
Баурджин даже не понял, что, собственно, произошло, — настолько всё быстро было.
Хэк!
Разлетелся на несколько частей переломанный шест.
Хэк!
Схватившись за живот, скрючился разбойник... Нет, вот разогнулся, прыгнул, выставив перед собой руки, словно гусиные клювы...
Хэк! Хэк! Хэк!
Целая череда стремительных, неуловимых ударов — словно сошлись меж собою две мельницы... Прыжок... Удар... Прыжок...
Уах! Ногой в переносицу!
Бедняга лиходей, сегодня явно не твой день... Однако.
— Вы не ранены, мой господин? — Мельница наконец остановилась.
Баурджин удивлённо вскинул брови:
— Лэй? Ты как здесь очутилась?
— Услышала крики. Я не спала — дожидалась вашего возвращения. Никогда не прощу себе, что отпустила вас одного.
— Много говоришь, девушка! Знай, я не терплю, когда не подчиняются моим приказам. Сказано тебе — сидеть дома, будешь сидеть. Ясно?
— Ясно, мой господин, — огорчённо отозвалась девушка.
Вид у неё был такой обиженный — вот-вот заплачет, что Баурджин привлёк Лэй к себе и ласково погладил по плечу:
— Ну, не расстраивайся, всё же хочу тебя поблагодарить — ты появилась вовремя. Не знаю, что бы без тебя и делал.
— О, господин!
Улыбнувшись, девчонка наклонилась и, подобрав с земли обломок шеста, вздрогнула.
— «Красные шесты»! — с ужасом прошептала она. — Так вот это кто! Господин, мы должны немедленно убрать трупы, а обломки шестов — сжечь.
— Сжечь — сожжём. — Баурджин негромко засмеялся. — А вот с трупами, боюсь, будет проблема. Куда ж мы их уберём?
— Я знаю здесь недалеко общественную уборную, — задумчиво протянула Лэй. — Может, туда?
— Но выгребные ямы регулярно чистят! Найдут!
— Не так уж и регулярно, мой господин. А и найдут — так к тому времени их вряд ли кто опознает.
— Тоже верно. А ты умная девушка, Лэй.
— Приятно слушать ваши слова, господин. И вообще...
Что «вообще», Баурджин не дослушал, а, наклонившись, махнул рукой — пора.
Общественная уборная находилась примерно в двух кварталах от места схватки, у Восточного рынка, ничуть не выдавая себя отвратительным запахом нечистот — всё перебивал терпкий аромат лаванды.
— Смотрители жгут благовония, — прошептала Лэй.
Смотрители?
Князь опустил труп наземь:
— Интересно, сколько их здесь?
— Не знаю. Но ведь можно сходить проверить.
— Ага, чтоб они нас запомнили. Хотя... — Баурджин пристально всмотрелся в темноту.— Какая разница? Несём. Нет, подожди... Вот что, сможешь отвлечь смотрителя?
— Постараюсь.
— Стараться не надо — просто отвлеки.
Девчонка кивнула:
— Сделаю как велишь, господин.
Дождь усилился, и потоки влаги быстро намочили одежду, да так, что хоть выжимай. Впрочем, ни нойон, ни его служанка-охранница не обращали на это никакого внимания — не та была ситуация.
Уборная — солидное кирпичное здание под коричневой черепичной крышей — освещалась небольшим фонарём со вставленной внутрь свечой, скорее всего не восковой, а, судя по копоти, сальной. Под длинным козырьком крыши, меж витыми колоннами входа на низенькой лавочке сидел длиннобородый старик-смотритель. Даже не сидел, а спал, согнувшись и положив голову на согнутые в локтях руки. Довольно-таки неудобная поза, надо сказать, впрочем, старик был к ней привычен. Спал себе, спал, однако тут же проснулся, едва поблизости раздались осторожные шаги Лэй.
— Дедушка, дедушка! — подойдя ближе, жалобным голоском попросила девчонка. — Не проводите ли вы меня до дому, мне одной страшно!
— До дому?! — Старик тряхнул бородой. — Вот девчонка! Ты откуда взялась?
— Была в гостях, да заболталась с подружками, и вот...
— Что ж они не послали с тобой слуг?
— Это очень бедный дом.
— Хм, бедный... Ты сама-то далеко ли живёшь?
— Да не очень. У харчевни, той, что у рынка. Ну, там ещё на вывеске рыбина нарисована... в смысле написана...
— А, «Синяя рыбка», — воодушевился смотритель. — Знаю такую. Пойдём, уж так и быть, провожу, заодно и в «Рыбку» зайду, выпью стаканчик.
— Ой, как славно, дедушка! А на стаканчик я вам денежку дам, не сомневайтесь.
— Ну, пошли, пошли, — услыхав про денежку, оживлённо засуетился старик. — Тоже мне — внучка.
Так они и зашагали по улице, чуть ли не под ручку, весело переговариваясь. Дождавшись, когда парочка свернёт за угол, Баурджин подхватил под мышки труп и проворно потащил его в уборную. Да, здание общественного туалета производило впечатление. И внутри было неплохо — чисто, аккуратно, даже светильник горит! Вот это уборная, целый дворец, не то что... гм-гм... кое-где у нас порой... А интересно, зачем светильник-то? Кому тут приспичит в ночное время? Тем более стража никого ночью не пропускает. Хотя нет, стража шуршит, когда император в городе, а так, да особенно в будний день, — кинь денежку да иди кто хочешь.
Затянув труп к каменным стульчакам, Баурджин вдруг с ужасом сообразил, что в дырку мертвяк ну никак не пролезет. Чёрт! И стоило тащить, спрашивается? Бросили бы себе обоих на улице, да и дьявол с ними, поди узнай — кто. Так нет, послушал перестраховщицу-девку: ой, «красные шесты», «красные шесты»... Подумаешь! «Красные шесты» — не «красные дьяволята». И всё же...
Нагнувшись, князь внимательно осмотрел плиту. Ага! Ну точно. Она не была прикреплена, а сдвигалась!
Сесть, поднатужиться, и... опа! Фу, ну и запах. Впрочем, не до брезгливости. Хорошо хоть яма глубокая. И-и — раз...
Приподняв труп, Баурджин ловко спровадил его в выгребную яму и, не теряя времени, побежал за следующим. Убрал и его, лихо, почти уже привычно — лишь глухо чавкнула внизу гнусная жижа. Сплюнув, поставил на место плиту — тяжеленную, на пять посадочных мест. Ну, кажется, всё. Интересно, где сейчас Лэй?
— Я здесь, господин! — заглянув внутрь, отозвалась девушка.
Князь вздрогнул:
— Ты что, мысли читаешь? Где смотритель?
— В харчевне.
— Уходим.
Выйдя на улицу, Баурджин непроизвольно подставил руки под тонкие струи дождя. Видел — то же самое сделала и Лэй. Тоже ещё, чистоплюйка!
— Надо подобрать обломки шеста, — негромко напомнила девушка.
Нойон кивнул:
— Подбери.
Лэй шмыгнула в сторону и тут же вернулась, держа в руках обломки.
— То-то радость старому Лао, — пошутил Баурджин. — Завтра не нужно будет покупать дров.
— Ага, — радостно согласилась девчонка.
— Ты чего такая весёлая?
— Просто... — Лэй замялась. — Просто мне хорошо. Хорошо идти рядом с вами, мой господин. Так и шла бы всю жизнь.
Ну вот, мысленно присвистнул нойон, только этого не хватало.
Показался приметный дом Пу Линя, за ним — сарай, ограда, а уж там и ставшее почти родным жилище.
Забежав вперёд, Лэй почтительно распахнула ворота и, бросив во дворе обломки, сдвинула в сторону входную дверь — обтянутую бумагой раму.
— Думаю, все уже спят, господин.
— Хорошо.
— Не стоит их будить.
— И это верно.
Стараясь не шуметь, они прошли в дом. В гостиной нежарко горел очаг, рядом стоял котелок с каким-то варевом. Наклонившись, Баурджин снял крышку — пахло вкусно!
— Поедим? — Он обернулся.
— Да, конечно, — обрадованно кивнула Лэй. — Я буду прислуживать вам за столом, господин.
— Нет уж, девица, — ухмыльнулся князь. — Садись за стол рядом!
— Но это же невозможно! Вы — господин, а я — служанка.
— Молчать! — Баурджин пристукнул ладонью по столу. — Ишь, развела тут контрреволюционную агитацию. Господин, служанка... Какая, к чертям, разница? Садись, я сказал. Впрочем, нет, сначала переоденься. Постой, ты что, ночуешь в одной комнате с Ченом?
— И с Лао, мой господин. А как может быть иначе, ведь это же комната слуг?
— М-да-а-а. — Баурджин покачал головой. — Придётся пожертвовать кладовкой.
— Господин...
— Да?
— Сначала я помогу переодеться вам!
— Вот уж спасибо, обойдусь как-нибудь. Вон, кстати, тут и мой второй халат сушится.
Нойон потянулся к висевшему у очага халату.
— Вам точно не нужна моя помощь?
— Поди прочь!
— Господин...
— Я кому сказал?!
— Господин, я хотела кое-что доложить. И раньше бы должна была, да забыла...
— Потом доложишь! — твёрдо заявил князь. — Сначала переоденься и поешь.
— Господин, у меня нет второго халата.
— О, горе-то! Ну, так возьми что-нибудь. Какое-нибудь полотенце, покрывало, да что там, нет, что ли, ничего подходящего?
— Поняла, господин.
Девчонка кошкой метнулась в комнату слуг и выскользнула оттуда уже голой, на ходу заворачиваясь в покрывало.
— Потом повесишь свою одежду над очагом, — улыбнулся Баурджин. — Пусть просохнет.
— Вы так великодушны, мой го...
— Ладно славословить — ешь!
Сваренный стариком Лао суп оказался чудесным — какая-то лапша, кусочки мяса и приправы, приправы, приправы. Господин и служанка и не заметили, как слопали весь котелок. А уж как слопали, Баурджин потянулся к кувшину с вином, кажется, в нём ещё что-то булькало.
— Подай-ка кружки, Лэй. Ну, за то, чтобы всё! О наших сегодняшних приключениях никому ни слова, поняла?
— Поняла, господин.
— Да... — Баурджин сытно рыгнул. — Про что ты там хотела доложить?
— Ой! — Лэй совсем по-детски сконфузилась. — Совсем забыла! Накажите меня, господин, я того заслуживаю.
— Брось чепуху молоть, говори дело!
— Так я и говорю, господин. Вечером Чен с Лао ходили к колодцу за водой, а я оставалась охранять дом, и вот...
— Ну, ну? — Нойон подбодрил служанку.
— Возле самого нашего дома сшивался один подозрительный тип, господин!
— Вот как?! Что за тип?
— Мало того, он ещё и осмелился заглянуть во двор и...
— Да что ты тянешь кота за хвост, Лэй? Что — «и»?
— И я его схватила, мой господин. Просто тихонько стукнула по голове да связала.
— Тихонько стукнула, говоришь? — Баурджин расхохотался. — Не завидую я этому типу. Так где он?
— В сарае, мой господин.
— И что же тогда мы тут сидим? Бери свечу, идём, посмотрим.
Они вышли во двор — всё так же моросил дождь, но видно было, что на востоке небо уже очистилось и теперь голубело предвестьем восхода. Наверное, и завтра денёк выдастся погожий, солнечный.
Забежав вперёд, Лэй — уже успевшая натянуть свой мокрый халат — отворила скрипучую дверь сарая:
— Вот он, господин. За дровами.
— Вижу. Иди в дом, дальше я сам разберусь.
Баурджин присел на корточки напротив лежащего на спине человека, взял у девчонки свечу... Господи! Христородица!
На него злобно смотрел тот самый противный старик с волосами-паклей! Не просто смотрел, но и мычал, словно что-то пытался сказать. Ну конечно — пытался, как бы он мог произнести хоть слово, коли во рту торчал скрученный из верёвок кляп? Молодец девочка, надёжно спеленала.
Протянув руку, Баурджин рывком вытащил кляп изо рта мерзкого старика и грозно приказал:
— Говори!
Старик сверкнул глазами и, ухмыльнувшись, спросил:
— Сонин ую байна уу? Какие новости?
Спросил по-монгольски!
Нет, не послышалось! А эти волосы-пакля... Князь рывком сорвал с головы старика парик...
— Рад тебя видеть, нойон!
— Игдорж!!! Игдорж Собака! — Баурджин так и сел на землю: — Ты как здесь?
— Расскажу... — Игдорж сморщился. — Ух голова же болит, аж раскалывается. Шустрая у тебя девчонка. Наверное, работает на господина Цзяо?

Глава 5 
СУЕТА 
Осень 1210 г. Ляоян 

Свет лампы мягко освещает стены,
Солидны стулья, стол и гобелены.
Я к дружеской их близости привык.
Здесь аромат идёт от старых книг...
Вэнь И-до. Тихая ночь

Игдорж Собака явился раньше времени, да ещё и сам лично, что было предусмотрено лишь в самом крайнем случае. Такой как раз и наступил — караван, тот самый, что вёз Баурджину золото для открытия «торгового дома», был разграблен одной из пограничных шаек. Что поделать, незадача... Но очень неприятная. Воины Джэбэ охраняли караван сколько могли, почти до самых предместий Западной столицы — Датуна, но вторгаться в пределы густонаселённой провинции Хэбэй побоялись — ещё было не время. На севере, на полпути к Ляояну, у берегов большого озера Дэлай-Нур, и напали разбойнички. Налетели чёрным степным вихрем, убили охрану и часть купцов, похватали товары и — ищи их по всему плоскогорью, по северным чжурчжэньским лесам, по солончакам и урочищам. Да, незадача. Прямо хоть самому императору жалуйся, проси на супостатов управы. Правда, надо сказать, тех, кто не оказывал сопротивления, налётчики не тронули — вот и Игдорж уцелел и добрался-таки до Ляояна вместе с остальными: погонщиками ослов, слугами, оставшимися в живых купцами. Они и помогли товарищу по несчастью в первое время — приютили на постоялом дворе, даже нашли работу — подметать двор. А что ещё можно сделать для чужестранца, еле-еле понимающего язык? Да уж, с ханьским языком у Игдоржа отношения складывались ох как непросто. Всё дело в том, что ханьцы очень часто использовали различные, почти музыкальные, тона, и одно и то же слово, произнесённое разным тоном (а то — и тонами), имело разное, подчас прямо противоположное значение. Короче говоря, для овладения ханьской речью требовался недюжинный музыкальный слух, который у Игдоржа, увы, отсутствовал напрочь. Он даже песни петь не любил, в отличие от того же Баурджина или Гамильдэ-Ичена. Такие вот дела, достаточно печальные, между прочим.
— Ничего, — выслушав соратника, ухмыльнулся князь. — Прорвёмся! Подумаешь, денег нет — заработаем! Здесь, кстати, покровительство чиновников и связи частенько значат куда больше богатства. А у меня, слава Христородице, имеется и то и другое — и покровительство, и связи.
Игдорж вяло кивнул.
Баурджин взглянул на него и быстро наполнил бокалы:
— Выпьем за удачу!
— За удачу.
Выпив, нойон прищурился:
— Кажется, ты ещё не всё мне рассказал, Игдорж-гуай? Как ты меня разыскал?
— Это было нетрудно. — Гость ухмыльнулся. — Многие в городе слышали историю о храбром и великодушном градоначальнике Цзяо Ли. А уж отыскать человека, которому он покровительствует, — плёвое дело. Куда труднее было оказаться с тобой наедине. За тобой следуют по пятам всякие непонятные личности...
— Девчонка?
Игдорж потрогал голову и скривился:
— Ну, её я теперь не считаю.
— Мастеровой с лучковой пилой? — припомнил князь.
— Он. И ещё парочка человек, совсем неприметных. Похоже, этот Цзяо Ли не так глуп, как ты расписывал.
— Цзяо Ли... — задумчиво протянул Баурджин. — Я вот думаю — нет ли при нём некоего человечка, этакого шустрика, помощника по всяким заковыристым делам? Ну, не похоже всё это — и мастеровой, и слуги, и ещё неизвестно кто — на действия господина Цзяо, уж не настолько он умён и коварен, поверь. Нет, всенепременно отыщется какой-нибудь такой человечек, неприметный шэньши. Я, правда, его пока не искал. Но, думаю, сыщется. Так... Вот ещё загадка — что от меня нужно было «красным шестам»?
— Кому? — удивлённо переспросил гость.
— Есть тут такая разбойничья шайка. Действуют нагло и весьма успешно, полагаю — не без чьего-либо покровительства. Они могут нам помешать.
— Тем хуже для них, нойон, — серьёзно заявил Игдорж. — Как ты собираешься объяснить моё появление?
— Земляк. Ну вот, неожиданно в доведённом до крайности нищем узнал земляка.
— Это может вызвать подозрения.
— Не «может», а обязательно вызовет! Судя по всему, помощник господина Цзяо весьма неглуп. И он обязательно проверит, откуда ты взялся. Значит, нужно сказать слугам то, что есть: ты — бедный человек, бегущий от монголов, случайно прибился к каравану, идущему в Ляоян, — ведь так и было?
— Да, так.
— Ну, а дальше ещё проще — разбойники, бегство... и добрые люди из числа спасшихся купцов. Кстати, ты зря носил парик.
— Боялся, что ты меня узнаешь на людях раньше времени.
— Зря боялся, уж я б сдержался как-нибудь. Впрочем, ладно. Парик ликвидируем — тебя побреем, придётся даже наголо. Ну да, наголо. — Баурджин расхохотался. — Чтоб не было вшей! Будешь ещё одним моим слугой, особо доверенным, что естественно: уж кому и доверять, как не земляку? А я уж постараюсь, расскажу про нашу встречу всем своим друзьям и знакомым. Чтобы некоему человечку в окружении господина Цзяо было меньше работы.

Чтобы собственные слуги не проявляли излишнюю назойливость, Баурджин придумал им важное дело — готовить дом к зиме. Затыкать щели, перекрыть, где надобно, крышу, да мало ли — в таких случаях всегда много всякой работы находится. Сам же, оставив слуг под надёжным присмотром Игдоржа Собаки, первым делом тщательно пересчитал оставшиеся средства. Получилось около двадцати лянов серебра, считая лян по 37 грамм, негусто. На скромную жизнь, скорее всего, хватило бы, учитывая, что тумены Джэбэ собираются начать наступление этой весной. Однако скромная жизнь была Баурджину противопоказана — это означало бы в одночасье лишиться всех высокопоставленных друзей и приятелей. Приходилось блефовать, а для этого нужно было записаться на приём к господину Цзяо Ли — переговорить насчёт открытия торгового дома. Будто бы у Баурджина имелись деньги на подобное предприятие! Не имелись, конечно, но всем следовало внушить — имеются, и даже с избытком.
День, как и следовало ожидать, выдался погожим и тёплым. В голубом, чисто вымытом ночными дождями небе весело сияло солнце, отражавшееся в позолоченных крышах дворцов и храмов. Улицы города были полны самого разнообразного народу — мелких торговцев, бритоголовых монахов, слуг, степенно шествовавших на рынок крестьян из ближайших пригородов, нищих. В воздухе кружили вкусные запахи жареной рыбы и только что сваренного риса. Почувствовав голод, Баурджин хотел было зайти в одну из многочисленных харчевен, но раздумал, и, купив у разносчика рыбу, завёрнутую в лист какого-то растения, перекусывал на ходу, по примеру многих выплёвывая на улицу попадавшиеся кости. Потом подозвал водоноса — подбежали сразу трое, средь них и недавний знакомец, веснушчатый Дэн.
Князь улыбнулся:
— Как поживаешь, Веснушка?
— Господин? — хлопнул глазами мальчишка. — Желаете воды?
— Нет, лучше вина или пива.
— У. — Дэн разочарованно свистнул. — Тогда это не ко мне.
— Шучу, шучу, наливай!
Вода, как следовало ожидать, оказалась вкусной, холодной, видать, парнишка тогда не обманул — и в самом деле ходил за водой на родники в сопки.
— Так я занесу вам домой кувшинчик? — приняв обратно опустевший стакан, осведомился водонос.
Ах да... Баурджин уже совсем позабыл, что обещал парнишке постоянно покупать у него воду.
— Да-да, конечно, неси. Мой дом рядом с домом господина Пу Линя, каллиграфа.
— Я помню.
Черт! Вот ещё лишние расходы. По уму, так нужно бы прогнать парня. Впрочем, нет — он может ещё пригодиться.
Впереди, за приземистым складом, блеснула синяя крыша казармы. Именно там должен находиться сейчас тысячник Елюй Люге.
— Елюй Люге? Тысячник? — озадаченно переспросил стоявший у ворот казармы стражник в пластинчатом панцире и с алебардой-клевцом. — У нас вроде таких нет... Ах, приезжий, из северной крепости? Тогда может быть...
В руку стражника незаметно упала медная — круглая с квадратной дырочкой — монета-цянь.
— Подождите-ка, господин, я кликну десятника.

Явившийся на зов десятник (ещё один цянь) тысячника из северной крепости вспомнил и даже обещался позвать, в ожидании чего Баурджин уселся на низенькую скамеечку прямо напротив казармы. По обеим сторонам скамеечки росли густые кусты акации и шиповника, меж которыми вилась узенькая, чисто подметённая тропинка, посыпанная жёлтым речным песком. Этакий небольшой парк, местечко для неспешного гуляния и отдыха приличных людей — неприличные просто не будут прохаживаться вдоль казармы, под пристальным взглядом часового — вот ещё, себе дороже!
В данный момент по аллейке важно прогуливался кот. Огромный такой рыжий котище, толстый, с мохнатым хвостом и узкими, щёлочками, глазами, поглядывающими вокруг совершенно по-хозяйски. Судя по поведению котяры, ему тут явно благоволили и, скорее всего, подкармливали, ибо животное шествовало вальяжно, безо всякого намёка на страх. Сидя на скамейке, Баурджин с интересом наблюдал за котом — вот тот остановился рядом, лениво обозрел нойона, понюхал — учуял, паразитина, запах рыбы! Уселся, облизываясь, правда, долго не усидел, услыхав скрип ворот, навострил уши и, немного выждав, бросился в казарменный двор. Никто ему в сём не препятствовал... даже Елюй Люге, вышедший из казармы как раз навстречу, почтительно отошёл в сторону. Ну и кот!
— Рад видеть вас в добром здравии, господин тысячник! — встав со скамейки, приветствовал Баурджин.
Елюй Люге подкрутил усы и улыбнулся:
— И я рад, что вы меня не забыли, любезнейший господин Бао.
— Присядем? — Князь кивнул на скамейку.
Оба уселись. Вот именно так — на виду, как два тополя на Плющихе, чтоб сразу всем было ясно — ни от кого они не таятся, нечего таить!
— Толстый какой котище у вас тут ходит, — с усмешкой заметил Баурджин.
— А, Шэньши, — Елюй Люге улыбнулся. — Тот ещё кот! Ух, и оторва же. Недаром его Шэныйи прозвали — такой же важный, ленивый и всё время что-нибудь выпрашивает.
— То-то он меня обнюхивал... А я ведь к вам с делом, — словно бы спохватился нойон. — Вот, взгляните...
Он вытащил из заплечного мешка прихваченную с собою книгу:
— Не знаю, право, подойдёт ли это вам?
С любопытством раскрыв, тысячник жадно вчитался:
— История кавалерии Ляо. Замечательно, друг мой! Как раз то, что надо. Где вы её нашли, если не секрет? В лавке Сюй Жаня? Или — у старьёвщика Фэна?
— У старьёвщика. Занятный такой старик.
— Будьте с ним поосторожнее, Бао, — вскинув глаза, негромко предупредил Елюй Люге. — Старьёвщик Фэн далеко не всегда ведёт дела честно. Сколько он с вас слупил за эту книгу?
— Неполную связку.
— Ого! Солидно. Я дам вам полную, идёт?
— Вполне.
Поясной кошель Баурджина наполнился приятной тяжестью.
— Вот так, — улыбнулся князь. — А поэт Юань Чэ говорил мне, что хроники Ляо никому не нужны!
— Ну, не знаю. — Тысячник развёл руками. — Я, например, так очень интересуюсь. Видите ли, я из киданей, а ещё меньше сотни лет назад у нас была могучая и процветающая империя! Всегда интересно знать своё прошлое, не правда ли? Как росла, развивалась империя, и почему погибла, и...
— И может ли возродиться вновь? — шёпотом продолжил нойон, так что Елюй Люге отшатнулся.
— Я ведь тоже не чжурчжэнь, а тангут, дансян по-ханьски, — тихо продолжил Баурджин. — И если звезда нашего царства — Си-Ся — сейчас закатывается, то, верно, этому виной не только монголы Чингисхана, а...
— Вот что, друг мой, — шёпотом перебил тысячник. — Никогда больше не говорите то, что мне только что сказали! Особенно — незнакомым людям.
Князь деланно удивился:
— А что я такого сказал?
— Поверьте, Бао, я всей душой поддерживаю ваши слова. Но... не стоит прилюдно высказывать такие мысли, право, не стоит. Поберегите себя!
— А кто я такой, чтобы беречься? — с горечью промолвил Баурджин. — Изгой. Человек без родины.
— А мы — народ без царства.
Оба некоторое время сидели молча.
— Вы скоро уезжаете? — первым нарушил наступившую тишину князь.
— Да, уже завтра.
— Жаль... Мы о многом не поговорили. А когда вернётесь?
— Боюсь, что не скоро. — В тихом голосе тысячника явственно сквозила самая искренняя печаль. — Может быть, только весной...
Весной — это, пожалуй, поздно, решил для себя Баурджин, а вслух спросил, не нужны ли его новому другу ещё подобные книги.
— Ну конечно нужны! — обрадовался Елюй Люге. — Я возьму все хроники Ляо, сколько бы вы ни отыскали.
— А-а-а. — Баурджин хитровато погрозил пальцем. — Смею думать, вы не один их читаете, так?
— Да уж, — хмыкнул тысячник. — В нашей крепости найдётся немало честных людей... киданей.
— И вот что я думаю, дружище... Неплохо бы было, если б я мог отправить вам рукописи с какой-нибудь оказией. К примеру — с купеческим караваном или с обозом.
— С обозом? — Елюй Люге вскинул глаза. — С обозом — можно! А вот караваны к нам, увы, не ходят. Я сейчас же познакомлю вас с кем-нибудь из обозников. Только вот что, вы, как бы это сказать... не могли бы немного замаскировать рукописи... ну, приклеить сверху какие-нибудь стихи, что ли...
— Думаю, стихи нашего друга Юань Чэ для этого вполне подойдут.
— О, вполне, вполне... Вы, Бао, понимаете меня прямо-таки с полуслова, — восхитился тысячник и, понизив голос, добавил: — Только вот нельзя ли так сделать, чтобы вы передавали рукописи не у казармы, скажем, где-нибудь по пути...
— По пути? — Баурджин улыбнулся. — Обозы заезжают к родникам?
— Да, конечно.
— Тогда там и будем встречаться с вашим обозником. Он верный человек?
Тысячник молча кивнул.
— Что ж, тем более не стоит его подставлять.
— Сейчас я вас познакомлю.
Елюй Люге поднялся на ноги и, подойдя к стражнику, что-то сказал — что именно, из-за расстояния, путь даже не очень большого, было не слышно.
— Ну вот. — Вернувшись, тысячник вновь уселся рядом. — Сказал воину, чтоб попросил Весельчака Чжао принести нам вина. Чжао — как раз и есть тот самый обозник. Эх, чувствую, будет что почитать долгими зимними вечерами. Соберёмся в кружок и...
Он замолк, да, впрочем, и без того было понятно, что там у них в гарнизоне происходило. Северная крепость — ни чжурчжэней, ни уж тем более ханьцев туда пряниками медовыми не заманишь, значит, гарнизон наверняка киданьский, этакий клуб молодых офицеров... клуб... навроде якобинского! Осталось лишь его расшевелить! Как? Нужно думать.
— Ваша крепость далеко? — поинтересовался нойон.
— Три дня пути к северу. В верхнем течении Ляохэ. Ага, вот и Чжао! — Елюй Люге приподнялся. — Эй, Весельчак, мы здесь!
Весельчак Чжао принадлежал к тем людям, что кажутся давними знакомцами, даже если видишь их в первый раз. Улыбчивый, разговорчивый до чрезвычайности, он, казалось, прямо-таки лучился доброжелательностью и жаждой сделать что-нибудь хорошее если не для всего человечества, то уж для своих собеседников — точно. Широкое добродушное лицо, невысокая, плотненькая, весьма склонная к полноте фигура, блестящие тёмные глаза — а взгляд внимательный, цепкий.
С ним и уговорились насчёт родников, Баурджин даже выспросил поподробнее место — не для себя, для юного водоноса Дэна. А о дне отправки обоза можно было узнать в харчевне «Синяя рыбка», куда заходили все обозные. За разговором, здесь же, на скамейке, выпили принесённое Чжао вино, не в положенном месте, правда, но часовой вовсе не был против. А выпив, на том и простились.
Князь проводил взглядом возвращающихся в казарму знакомцев. Симпатичный парень этот Елюй Люге! Подтянутый, начитанный, вежливый. К тому же — весьма образован и принят в обществе. А не слишком ли всё это для простого офицера из дальнего гарнизона? Для простого офицера... Простого... Нет! Елюй Люге явно не из простых, иначе не держался б так на равных с модными поэтами и чиновниками. Что-то здесь не то... Что? Спросить, буде выпадет такая возможность, у Юань Чэ? Обязательно!
Баурджин нутром чуял, что в лице Елюя Люге он вытащил золотую рыбку, и теперь важно было одно — не упустить. Впрочем, только не упустить было мало. Подбросить искрящиеся головешки в их якобинский клуб! Да так, чтоб полыхнуло... в нужный момент полыхнуло, не абы когда.

Возвратившись домой, Баурджин с удовлетворением обнаружил всех своих слуг погруженными в работу. Старик Лао деловито чинил ворота, Чен и Лэй конопатили стены, и даже Игдорж Собака умело перекрывал крышу, время от времени что-то крича остальным, чем вызвал приступы гомерического хохота — уж больно безбожно коверкал слова.
— Эй, Трубочист! А ну, подай-ка мне глину!
— Ну сколько можно говорить, не трубочист я! Я ведь Чен, а не Чэн. И не глину тебе надобно, а черепицу!
— Так я и пою — черепицу.
— Не «пою», а «говорю»!
— Приятно видеть всех при деле, — войдя на двор, довольно произнёс Баурджин.
— О, хозяин!
— Господин, господин вернулся!
— Не желаете ли пообедать, господин?
— С обедом чуть позже... а впрочем. Лао! Хватит тут пыль понимать, иди накрывай на стол. Всем тоже обедать, работу после доделаете.
— Ага, после, — шмыгнул носом Игдорж. — А вдруг — огонь? Тьфу ты, я хотел сказать — дождь. Вот ржут, словно лошади!
— Господин, — положив паклю, поклонилась Лэй. — Не можешь ли ты придумать своему земляку какое-нибудь приличное имя, а то нам его прозвище ну никак не произнести!
— Имя? — Баурджин с весёлым прищуром посмотрел на Игдоржа. — А что ж, и придумаю! Ну, Мао Цзэдун — это уж слишком будет, Чан Кайши — тоже, а вот... к примеру, Линь Бяо, помнится, был такой маршал в Китае.
— Линь так Линь, — пожал плечами Игдорж. — Какая разница? Главное, чтоб имя было попроще.
На том и порешили.
Линь-Игдорж вёл себя скромно, как и положено слуге. Лишь к вечеру Баурджин позвал его к себе, громко заявив о намерении «поболтать с земляком о родных местах», что, в общем-то, было понятно и не могло вызвать никаких особых подозрений у остальных слуг.
— Ах, какие дворцы у нас в Иньчжоу, а, Линь? — кивая на стены, громко заявил нойон, едва только Игдорж вошёл.
— Да, пожалуй, не найдёшь лучше во всём Западном Ся! А харчевни, мой господин? Это ж просто чудо какое-то!
— Да-да, вот и я помню одну...
И тут же оба перешли на монгольский... к глубокому разочарованию Чена, давно приложившего ухо к тонкой перегородке.
— О чём говорят? — подкравшись к парню на цыпочках, шёпотом поинтересовалась Лэй.
Чен лишь уныло скривился:
— Болтают по-своему.
— Ну, понятно. — Лэй мягко улыбнулась, присаживаясь на корточки рядом. — С кем и поговорить по душам нашему бедному господину, как не с земляком?
— Бедный? — усмехнулся юноша. — Мне кажется, нашего господина уж никак нельзя назвать бедняком.
— Ладно тебе придираться, — Лэй хмыкнула и шутливо замахнулась. — Ты ж знаешь, что я не в том смысле. Интересно, наш господин был женат? Наверное, был, ну разве будет жить в одиночестве такой красивый, добрый и умный мужчина? — Девчонка вздохнула. — Наверное, разбойники-монголы убили всю его семью. О, несчастный господин Бао!
— Ну, хватит причитать, — не выдержал Чен. — Вот заладила — «бедный», «несчастный»... Подожди, наш господин ещё здесь развернётся! Ещё и нас не оставит милостями — меня женит, а тебя выдаст замуж за какого-нибудь важного шэньши.
— Не хочу за шэньши! — зло прошептала девушка. — Вообще не хочу замуж.
— Это потому, что ты плохо разбираешься в жизни. — Чен убеждённо помотал головой. — А я так вот понимаю, что нужно жениться, обзавестись семьёй и жить как все люди. Ну, не сейчас, конечно, а, скажем, лет через десять.
— Лет через десять я уже буду старая...
— Ну, вообще, да. Значит, тебе надо подобрать хорошего жениха пораньше. Ты как-нибудь намекни об этом господину.
— Что?!
О, каким гневом вспыхнули глаза девушки! Чен даже вздрогнул и на всякий случай отодвинулся подальше. Кто её знает, эту Лэй? Возьмёт да ударит, а бьёт она так, что мало никому не покажется. Одно слово — кошка!
— Ладно, ладно, — примирительно зашептал юноша. — Стесняешься сама сказать, придётся мне замолвить за тебя словечко.
— Чен!!!
— Да не шипи ты так! Прямо страшно становится, честное слово... Ой, Лао! — Чен быстро обернулся. — Ты как здесь? Наверное, мы тебя разбудили?
Старый слуга закряхтел:
— Честно сказать — да, разбудили. Могли бы и потише шептаться.
— Ой, Лао, — усмехнулась Лэй. — А мне вот кажется, что ты давно уже за нами стоял.
— Именно что кажется. — Старик покачал головой. — Вообще-то, коли уж встал, так загляну к господину. Спрошу, не надобно ли чего.
— Нет, нет, Лао! Господин приказал ему не мешать. Он, видишь ли, вспоминает свою покинутую родину. Вместе с новым слугой-земляком.

Родину Баурджин с Игдоржем действительно вспоминали. На предмет получения денег. Ну, хотя бы сотню лянов серебра — уж можно было бы развернуться.
— Готов отправиться обратно хоть сейчас, — уверял Игдорж.
Князь задумчиво качал головой:
— А смысл? Пока туда, пока обратно — может так случиться, что и никаких денег уже не надо будет, тумены Джэбэ разгромят чжурчжэней и так, безо всякого нашего участия.
— Разгромят-то разгромят, кто бы сомневался? Только вот сколько сил придётся на это положить. Чжурчжэни — опасный противник. Что, совсем-совсем мало денег осталось?
— Увы!
— А если занять у кого-нибудь? — неожиданно предложил Игдорж. — Вот хоть у этого твоего покровителя, Цзяо Ли.
— Занять? — Признаться, Баурджин был озадачен — такую возможность он почему-то не рассматривал. — Занять... А вообще, это было б неплохо! Только даст ли серебро Цзяо Ли? Так просто — вряд ли. А вот если под что-нибудь... Скажем, на открытие какой-нибудь харчевни. Ну да, харчевня как раз то, что нужно. И доход приносит, и для всякого рода встреч очень удобно. Завтра же переговорю с Цзяо Ли! То есть завтра запишусь к нему на приём, а уж дальше — как примет. И тебе, Игдорж, за деньгами ехать нет смысла. Ты нужен здесь — приглядеть за моими слугами. Больно уж они у меня шустрые. А насчёт денег... Я просто напишу письмо.
— Письмо? Но его могут прочесть и... Ведь мы же не договаривались ни о какой тайнописи!
— Обойдёмся без тайнописи. — Баурджин поднялся на ноги и достал из небольшого шкафчика письменные принадлежности — бумагу, тушь, кисточки. Не удержавшись, похвастал, кивая на развешенные по стенам иероглифы в красивых бамбуковых рамках: — Сам рисовал!
Игдорж лишь хмыкнул и, сославшись на усталость, отправился спать.
Озабоченное лицо князя вдруг озарилось нежной улыбкой: вспомнился дом — жёны, дети, друзья. Баурджин только сейчас осознал, как он по ним соскучился! Первенец, Алтай Болд, уже совсем большой. Двенадцать лет, не шутка... Единственный человек, с которым Баурджин мог говорить по-русски. Специально учил, можно сказать, с раннего детства. Жёны смеялись — что ещё за новости, учить наследника неизвестно чьей речи, да и что это за речь, смешная, писклявая, ни на что не похожая. Баурджин сказал своим, что это — древний язык его рода. Поверили. Так вот и научил сына понемножку говорить, читать, писать — всё теперь пригодилось.
Закончив письмо, нойон дождался, пока высохнет тушь, и, скрутив бумагу в свиток, отложил в сторону — пусть завтра Игдорж передаст знакомым караванщикам, тем самым, что выполняли разного рода щекотливые и неплохо оплачиваемые дела.
Была уже глубокая ночь, тёмная и влажная, вокруг стояла мёртвая тишина, лишь слышно было, как за тонкими перегородками ворочался и по-стариковски кряхтел Лао.
Утром Баурджин надел свой лучший халат, причесался и, кликнув Чена и Лэй, велел сопровождать себя в административное здание, витиевато именовавшееся «дворец Белого тигра».
Чен выглядел как всегда — изысканно и модно, а вот Лэй... Девчонка так и ходила в мужской одёжке — короткий халат и узкие штаны-ноговицы, только вот покрой всего этого был весьма далёк от любых представлений о красоте. Да-а... Ну, хоть так. Баурджин хмыкнул и подумал, что обязательно надо будет купить девчонке новый красивый халат — и как можно быстрее. А пока же...
— Чен, а где твой пояс? Ну, тот, широкий, с кистями.
— Это вечерний пояс, мой господин.
— Вот что — дай-ка его Лэй.
— Но...
— Не навсегда, на время. Да, и завяжи его на ней эдак позаковыристей. Ну, как ты умеешь.
Лэй фыркнула, а заметно возгордившийся после слов господина Чен ловко завязал пояс. И в самом деле — красиво.
— Ну, пожалуй, всё. Идём, парни... Тьфу ты, Лэй, — не прими на свой счёт.
Конечно, Баурджину было бы сейчас намного удобней не таскать с собой слуг, но местные обычаи того требовали. Ещё бы, чай, не к тёще на блины собрался, а в государственное учреждение, куда каждый уважающий себя человек всенепременно являлся в сопровождении слуг, ежели таковые у него имелись.
Приёмная господина Цзяо Ли располагалась на первом этаже обширного строения, украшенного витыми колоннами и позолоченными карнизами, с загибающейся кверху крышей травянисто-зелёного цвета — как и положено по статусу.
Секретарь — толстощёкий молодой человек лет двадцати — двадцати пяти, важный и разряженный, словно павлин, — вальяжно принимал посетителей, большей частью торговцев и провинциальных шэнь-ши, прибывших в Восточную столицу по каким-то своим делам.
Дождавшись очереди, Баурджин попросил записать его на приём как можно скорее. Секретарь лишь поцокал языком — вас, мол, тут таких много, а господин Цзяо Ли — один, да и вообще — не раньше чем через неделю-другую. А потом посмотрел на князя искоса... этак нагло-просительно посмотрел, крапивное семя! А вот чёрта тебе в ступе, а не взятку!
— Жаль, жаль, — покачал головой нойон. — А я так хотел засвидетельствовать благороднейшему господину Цзяо своё почтение. Это же мой спаситель! Воистину, где б я был без него? Остался бы лежать средь пыльных сопок с разбойничьей стрелою в груди. Жаль, очень жаль, что господин Цзяо не сможет меня сегодня принять.
Баурджин разочарованно отошёл.
— Постойте, постойте! — Быстро сообразив, секретарь кинулся за князем — и куда только подевалась его вальяжность?
— А? Что? — нарочито медленно обернулся нойон.
— Так вы — господин Бао Чжи?! — Толстощёкий улыбнулся такой смущённо-виноватой улыбкою, словно бы только что не признал родного брата. — Господин Цзяо Ли не так давно справлялся о вас... О, любезнейший господин Бао! Немножко подождите — я немедленно доложу о вас.
Видя столь чудесное преображение надменного секретаря, посетители недоумевали. Правда, не все — нашёлся кое-кто, кто был в курсе дела, Баурджин хорошо расслышал пронёсшийся в приёмной шепоток:
— Это он, он! Тот самый дансян, спасённый нашим великим шэньши!
Да-а, хорошо быть спасённым, особенно если спаситель — столь важный чиновник.
Господин Цзяо Ли принял Баурджина этим же вечером. В просторном, богато обставленном кабинете ярко горели светильники. Резная мебель на позолоченных ножках — кресло и стулья для посетителей, длиннющий, покрытый зелёным сукном стол, — золотая клетка с канарейкой — всё говорило о влиянии и значимости столь почтенного должностного лица.
— Да благословят вас боги, уважаемый и великодушнейший господин! — с порога поклонился князь. — Поистине, не знаю, как и выразить вам всю свою благодарность, всю свою почтительность, всю свою радость от встречи с таким благородным человеком, как вы, господин Цзяо! Позвольте прочесть вам сочинённые лично стихи?
— Что ж, читай, Бао. — Чиновник довольно ухмыльнулся. — А потом расскажешь, как идут дела.
Не доходя до стола шагов пять, Баурджин выставил вперёд левую ногу и, воздев правую руку к небу — сиречь к потолку, — прочёл:

От Шэнси до Хэбэя не встречал я
Редкостно благородного мужа
Славным именем Цзяо!
Храбр он и великодушен,
И, поистине, счастье
Видеть такого на государевой службе!

Так себе были стишки — рифма хромала, но господину Цзяо понравились, он даже покраснел от удовольствия.
— Вот, господин, соблаговолите принять. — Князь с поклоном протянул чиновнику заранее записанные стихи.
Цзяо Ли благосклонно принял подарок и, жестом пригласив сесть, поинтересовался насчёт открытия торгового дома, которому ему так хотелось покровительствовать.
— Думаю, уже скоро, — приложив руки к сердцу, клятвенно заверил Баурджин. — Весна, лето... Где-то так.
— Медленно! — Радушная улыбка тут же сползла с круглой физиономии шэньши. — Медленно, Бао.
Князь огорчённо развёл руками:
— А быстрей нельзя. Дело нелёгкое — пока мои друзья соберут деньги, снарядят караван, и...
Чиновник ничего не сказал, лишь недовольно засопел.
— И вот что я думаю, уважаемый господин Цзяо, — между тем продолжал Баурджин. — Полагаю, ждать не обязательно. Можно пока открыть одно нужное — для будущего дела нужное — заведение, к примеру небольшой постоялый двор или харчевню. Да-да, харчевню — доходное дело.
— И без тебя знаю, что доходное, — буркнул шэньши уже более миролюбивым тоном. — Чего просишь?
— Денег, господин Цзяо, — радостно улыбнулся князь.
— Ха! Денег! — Чиновник передёрнул плечами. — Все, Бао, все хотят денег. На ремонт дорог — дай, на перекрытие рынка — дай, на устройство школ — дай, на... Да что ни возьми — всё дай, дай, дай! А городская казна, между прочим, не бездонная бочка.
— Вот и я про то же подумал, благороднейший господин Цзяо! Откроем харчевню — вот и доход в городскую казну! Я уже всё подсчитал... — Баурджин вытащил из-за пазухи ещё один листок. — Разрешите?
Чиновник махнул рукой:
— Давай, давай, чего жмёшься?
— Вот все расчёты... Итак, берём один день. За день обычно бывает посетителей от пятидесяти до сотни. Берём малое — пятьдесят. Каждый — ну почти каждый — съест плошку риса по пять монет, плюс выпьет вина или пива — это уже у-у-у... Увеличиваем это всё в пятьдесят раз, получаем... Ого-го, как много получаем! А рис можно покупать оптом у крестьян в пригородных ли. Очень дёшево будет.
Чиновник алчно прищурился:
— То-то я и смотрю — у кабатчиков всегда одна выгода.
— И вот эта выгода, господин Цзяо, мне лично ничуть не нужна... ну разве что самая малость — на одежду да тушь...
— Тушь? На что тебе тушь, Бао?
— Как? — Баурджин похлопал глазами. — Вы разве не знаете, что я иногда рисую иероглифы. Говорят, неплохо выходит.
— А, так ты стал каллиграфом, Бао?! Ну-ну... — Чиновник хохотнул, колыхнувшись всем своим объёмистым телом. — Ежели дела так и дальше пойдут, не удивлюсь, если однажды ты попросишь меня разрешить сдать экзамен на шэньши... Кстати! — Цзяо Ли радостно хлопнул в ладоши. — Неплохая идея! Мне нужны верные люди, Бао.
— О, господин! — Баурджин тут же упал — нет, рухнул — на колени и, подползя к креслу, облобызал руку чиновника. — Знает, я для вас готов сделать всё. Всё, что прикажете!
— Встань, Бао, — милостиво произнёс шэньши. — Я знаю, ты преданный человек. И — насчёт харчевни... Говоришь, стоит её открыть?
— Конечно, стоит, господин Цзяо! Верное дело.
— И почти весь доход...
— Поступит в ваше... в распоряжение городской казны, я хотел сказать.
Цзяо Ли почесал толстую шею и притворно вздохнул:
— Чего только не сделаешь ради преданного человека! Завтра же скажу Ляну приготовить необходимые бумаги... Постой! — Чиновник вдруг что-то сообразил. — Так это что же, прежде чем открыть харчевню, сначала надо её купить или построить? Это стоит немаленьких денег, Бао, немаленьких.
— А зачем покупать, господин? — ухмыльнулся князь. — Что, если присмотреть какое-нибудь подходящее здание из числа принадлежащих городу? Может быть, и найдётся что-нибудь?
— Посмотреть, говоришь? — Шэньши задумался. — Сейчас кликну Ляна.
Он живо позвонил в колокольчик, и на зов со всей прытью тут же явился давешний толстощёкий молодец — секретарь Лян.
— Звали, господин? — Лян преданнейше пожирал глазами начальство.
А дальше всё пошло как по писаному! Городское имущество? Имеется несколько строений. В основном — частные дома из выморочных, но есть и несколько построек, так сказать, иного типа, бывшая баня в районе Синего дракона, например...
— Бывшая баня? — переспросил Баурджин. — Неплохо бы на неё взглянуть.
— Когда угодно господину? — уловив прихоть начальства, изогнулся в поклоне Лян.
Князь вежливо улыбнулся:
— Да хоть сейчас.
Сказав, что будет дожидаться «любезнейшего господина Бао» в приёмной, секретарь поклонился и вышел, на прощанье подарив начальству льстиво-подобострастный взгляд. Баурджин тоже принялся прощаться, не скрывая своей радости от так удачно сложившегося дела.
— Да, господин Цзяо, — уже уходя, вдруг вспомнил князь. — Хочу поблагодарить вас за присланных мне слуг. Такие умницы!
— Умницы? — недоумённо переспросил шэньши. — А я никаких слуг тебе не присылал.

Глава 6 
«БРОНЗОВАЯ УЛИТКА» 
Декабрь 1210 г. Ляоян 

Но порой со мной бывает чудо:
Забываю, кто я и откуда...
Шао Сюнь-мэй.
За кого ты меня принимаешь?

Какую вывеску придумали, так харчевню и назвали — «Бронзовая улитка», простенько и со вкусом, и второго такого названия во всей Восточной столице нет. Просто-напросто некий Ба Инь, скульптор, как-то подарил поэту Юань Чэ своё новое творение — бронзовую улитку размерами два на три локтя. Улитка сия пылилась в доме поэта примерно с год, до тех пор пока служитель муз не решил передарить её Баурджину. Ничего не скажешь, вовремя попалась на глаза затянутая паутиной скульптура, как раз тогда, когда «господин Бао Чжи» заявил о намерении открыть харчевню. Конечно, в обычном хозяйстве тяжеленная бронзовая улитка — вещь малопригодная, ну разве что в качестве гнёта для засолки огурцов или капусты, а вот как вывеска — вполне себя оправдала. Оригинальная, можно сказать, вещь! Всем нравилась, кроме Чена, в обязанности которого входило каждое утро чистить улитку до блеска, ну да разве будет доволен дополнительными обязанностями этот бездельник?
Кстати, истинных хозяев своих слуг — Чена и Лэй — Баурджин пока так и не определил, лишь только имел на этот счёт некоторые догадки. Был в окружении господина Цзяо Ли некий Фэнь Ю, начальник городской стражи. Скорее всего — он постарался. Разузнать всё поподробнее князь поручил Игдоржу — того, с его смешным произношением, слуги не воспринимали всерьёз. Тем лучше...
Бывшую баню, располагавшуюся на углу Серебряной и Медной улиц в восточном квартале Синий дракон, ремонтировали недолго. Сложили новый очаг, поставили столы со скамейками, заклеили оконные проёмы вощёной бумагой — и пожалуйста вам, получилось вполне пристойное заведение, особенно после того, как Баурджин развесил на стенах красивые иероглифы в позолоченных рамках, а затем пригласил на открытие поэта Юань Чэ и его приятелей-шэньши. Визит таких людей добавил вновь отрывшейся харчевне ореол некой респектабельности, а одновременно с этим нанятые за плошку риса мальчишки на каждом углу расхваливали приготовляемые стариком Лао (у которого оказался истинный поварской талант!) блюда — и дёшево, мол, и вкусно.
Реклама быстро сделала своё дело, и в харчевню потянулись люди, благо ещё и место попалось хорошее — на полпути от рынка до Восточных ворот. И возвращающиеся из города крестьяне заходили, и носильщики, и рыбаки, даже шэньши не брезговали, ну ещё бы, это ведь та самая харчевня, куда запросто заходит знаменитый поэт Юань Чэ!
Рис и вино нового урожая по дешёвке закупили у окрестных крестьян, там же, договорившись с поставщиками, брали и мясо — свинину, говядину, птицу. Кроме того, раз в неделю Лао самолично отправлялся в сопки с большим мешком — собирал пахучие коренья и прочие приправы. Что и сказать, готовил старик вкусно — и где только научился? Никогда ничего конкретного о своей жизни старый слуга не рассказывал, а на все расспросы любопытного Чена лишь поджимал губы — видать, больно было вспоминать. Это даже Лэй поняла, да как-то раз, не выдержав, дала-таки юноше подзатыльник — отстань, мол, от деда.
В общем, дела шли вполне даже успешно. Правда, пару раз в отсутствие Баурджина приходили какие-то мускулистые парни, местные гопники-бандиты, пытались заставить хозяев «Улитки» платить, но, узнав, кто именно оказывает покровительство сему заведению, поспешно убирались восвояси.
Водонос Дэн Веснушка теперь уже приносил воду не в дом «господина Бао Чжи», а в харчевню, и не один кувшин, а два. В принципе в расположенном рядом колодце вода была ничуть не хуже, но князь специально привечал мальчишку — относить рукописи к родникам, да и так, мало ли, когда понадобится человек, не вызывающий никаких подозрений у воротной стражи? А те свою службу туго знали, даже собиравшему свои коренья старику Лао пришлось выправлять специальное разрешение у господина Цзяо. Это чтоб не платить взятку — уж больно дорого просили развращённые щедрыми подачками стражи. Это Веснушка почти забесплатно шастал, так ведь что с него взять? Другое дело, повар популярного заведения.
Баурджин первое время не мог нарадоваться: уж больно удобным местом оказалась «Улитка». Все нужные люди из кружка Юань Чэ, в том числе — правда, не часто — и сам господин Лу Синь, коммунальщик, постоянно захаживали в харчевню, где их кормили вкусно и дёшево, а вино, как дорогим гостям и хорошим знакомым хозяина, так и вообще наливали бесплатно. Заходил и Пу Линь, каллиграф, и шэньши — Вэй Сихэй, Гао Хэлин, Лю Цзинцай и прочие. Даже как-то заглянул некий Ба Дунь, бывший следователь, — Юань Чэ специально показал его Баурджину, мол, не стоит таких привечать. Князь, правда, не внял совету, как раз считал, что именно таких — обиженных на власть — привечать и стоит. Но это были, конечно, его, Баурджина, соображения... Да, нередко в «Улитке» появлялся и Весельчак Чжао, обозник из центральных казарм. Книги он, правда, брать отказывался — обоз перед отправкой тщательно проверяли, даже обыскивали и самих обозных, вплоть до последнего погонщика. Нойон поначалу недоумевал — с чего бы это такие строгости? А потом спросил о том у самого Чжао.
— Кидани, — просто ответил обозник. — Видишь ли, в дальних крепостях гарнизоны почти все — из них. Вот чиновники и следят, чтоб не завезли лишнего, ну, ничего сверх указанного в инструкции. Написано: «вина три бочонка» — так вот, три и должно быть, не больше. Правда, и не меньше. Нет, киданей в чёрном теле не держат. Но и лишнего не позволяют, чтобы не возомнили о себе невесть что, не вспоминали о своём былом величии. Так вот!
Выслушав такие слова, Баурджин ещё раз мысленно похвалил себя за то, что приветил Веснушку. Как бы только не попасться с этими рукописями. Впрочем, не должны были попасться, юный водонос клал книги и свитки в дупло старого дуба, что рос почти у самого родника. А уж оттуда, из дупла, рукописи забирал Весельчак Чжао. Иногда Веснушка потом возвращался мокрым — молча приходил в «Улитку», садился на кухне, развесив для просушки халат, грелся. На левом плече его как-то заглянувший к Лао нойон углядел занятную татуировку — жёлтый цветок розы. Откуда она появилась, водонос не знал, говорил — с детства. Кстати, о книгах...
— Мы выезжаем завтра, — допив бесплатный стаканчик вина, негромко промолвил обозник. — У родника будем к полудню.
Вместо ответа Баурджин лишь молча кивнул и незаметно, под столом, протянул Весельчаку связку монет. Из тех, что щедро пожертвовал господин Цзяо Ли.
Взяв деньги, Чжао довольно хмыкнул и вскоре откланялся.
— Завтра... — проводив его взглядом, почесал бородку Баурджин. — Завтра…
Хроник, кстати, не было, как не было и напечатанных на больших листах бумаги художественных романов-книг, и свитков-списков не было, и прочего... Ай-ай-ай... Негоже было оставлять господина Елюя Люге и весь его гарнизон без духовной пищи, совсем негоже. Нойон озадаченно вздохнул — ну, и где же их взять, даже хотя бы списки-рукописи? Прямо хоть сам пиши!
Черт побери! А ведь неплохая идея. Прямо так и написать в сопроводительном письме, что, мол, сие — списки из старинных книг, кои слишком дороги для того, чтобы их приобрести. Пришлось переписывать — чего не сделаешь для доброго друга? Ханьская письменность была одновременно и сложной, и простой. Сложной — понятно, иероглифы, а вот — простой... Всё дело в том, что не только чжурчжэни с киданями, но и сами ханьцы — уроженцы разных мест — не всегда понимали друг друга. А иероглифы были для всех общими, означающими одни и те же понятия — правда, читавшиеся в каждом языке по-разному. Как если, к примеру, написать буквами или произнести «три» или «trois» — не знающий русского или французского не поймёт, что сказано или написано. А если указать цифрой — «3», то всем будет понятно. Так и с иероглифами.

Приняв решение, князь повеселел и тут же отправился домой, благо идти было недалеко, всего два квартала. Пришёл, кивнул присматривающему за домом Игдоржу (Чен и Лэй были заняты в харчевне) и, усевшись в кабинете за стол, вытащил из стаканчика кисть...
«Сия книга написана Екамом Иле, киданем и историком Ляо. Это история о стране, которая была процветающей и могучей, о государстве, низвергнутом в пыль под копыта чжурчжэньских коней».
— Низвергнутом в пыль под копыта чжурчжэньских коней, — вслух повторил нойон, уж больно понравилась ему только что пришедшая в голову фраза. Что и говорить, красиво получалось. И вышло бы ещё красивее, если бы князь знал больше иероглифов. Ну, уж сколько знал — столько и знал.
«И ведь даже сейчас есть всё для того, чтобы великая империя Ляо возродилась, скинув цзиньское ярмо! Есть, и в достаточном количестве, молодые воины, что охраняют северные города Ляоси, есть люди — они никуда не делись, — мечтающие о возрождении Ляо. Ляоян, Ляодун, Ляоси, Ляохэ — эти имена наполняют гордостью каждого из нас, киданей. Нас ведь немало, и стоит помнить об этом, как стоит помнить о нашей некогда великой стране. Шанс есть! Да, чжурчжэни сильны, но ведь и мы не празднуем труса! Наша аристократия помнит былое величие, наши ремесленники и крестьяне — умны и трудолюбивы, наши воины — в каждом гарнизоне от Шанси до Хэбэя. Осталось лишь выступить, освободиться от гнёта. Но я спрашиваю себя: как? И когда? И с кем? С кем — это важное слово. Чжурчжэней слишком много, слишком. И я говорю себе — и вам: надо искать союзников. И кто бы мог ими стать? Только не скажите мне — Сун! Променять цзиньское иго на сунское — только и всего. Сунцы хитры и коварны, с нашей помощью они разгромят чжурчжэней, а что потом? Думаете, они позволят нам воссоздать Ляо? Как бы не так! Мы просто запустим лису в курятник. Нет, только не Сун. Си-Ся? Западное государство Ся, государство дансянов... У них есть более сильный враг... И этот враг может стать нашим другом! Я говорю о монголах, о Чингисхане, о, поистине, это великий и мудрый правитель, слову которого вполне можно верить. Большинство монголов — кочевники, им не нужны города. Города нужны нам, киданям. Нам города, монголам — степи. А Цзинь — самый главный враг Чингисхана. И его непобедимые тумены уже стоят на границах чжурчжэней, и недолго осталось ждать. Враг нашего врага — наш друг. „Цзинь" — золото, „ляо" — сталь. Золото гнётся под сталью! Возродим Ляо, друзья!»
Закончив последнюю фразу, Баурджин вытер рукавом пот. Утомился писать, тщательно вырисовывая иероглифы, вот уж письменность — не приведи господи. Позвал Игдоржа, прочёл, получил полное одобрение. Правда, Игдорж всё же засомневался — не рано ли?
— Нет, не рано, — тут же возразил нойон. — Тумены Джэбэ уже должны быть на границах Шанси и Хэбэя. Сейчас я сею семена, Игдорж, но нужно время для того, чтобы они взошли.
— А что, если твой Весельчак Чжао подкуплен? Или вдруг попадётся?
— И что с того? — неожиданно засмеялся князь. — Я вовсе не делал тайны из своего увлечения древностями. Как и Елюй Люге. Я просто купил рукопись, книгу, — а что уж там написано, то на совести автора.
Баурджин обмакнул в чернильницу кисть и внёс последний штрих в своё сочинение:
— «Написано сие на берегах чудесной реки Ляохэ»... н-да... Игдорж, ты случайно не в курсе, как пишется «чудесная река»?
— Нет.
— Ладно, напишем просто — «на берегах реки». Кстати, ты наблюдаешь за моими юными слугами?
— Ну и вопрос. — Игдорж хмыкнул. — Конечно же, каждый день. Даже пытаюсь что-то у них выспрашивать. Только они, правда, смеются.
— Это потому, что ты часто путаешь тон.
— Знаю. И ничего уж с этим не сделать.
— Ну-ну. — Баурджин хитро посмотрел на напарника. — Что ты так щуришься? Наверное, всё ж таки есть, что сказать. Ну, не томи!
— Так, кое-что, — улыбнулся Игдорж. — Итак, начнём с мальчика, Чена. Очень себялюбив, умён, хитёр даже, как раз в той мере, чтобы добиться личного благосостояния. Грамотен и постоянно учит новые иероглифы и канонические книги — видимо, готовится к карьере шэньши. Причём абсолютно уверен в своём будущем.
— Да, так и есть.
— Однако кто допустит к экзаменам на шэньши простого слугу, почти что раба? Для этого нужны основания.
— Или — помощь влиятельного человека. Но Цзяо Ли, похоже, тут ни при чём, если, правда, не врёт. Тогда кто при чём?
— Фэнь Ю, начальник стражи. Весьма влиятельный человек. Правда, это пока лишь только мои догадки. Да я тебе о них говорил, князь.
Баурджин молча кивнул.
— Теперь о девочке, Лэй, — продолжил Игдорж. — Девочка мне показалась гораздо умней Чена.
— Вот как? — удивился нойон.
— Именно. Она вся в себе, неразговорчива, упорна, постоянно выполняет какие-то упражнения — машет руками, ногами, прыгает. К Чену относится как к младшему брату, сяо. И — странно — он такое обращение почему-то спокойно принимает, хотя и считает себя умником. Несомненно, Лэй — главная в этой паре. К тому же...
Игдорж вдруг замолчал.
— Ну? — вскинул глаза князь. — Говори же!
— Мне кажется, девчонка влюбилась в тебя, князь.
Баурджин вздрогнул, услышав эти слова.
— С чего ты взял?
— Я слышал, как она молит за тебя своих богов. Часто повторяет твоё имя — Бао Чжи. И лицо у неё при этом становится таким... Поверь, я знаю женщин, князь!
— Ну, это пока всё твои домыслы. Начальник городской стражи Фэнь Ю! Вот кто меня сейчас волнует по-настоящему. Узнай, Игдорж, каким образом с ним связываются мои юные слуги. А ведь связываются, несомненно, докладывать-то они должны, не зря ведь ко мне приставлены.
— Они пользуются большой свободой. Вернее — пользовались до открытия харчевни. Теперь-то уж им труднее будет ускользнуть. Прослежу!
— Нам нужны люди, Игдорж, — тихо промолвил нойон. — Верные люди. Их нужно найти. Здесь, в Ляояне, кого только нет — дансяны, кидани, ханьцы, — не очень-то они все любят чжурчжэней, захвативших почти все мало-мальски доходные должности. Хотя, конечно, на подобных должностях хватает и ханьцев. Знаешь, ещё неплохо бы пошататься по городским окраинам. Это весьма опасно, но там живёт беднота, а это — горючий материал для любого восстания.
— Можно ещё поискать знакомств среди рыночных грузчиков, носильщиков, мелких торговцев, водоносов...
— Ну, один водонос у нас уже на примете есть. Вот с ним-то я сегодня поговорю, не забыть бы только.
— А я, с твоего разрешения, отправлюсь на рынок. Да, только никуда не отпускай сегодня слуг. Впрочем... — Игдорж задумался. — Я — уйду, все остальные, включая тебя, князь, будут в харчевне. А кто же останется сторожить дом?
— Днём, думаю, постоит и так. А ближе к вечеру я пришлю Лао. Да и ты до поздней ночи не пропадай.
— А это уж как получится, князь.

Первым, на кого, вернувшись в харчевню, обратил пристальное внимание Баурджин, оказался вовсе не юный водонос Дэн Веснушка, а изгнанный с должности следователь Ба Дунь, обладавший весьма характерной внешностью опустившегося под ударами судьбы сибарита. Породистое ханьское лицо, тёмные, с красными прожилками глаза, бородка, когда-то ухоженная, а ныне напоминавшая паклю, всклокоченная причёска а-ля «разорённое воронье гнездо», небольшие усики — как видно, бывший чиновник за ними иногда ухаживал. Этакий образ свергнутого социальной революцией короля. Интересно, почему его попёрли со службы, ведь взятки здесь брали все? Неужели этот взял больше других? Или, скорее всего, просто-напросто не делился с кем надо? Нет, не может быть — ну, не совсем же он идиот.
— Чен, поднеси-ка этому господину стаканчик вина за счёт заведения, — быстро распорядился князь.
— Этой рвани? — изумился парень.
Нет, всё же он был не очень умён, а то бы не перечил хозяину. Впрочем, Чен тут же исправил оплошность, обслужив посетителя со всей возможной любезностью.
Надо сказать, изгнанный с должности чиновник принял подношение с некоторой долей удивления, отразившегося на его некогда барском лице при помощи чуть сдвинувшихся кверху бровей и слабой улыбки, более напоминавшей гримасу боли. Видать, нелегко приходилось человеку без любимого дела.
Баурджин смотрел на шэньши не отрываясь — на то, как тот торопливо, с жадностью, доедал палочками остатки риса, как пил дармовое вино, как изо всех сил пытался сохранить подобающее оставленной должности величие. Вот уткнулся глазами в стол... сидит недвижно... Ну, давай же, давай!
Ага! Подняв голову, Ба Дунь встретился взглядом с хозяином «Бронзовой улитки». Нервно дёрнулся... и тут же благодарно кивнул. Баурджин улыбнулся в ответ. И бывший чиновник — тоже. А он ведь ещё довольно молод, где-то около тридцати... правда, расплылся, обрюзг, однако же не сказать, что горький пьяница, — халат с драконами ведь не пропил, вполне даже приличный халат, да и пояс — не из дешёвых. Ему бы уехать из Ляояна в какую-нибудь соседнюю провинцию, Шанси или Шаньдун. Устроился бы, не ходи к бабке, коли есть ум и образование. Ну а то, что попался на горяченьком, так это здесь сплошь и рядом. Что и говорить, погрязла в мздоимстве «Золотая империя»... И не может того быть, чтобы всех это устраивало.
Не отрывая от посетителя взгляда, Баурджин постучал пальцем по кувшину с вином, стоявшему рядом на длинном и высоком столике, — мол, не желаете ли?
Ба Дунь хлопнул глазами — он, конечно, желал.
Перестав играть в гляделки, нойон прихватил кувшин и присел за стол рядом с чиновником:
— Выпьем за поэзию, уважаемый господин шэньши?
Ба Дунь напрягся:
— Откуда вы знаете, что я — шэньши?
— Учёного человека видно сразу. Я вот, к примеру, тоже кое-что смыслю, скажем, в истории или литературе. Кстати, люблю Ду Фу...
— Ду Фу! — Ба Дунь на миг пренебрежительно скривился, но тут же взял себя в руки и улыбнулся. — Что ж, Ду Фу — всё же лучше, чем некоторые из современных... Вы слышали, к примеру, Юань Чэ? Ой... Может, всё-таки сначала выпьем?
— Выпьем, — улыбнулся нойон.
Выпили. Налили ещё и снова выпили. И снова...
Беседа сразу пошла куда веселее. Почитали стихи, потом пошли говорить за жизнь. Баурджин, представившись беженцем, с большим интересом слушал замечания изгнанного чиновника о порядке управления Цзиньской державой, о чиновничьих рангах и школах шэньши...
— Нет, чжурчжэни это не сами придумали, — с усмешкой рассказывал Ба Дунь. — Всё это было до них. И ранги, и строгая регламентация, и взятки. И школы, готовящие людей к экзамену на шэньши.
— И что же, любой человек может сдать этот экзамен и получить важную государственную должность? — имея в виду Чена, с любопытством поинтересовался князь.
Ба Дунь развёл руками:
— Любой.
— Вот как? Это вполне даже справедливо.
— Только этот «любой» должен быть либо сыном чиновника не ниже чем пятого ранга, а лучше третьего или четвёртого, при условии дарования заслуг третьего ранга. Я понятно излагаю?
— Вполне. И что, простому человеку, к примеру умному и любознательному крестьянскому сыну, никак не пробиться в шэньши?
— Можно, — улыбнулся Ба Дунь. — Но — сложно. Либо связи нужны, либо деньги. Немаленькие деньги, смею заметить. Я, кстати, так и пробился, за счёт связей.
— Что вы говорите? И трудно было?
— Да уж нелегко. Мне покровительствовал управитель уезда, важный вельможа по имени... Впрочем, какая разница? Он уже лет десять как умер. Хороший был человек, таких редко встретишь. У меня от рождения хорошая память, я помнил наизусть большие отрывки из канонических книг — а это ведь и нужно для экзамена. Декламировал их главе уезда по праздникам, а потом и в будни — очень учёный был человек, любил послушать классиков. Так и выбился. В тринадцать лет получил ранг, называемый «способный подросток», через полгода — «рекомендуемый провинцией», затем — знающий три истории и «Книгу обрядов». Я-то знал почти всё — да понимал, что раньше времени нельзя прыгать...
— Экзамен, значит, сдали.
— Сдал, конечно. Удивительно было многим — но сдал сам. Поверьте, непросто было написать длинное сочинение на каноническую тему да ещё со строго указанным количеством знаков.
— Да уж, согласен, непросто, — кивнул Баурджин. — Но, мне кажется, вас не оценили по достоинству?
— Выперли, чего уж, — спокойно признался Ба Дунь. — А я уже подбирался к пятому рангу! Возглавлял... тссс... — Ба Дунь зачем-то обернулся и понизил голос до шёпота. — Возглавлял отряд городской стражи. Вернее, не отряд — отдел. Ловили воров на рынках, грабителей... Ну, выпускали кой-кого, конечно, но не за взятку, а по приказу вышестоящих господ. И всё было хорошо, пока не... Пока не наткнулись на «красные шесты», чтоб им пусто было!
— «Красные шесты»? — с удивлением переспросил князь. — Это кто ещё такие?
— Будто не знаете, — шэньши усмехнулся. — Хотя вы ж нездешний... «Красные шесты» — одна из самых жестоких городских банд. Действуют дерзко, нахраписто... Явно имеют покровителей где-то на самом верху. Год назад мы взяли пару человек. Одного — не уследили — задушили в тюрьме, а вот за вторым присматривали — и он у нас заговорил. Не так много интересного, правда, сказал, но кто-то наверху решил, что этот парень нам что-то выболтал, и, на всякий случай, предпринял необходимые меры. Задержанный повесился, а меня — как начальника — выгнали. Дескать, не уследил. Потом припомнили и казну отдела. Будто только я из неё брал! Все брали. И делились с кем надо... — Ба Дунь опустил голову и устало махнул рукой. — А, что прошлое зря ворошить? Наливайте, господин Бао Чжи, выпьем.
Постепенно, в ходе неспешной беседы под молодое вино, вырисовывался образ Ба Дуня, вовсе не проницательного сыщика, как можно было бы, наверное, подумать с первого беглого взгляда, а просто относительно честного чиновника, в меру сил добросовестно исполнявшего порученное ему дело.
— Я и сам, конечно, понимал, что у шайки есть могущественный покровитель. Если бы таковых не было, то и вообще бы не имелось в империи никаких шаек. Однако зарвался, решил действовать быстро, без оглядки — уж больно жестокие вещи творили эти «красные шесты», такие, что никак нельзя спускать. Это, между прочим, не только моё мнение, но и многих моих подчинённых. Бывших подчинённых, я хотел сказать, — тут же поправился Ба Дунь. — Что вы так смотрите, Бао? Разрешите уж вас так называть, попросту, без церемоний.
Князь улыбнулся обаятельной, совершеннейше светской улыбкой:
— Ну конечно.
— Наверное, хотите спросить, с чего это я сижу здесь, в Ляояне, когда можно отправиться, скажем, в Датун или Тайчжоу, да в любой большой город — поискать места там?
— Спрошу, — поддерживая беседу, кивнул Баурджин.
Собственно, его куда больше интересовала банда «красные шесты», нежели дальнейшие планы чиновника, тем более бывшего.
— Знаете, Бао, скажу вам откровенно: мне всё это надоело, — отхлебнув из шестого стакана, неожиданно заявил Ба Дунь. — Начальник отдела городской стражи — это ведь далеко не первое моё место. И везде — одно и то же: мздоимство, кумовство, связи. Знаете, как говорят в простонародье? С богатым не судись! Спросите, на что я сейчас живу? На старые сбережения. Понимаю, что придётся уезжать, желательно подальше, снова искать службу, перевозить семью. И не хочу никуда ехать, понимаете, Бао, не хочу. Потому что ехать-то — некуда! Ну, что смотрите? Наливайте. Ведь всё равно уеду, и найду службу, и буду как все — брать мзду, угодничать, чваниться. Потому что иначе здесь нельзя, совсем нельзя. Иначе ты — белая ворона, волчья сыть, опасный выскочка и в результате — изгой. Ещё кувшинчик? Да нет, не за ваш счёт, у меня ещё есть немного серебра.
— Может быть, лучше завтра? — Баурджин вовсе не собирался сегодня напиваться, тем более в столь сомнительной компании, кик недавно лишившийся места чиновник. — А что? Обязательно приходите, Ба! Рад был знакомству.
— Прощайте, друг мой. — Ба Дунь поднялся на ноги и, ничуть не шатаясь, заправился к выходу. На пороге, у самых дверей, обернулся: — Не обещаю, но, может быть, завтра зайду.
Проводив шэньши, Баурджин прошёл мимо длинных, тянувшихся через всю залу (бывшую помывочную) столов, предназначенных для простонародья. И для каждого из сидящих у него находилась и приветливая улыбка, и доброе слово:
— Здравствуй, Сюнь. Что, прохладненько сегодня на рынке?
— Не так прохладно, как сыро, господин Бао. Сами видите, дождь. Так и не продал всю рыбу. Может, вы возьмёте остатки? Дорого не попрошу, вы знаете.
— Обязательно возьму, Сюнь! Подойди потом на кухню, к Лао.
— Спасибо вам, господин Бао!
— Да не за что.
Баурджин шёл дальше с кошачьей грацией прирождённого буфетчика. Ну надо же, вот уж никогда не подозревал в себе подобных талантов!
— Привет, парни! Что такие грустные?
— Не хватает на вино, господин. Ничего сегодня не заработали — такие дела.
— Ну, это потому что дождь. И всё же не дело сидеть без кувшина на столе... Эй, Чен! А ну-ка, тащи ребятам вина.
— Вы не шутите, господин Бао?
— Нет, просто угощаю вас в долг.
— Но мы ведь отдадим не скоро...
— Не надо ничего отдавать. Просто притащите завтра хвороста. Вязанки три-четыре.
— Да хоть пять, господин Бао!
Радостно переглянувшись, молодые парни — грузчики с Восточного рынка — дружно потянулись за кружками.
— Ого, какие люди! — Князь остановился около углового помоста. — Кого я вижу?! Сам господин Чао, лучший в округе трубочист!
— Ну, насчёт лучшего вы пошутили...
— Ой, не скромничайте, Чао! Излишняя скромность по нынешним временам только вредит. Вам, как всегда, рис с креветками?
— Только что заказал вашему мальчику.
Улыбнувшись трубочисту, Баурджин шагал дальше:
— Плотникам привет!
— Здравствуйте, господин Бао.
— Как здоровье, уважаемый господин Ши Юнь?
— Спасибо, и вам не хворать.
Так вот и шёл Баурджин, так вот и шествовал, чувствуя на себе благодарные взгляды посетителей. И никак нельзя сказать, чтоб это чувство его сильно коробило, хоть и был он, в общем-то, никакой не кабатчик, а влиятельный монгольский князь — нойон.
С кухни доносились изысканно-приятные запахи тушившихся в белом вине креветок, чесночной подливы с шафраном, белого соуса и варёного риса. Лао, словно настоящий волшебник, колдовал у очага с большой деревянной шумовкой в правой руке. Завидев хозяина, улыбнулся.
— Много заказов на сегодня, старина? — поинтересовался князь.
— Да есть... Но, вообще-то, я уже основное всё приготовил, дальше и ребёнок справится.
— Вот и славно, поручим это Чену.
— Лучше — Лэй.
— Хорошо, как скажешь. Сегодня вернёшься пораньше — Игдоржа... тьфу-ты, Линя не будет, придётся тебе присмотреть за домом.
— Присмотрю, господин.
— Ладно. — Баурджин похлопал старика по плечу. — Разбогатеем — обязательно наймём привратника.
— Можно, господин Бао? — послышался за спиною князя звонкий мальчишеский голос.
— А! — обернулся нойон. — Здравствуй, здравствуй, Веснушка Дэн. Принёс воды? Поставь вон в угол да садись, рассказывай, как твои дела, парень?
— Дела так себе, господин Бао, — усаживаясь, откровенно признался Дэн. — Сами видите, какая погода. И кому, спрашивается, нужна моя вода? Разве только вам.
— Лао, наложи-ка парню миску риса.
— Рис? — Парнишка сверкнул глазами. — Вы очень добры, господин.
— Ешь, ешь, не стесняйся. Лопай от пуза! — засмеялся нойон, глядя, как парень, ловко управляясь палочками для еды, уписывает угощение за обе щеки. — Зайди потом ко мне, получишь одну рукопись. Кстати, её нужно будет положить в дупло завтра утром, уж никак не позднее полудня.
— Сделаю как скажете, господин. Когда я вас подводил?
— И верно, никогда...
На кухню неслышно вошла Лэй. Встала у дверного проёма, опершись на косяк, и с мягкой улыбкой смотрела на князя, пока тот не обернулся:
— А, Лэй. Останешься сегодня вечером вместо Лао.
— Слушаюсь, мой господин.
Ой, как блестели её карие, вытянутые, как у газели, глаза. Баурджин даже потупился — ещё не хватало влюбить в себя девчонку. Впрочем, а почему бы и нет? Тогда через Лэй, наверное, можно будет узнать, на кого они с Ченом работают, кто их всё ж таки приставил. Если не Цзяо Ли, то — начальник стражи Фэнь Ю? Или кто-то другой? Кто?
Ах, какие красивые глаза у Лэй, какое миленькое, с мягким румянцем, личико, и не скажешь вовсё, что она отнюдь не нежная девушка, а орудие убийства. Да-да, именно так! Нечто вроде живого меча или сабли. Кстати...
— Хочу попросить тебя кое о чём, Лэй, — подойдя к девушке, негромко произнёс князь.
Та сразу подобралась, вытянулась:
— Приказывайте, мой господин!
— Нет, ты не поняла. — Баурджин ласково улыбнулся. — Я не приказываю, я прошу.
— Просите? — озадаченно переспросила Лэй. — Просите... меня, господин?
— Именно! Не могла бы ты научить меня... гм... некоторым своим умениям.
— Научить?! — Девушка сверкнула глазами. — Научить — нет! Но я могу показать. Что вы хотите увидеть? Удар ногой, кулаком, раскрытой ладонью?
Нойон развёл руками:
— Оставляю это на твой выбор, Лэй.
Закончив с очередным блюдом, старик Лао принялся объяснять девушке, что к чему. Наевшийся рису водонос Дэн Веснушка давно уже ушёл, и князь тоже вышел во внутренний дворик, когда-то красивый, а ныне — захламлённый после ремонта. Какие-то кирпичи, камни, куски дерева — не всё ещё успели убрать. Шёл дождь, и кругом было сыро. Сырая земля, сырой дом, сырое, серое, с едва заметными голубыми прожилками, небо. Зима.
Немного постояв во дворе, Баурджин вернулся обратно в залу, понаблюдал за посетителями и снова вышел. В харчевне было довольно жарко: постоянно горел очаг да и посетители надышали. А во дворе было прохладно и тихо. Небо потемнело, и дождь перестал... нет, чуточку всё же капал.
— Дождик, дождик, пуще лей, — негромко промолвил князь. — Чтобы было веселей.
И словно накаркал!
Действительно, стало весело, уж не скучно — точно.
Неожиданно в харчевню вернулся Лао, выбежал во двор, крича и размахивая руками:
— Ужас! Ужас, мой господин!
— Что такое? — Баурджин разом стряхнул нахлынувшую было грусть. — Да не ори ты так, говори по существу.
— Наш дом обокрали, мой господин, — причитая, доложил слуга. — Обокрали и унесли всё!

Глава 7 
КРАСАВИЦА В КНЯЖЕСКОМ ХАЛАТЕ 
Зима 1211 г. Ляоян 

Ночь благосклонна
К дружеским беседам,
А при такой луне
И сон неведом...
Ли Во

Кто и зачем забрался в дом? На сей вопрос ответа так и не было, хотя с того времени прошло уже больше месяца. Неизвестные воры (или вор) перевернули всю мебель, кое-что даже разломали, будто что-то искали — все нарисованные Баурджином иероглифы были безжалостно выдраны из бамбуковых рамок и валялись на полу, словно опавшие листья в осеннем лесу. Ничего ценного не пропало, хотя, в общем-то, ничего особенно ценного в доме и не имелось, ну не считать же за ценные вещи пару старых ваз, оставшихся от прежнего хозяина дома.
Вывод простой — что-то искали. Что? Неужели в доме остались искусно запрятанные драгоценности?
И если так, то нашли ли их? Нойон понимал, что пока ничего нельзя было утверждать наверняка.
Эта странная кража (если, конечно, случившееся стоило так называть) вскоре забылась под напором обыденных (и не слишком обыденных) дел. Обозник Весельчак Чжао ездил по дальним крепостям ещё пару раз, и оба раза Баурджин, с помощью Дэна Веснушки, добросовестно снабжал кружок Елюя Люге поддельными киданьскими рукописями, в которых содержались недвусмысленные намёки на возможность воссоздания империи Ляо при помощи могущественного монгольского владыки. И вот совсем недавно Елюй Люге через Весельчака Чжао прислал ответное послание, в котором искренне благодарил «любезнейшего господина Бао Чжи» за «весьма интересные списки», коих просил присылать как можно больше. Последнее как раз не составляло проблемы — подделывать рукописи Баурджин навострился весьма ловко, так, что в случае нужды их, наверное, вполне можно было выдать за настоящие и всучить какому-нибудь неопытному любителю древностей, как и поступали многие торговцы, да хоть тот же старьёвщик Фэн или почтенный лавочник Сюй Жань.
Игдорж Собака тем временем обзаводился знакомцами в самых жутких трущобах, располагавшихся на окраинах Восточной столицы. Баурджин с его слов тщательно фиксировал всех недовольных, коих набрался уже довольно большой список. С этим списком уже можно было что-то делать, и князь хорошо представлял — что.
Погода большей частью не баловала, шли дожди, иногда по нескольку дней кряду, с моря дул пронзительный ветер, заставляя дрожать оклеенные бумагою окна. Затянутое серыми тучами небо, казалось, цеплялось за конёк крыши. Но в общем-то было тепло — градусов девять-десять по Цельсию, это вам не монгольские морозы! Правда, сырость проникала повсюду, и даже стопка приготовленной для каллиграфических упражнений князя бумаги иногда покрывалась свежим налётом плесени.
В один из таких серых пасмурных дней Баурджин, вернувшись из «Улитки» домой, уселся в любимое кресло у себя в кабинете, с удовольствием положив ноги на горячий кан. Чен ещё с утра затопил печь и теперь лишь время от времени подкладывал в неё дровишки, недавно привезённые артелью молодых носильщиков с рынка в счёт прежнего долга.
Приятное тепло струилось по комнате, и оттого вой ветра и дробный ропот дождя тоже становился каким-то таким спокойным, уютным, домашним. В такие ненастные дни обычно хорошо думалось, особенно когда никто не отвлекал. Вот и сейчас...
Позвав из людской Чена, нойон отравил его в харчевню, помогать Лэй и Лао, сам же снял со стены нарисованный на большом листке иероглиф в красивой рамке, перевернул, любуясь внушительным списком людей, мягко говоря, недовольных нынешними властями Ляояна. Впрочем, что там «недовольных» — остро их ненавидящих. По разным причинам. Итак...
Хэнь Чжо, конопатчик лодок. Работает, бедняга, с утра до ночи, а толку — чуть. Слишком уж низки расценки, за чем пристально следит специальный государственный чиновник, которому бы хорошо сунуть взятку, да нет у Хэнь Чжо лишних денег, слишком уж большая семья, дети почти всё ещё маленькие. Старшую дочь, двенадцатилетнюю О Юй, пришлось продать в какой-то гнусный бордель, чтобы остальные дети не умерли с голоду.
Сюнь, рыбак. Та же ситуация, что и у Хэнь Чжо, ну, тут много таких. Троих малолетних сыновей вынужденно продал в рабство одному шэньши.
Тан, грузчик. Молодой сильный парень. Его невесту силком выдали за богатого старика. Вообще-то это счастье для семьи невесты... Но вот ни Тан, ни его бывшая девушка так почему-то не считали.
Са Кунь, крестьянин из пригородного ли (административного объединения из более чем ста деревень). Не повезло — урожай побило градом. Не заплатил вовремя подати своему хозяину, и теперь долг только копится. Пытался выкрутиться, отдал часть урожая. Как оказалось, этого хватило лишь на уплату процентов по долгу. По решению суда, куда обратился землевладелец, вся семья была продана в рабство. Са Кунь сбежал в соседний уезд. Был пойман, наказан — сто ударов палкой, теперь не работник.
И таких, как этот Са Кунь, по всем деревням — огромное количество.
Трубочист Чао. Весёлый, вечно шутит. Зарабатывает прилично, хоть и пашет как вол. Вся вина Чао в том, что участок земли, на котором стоит его дом, приглянулся одному влиятельному шэньши. Тот его и купил за бесценок, Чао просто вынудили продать, и продал, куда деваться? Теперь бездомный, снимает вместе с семьёй угол на постоялом дворе.
Хэ Линь, канатчик, Бу Чжань, лесоруб, Хань Дао, носильщик, бумажный мастер Чэнь Ду... Господи, обиженным несть числа! Прямо хоть сейчас пой «Вставай, проклятьем заклеймённый...». Нет! Сейчас пока рано. Согласно классикам марксизма, сейчас главное, чтобы количество перешло в качество, чтоб из униженных и оскорблённых сложились надёжные боевые группы. И вот тут требуется поработать, сами собой они, конечно, не сложатся.
Отложив бумаги в сторону, Баурджин посмотрел в окно — сквозь полупрозрачную бумагу видно ничего не было, денёк-то выдался дождливый, серый. Ну, однако, ясно — темнеет. Пора бы появиться Игдоржу. Давно пора.
И, словно в ответ мыслям нойона, на улице послышались шаги. Затем топот раздался и в прихожей — видать, Игдорж очищал обувь от грязи. Ага, наконец-то постучал!
— Входи, входи, дружище, чего зря стучишь?
Напарник вошёл, угрюмый и небритый, в промокшей насквозь одежде, и, не снимая круглой широкополой — от дождя — шляпы, уселся на тёплый кан.
— Беда, князь!
— Что? — настороженно переспросил Баурджин. — Что ещё такое случилось? Харчевню нашу ограбили? Или, не дай боже, убили кого?
— Убили.
Нойон вопросительно посмотрел на соратника.
— Сюнь, рыбак, убил Кардамая-шэньши.
— Так... — задумчиво сдвинул брови Баурджин. — Этот Сюнь, кажется, наш человек?
— Да, и неплохой... Я думал поставить его командиром тройки. Помнишь, мы с тобой о том говорили?
— Да помню, — кивнул нойон. — Эх, не вовремя он убил чиновника. Слишком уж рано... Постой, Кардамай? Это ведь не ханьское имя.
— Кардамай-шэньши — влиятельный и знатный чжурчжэнь, лучший друг покойного батюшки нынешнего императора.
— Ай-ай-ай, — князь покачал головой. — Как скверно-то! Не спрашиваю, за что убил. Наверняка за дело.
— За дело, — хмуро отозвался Игдорж. — Видишь ли, месяца два назад Сюнь вынужден был за долги продать в рабство своих сыновей. Двое старших неплохо пристроились — к хозяину бумажных мастерских Сыма Яню, да ты про него слышал, очень неплохой человек.
— Я знаю.
— Ну а младший как раз попал к этому самому Кардамаю-шэньши. — Игдорж нехорошо ухмыльнулся. — Этот Кардамай, видишь ли, и раньше-то славился своей строгостью, переходившей все разумные пределы, а уж на старости лет совсем рехнулся: устроил у себя в подвале пыточную, заказал необходимые инструменты, кнуты, да вот вчера вечером принялся снимать с мальчишки-раба кожу... Кто-то из соседей услыхал крики — жутко, говорят, кричал парень, — ну, рыбака Сюня в том районе многие знали, сказали. Сюнь сначала так пришёл, узнать, что к чему, — стучал, стучал, не открыли. Тогда позвал ребят, грузчиков — Тана и прочих, да ты, князь, их знаешь. Осторожненько так, незаметно от соседей, перебрались через ограду, аккуратно выставили дверь... Хозяин, вишь, так увлёкся пыткой, что забыл и двери подвала закрыть, ну а со слугами парни справились... — Игдорж немного помолчал и продолжил, махнув рукой: — В общем, опоздали. Вместо парнишки уже кусок кровавого мяса ворочался, а снятую кожу Кардамай-шэньши этак аккуратненько распяливал на стене. Сюнь и не выдержал, схватил что под руку попалось, клещи, что ли, да двумя ударами обоих и прибил — сначала чиновника, потом и сына — или что там от него осталось, чтоб не мучился. Вот и вся история. Не сказать, чтоб особенно выдающаяся.
— Где сейчас Сюнь? — быстро поинтересовался князь.
— Прячется за городом, в старых штольнях. Ребята знают — где.
Баурджин невесело усмехнулся и повысил голос:
— А что им самим грозит, они знают? Как-никак — соучастники убийства, да не кого-нибудь, а важного и влиятельного шэньши, слуги которого их наверняка запомнили.
— Не запомнили, — неожиданно улыбнулся Игдорж. — Они в повязках были. Сообразили поясами лица замотать. Вот только Сюнь...
— С Сюнем что-нибудь придумаем. Хорошо хоть так обошлось. Сейчас вот что, Игдорж. Думаю, давно пришла пора поговорить с каждым.
— Да, пора, — эхом откликнулся напарник.
— Пока возьмём самых обиженных, и ты проверь, дружище, насколько им можно будет верить. Проверь, не откладывая, сегодня же подумаем — как. После проверки пусть каждый приведёт ещё троих верных людей... каждый из которых будет знать только руководителя своей тройки, точнее, уже четвёрки.
— Всё понял, князь. — Игдорж потянулся. — Эх, и когда же я только высплюсь?
— А я? — в тон ему рассмеялся нойон.
Ах, как обрадовался этой встрече каллиграф господин Пу Линь! Выходя из одноколки у своего дома, случайно — ну совсем, совсем случайно — столкнулся нос к носу с неспешно прогуливающимся соседом.
— О, какая встреча! Давно вас не видел, дражайший господин Бао!
— Позвольте... Господин Пу Линь? — Баурджин сделал вид, что вот прямо только что признал своего соседа. — Как поживаете, любезнейший господин Пу Линь? Как ваши розы?
— А вы заходите, посмотрите, — радушно предложил каллиграф.
Баурджин замялся:
— Вот так, запросто, безо всякой договорённости?
— Бросьте условности, господин Бао! Какие церемонии могут быть между соседями?
— Ну, уж если вы так хотите, то, пожалуй, зайду. Давно не общался с учёными людьми, всё некогда. Я ведь тут недавно открыл харчевню, слыхали?
— Слыхал, слыхал, — пропуская вперёд гостя, заулыбался Пу Линь. — Даже заходил к вам однажды. Чаще не могу — дела, дела, знаете ли.
— Говорят, получили повышение? — удачно ввернул Баурджин, совсем недавно подробнейшим образом выспросивший «коммунальщика» Лу Синя обо всех делах каллиграфа, занимавшего в городской администрации неприметную, но важную должность архивариуса.
— Да, да, повысили. — Пу Линь покраснел от удовольствия. — Присвоили пятый ранг!
— Пятый! Надо же! В столь молодые годы! Быстро растёте, господин Пу Линь, очень за вас рад.
— Всё непорочным трудом достигнуто, — приглашая нойона в дом, с довольным видом пояснил сосед. — Теперь и жалованье будет не чета прежнему, и гм-гм... возможности, связи. Теперь, дражайший сосед, можно и о женитьбе подумать. Завести семью — верная жена, дети, что может быть лучше?
Входя в дом, Баурджин бросил подбежавшим слугам шляпу с плащом и тщательно вытер ноги.
— Осмелюсь показаться назойливым, учёнейший господин Пу Линь, но... Что, у вас уже есть на примете какая-нибудь достойная девушка?
— Люди хвалят дочку Лю Цзинцая-шэньши. Говорят, добрая и по хозяйству справная. Да вы проходите в залу, дражайший сосед, не стойте же на пороге статуей!
— Да вот, только ноги вытру.
— Бросьте, бросьте, право же, на что тогда слуги? Сейчас распоряжусь, чтобы принесли угощение и вино. На службе-то мы уже отметили повышение, а вот дома... Садитесь вон на скамеечку...
Каллиграф исчез в комнатах, и Баурджин, усевшись на низенькую мягкую скамью — целое ложе, — обитую нежно-зелёным шёлком, лениво наблюдал, как суетятся слуги. Низенький столик был накрыт шёлковой скатертью, на которой быстро возникли золотые и серебряные блюда с яствами — жареной рыбой, рисом с бамбуковым соусом, креветками в масле, крабами, тушёными акульими плавниками, вкусными заедками из рисовой муки. Возник и серебряный кувшинчик с вином, и серебряные же высокие кубки.
Едва слуги всё это поставили, тут же появился хозяин, уже переодевшийся в халат небесно-голубого шёлка, с вышитыми серебром цветами и птицами. Халат был подпоясан серебристым поясом, а ноги чиновника обуты в удобные домашние туфли, белые, верёвочные, с тупыми носами. Да, ничего не скажешь, каллиграф Пу Линь умел и любил одеваться! Иным уменье сие даётся от природы, иные тому долго и настойчиво учатся, справедливо полагая, что со вкусом подобранная одежда располагает к себе и начальство, и посетителей. Пу Линь, как заключил наблюдательный Баурджин, скорее всего, относился к первой группе людей, от природы обладающих недюжинным даром одеваться красиво и достойно. Именно так — красиво и достойно. А то ведь как часто бывает? Иной уверенный в себе богач, особенно из недавно разбогатевших, нацепит на себя всего — тут и золото, и брильянты, и изумруды, и разноцветные шелка с золотым и серебряным шитьём, и переливающаяся на солнце парча, и павлиньи перья! Унижет персты каменьями и вот, шествует таким павлином, а того не замечает, что люди смеются и даже собственные слуги — о, ужас! — перешёптываются за спиной, бросая на своего господина насмешливо-презрительные взгляды. Нет, каллиграф Пу Линь был не из таких нуворишей!
— У вас красивая одежда, любезнейший господин Пу Линь! — не преминул похвалить князь. — Сами подбираете?
— Сам, сам, всё сам! — Каллиграф довольно расхохотался. — Ах, сколь же приятно, дорогой сосед, услыхать похвалу из уст понимающего человека.
Сей обмен любезностями продолжался довольно долго, да, прямо сказать, и не заканчивался вовсе, только иногда прерываясь на питьё вина и закуски. А потом, как выпили первый кувшинчик, Баурджин этак ненавязчиво и выложил то, зачем, строго говоря, и поджидал в проливной дождь возвращения господина Пу Линя, совершенно справедливо надеясь на приглашение в гости.
— Знаете, любезнейший сосед мой, а я ведь хочу просить у вас совета.
— Да ради всех богов, дражайший господин Бао! Разве ж я смогу хоть в чём-нибудь отказать такому в высшей степени приятнейшему человеку, как вы!
— Господин Цзяо Ли намекнул как-то, что по этому вопросу лучше всего обратиться к вам.
— Ах! Сам господин Цзяо Ли!
— Видите ли, у одного из моих знакомых — хороших знакомых — скоро семейный праздник, и я бы хотел... хотел бы побольше узнать о своём друге, чтобы не ошибиться с подарком. Знаете, ведь как часто бывает — подаришь совсем не то, что требуется. Конечно, можно расспросить его приятелей или слуг... но, мне кажется, это будет не очень корректно и где-то даже низко... Вы не согласны со мной?
— Полностью согласен, дражайший господин Бао!
— Какие красивые у вас розы. Надо же, даже зимой цветут!
— Особый сорт. Моя гордость!
— Ах! Поистине, у вас как в раю... Так вот, о моём друге... Господин Цзяо Ли, к которому я, как к своему покровителю, тоже обратился за советом, сказал, что лучше будет посмотреть сведения в городском архиве.
— В архиве? Гм... — Пу Линь ненадолго задумался и улыбнулся. — А пожалуй, это неплохая идея, господин Бао! Хотя, конечно, мы не имеем права выдавать архивные секреты. Но для вас, любезнейший господин Бао, думаю, можно будет сделать и исключение, верно? — Каллиграф-шэньши хитро подмигнул гостю.
— В таком разе буду вас смиренно просить принять от меня небольшой подарок. К сожалению, я его не прихватил сейчас. Всё ж таки не ожидал вас встретить.
— Подарок? Ну что вы, право...
— Но я настаиваю...
— Ах... Ну, тогда, вижу, ничего не поделать, уж придётся пойти вам навстречу, любезнейший господин Бао.
Баурджин весело кивнул:
— Уж таки придётся!
Разумеется, к вечеру соседи расстались, вполне довольные проведённым днём и друг другом.
Придя домой, Баурджин бросил слугам одежду и наказал нагреть воды, наполнить в прихожей большую деревянную бочку — импровизированную ванну, — в которую с большим удовольствием и забрался, ворча и пофыркивая, словно тюлень. Половины слуг не было — Игдорж ещё не вернулся с задания, а Чен сегодня ночевал, запёршись на крепкий засов в харчевне, его очередь была сторожить. Конечно, следовало бы нанять ещё слуг или уж, по крайней мере, ночного сторожа. Кстати, как раз сейчас мёрзнет в заброшенных штольнях бедняга Сюнь, укокошивший садиста-шэньши. А что, если его взять в сторожа? Нет, в харчевню нельзя — узнают. А вот в дом, пожалуй, можно. Сюнь, несомненно, будет верным и преданным сторожем, такой вовсе не помешает, учитывая недавнее ограбление, точнее, разгром. Ему нужно лишь слегка изменить внешность — перекрасить волосы, побриться, да мало ли. И, само собой, пореже показываться на улице.
Чёрт! Баурджин едва не выплеснул на пол воду. А как объяснить его появление остальным слугам, сиречь Чену с Лэй — засланным казачкам, как говорилось в одном детском фильме? А так и объяснить — сторож в доме нужен? Нужен. Вот этого парня и взяли. Вряд ли Чен с Лэй знают Сюня в лицо, мало ли посетителей бывает в харчевне. И всё же, прежде Сюнь пусть изменит внешность. И ещё надо будет его чётко проинструктировать, что про себя рассказывать. Чен и Лэй — люди страсть как любопытные, наверняка не отстанут от нового сторожа, замучают вопросами. Вообще, всё это нужно обговорить с Игдоржем.
— Господин...
Князь обернулся:
— Что тебе, Лэй?
— Думаю, нужно подбросить в очаг дров. Погода сырая, как бы вы не простудились.
— Спасибо за заботу, Лэй. Но, мне кажется, здесь и без того жарко. Не пришлось бы открывать дверь.
Девушка повела плечом, украдкой взглянув на подремывавшего в углу старика Лао. И подошла к бочке поближе:
— Не подлить ли ещё воды, господин? Или желаете, чтоб я помыла вам спину?
Баурджин спрятал усмешку:
— Помой.
Ох, как приятно было ощущать распаренной кожей прикосновение девичьих пальцев! Так приятно, что... Хотя, конечно, истинные ценители вряд ли назвали бы пальцы Лэй такими уж нежными, скорее наоборот — уж слишком специфическими навыками владела эта девушка. И тем не менее видно было — старалась. Видать, прав Игдорж, влюбилась. Или это просто обычная почтительность служанки? Кстати, а может, сейчас как раз подходящий момент, чтобы выспросить у неё кое-что? О том, кто её с Ченом послал, например?
— Лэй, тебя учили делать массаж? — не поворачивая головы, тихо спросил нойон.
— Н-нет... — запнувшись, честно призналась девушка. — Меня учили совсем другому... Вы знаете.
— Да. — Баурджин хохотнул. — Я как-то просил тебя научить меня кое-чему из твоего искусства, помнишь?
— Помню, мой господин. Но... — Девушка замялась.
— Что — «но», Лэй?
— Я не имею права учить борьбе, — возразила она решительно и твёрдо. — Я не Учитель, а борьба — не просто борьба, как, наверное, кажется чужестранцу, а много большее.
— Да что ты такое говоришь? — удивился нойон.
— Именно так учили меня, господин. — Лэй низко поклонилась. — Я не могу научить тебя искусству гун-фу... Но показать несколько упражнений — в моих силах.
Дремавший в углу старик Лао при этих словах как-то странно закашлялся и проснулся. А может, он и не спал вовсе?
— Интересно, — вылезая из бочки, произнёс князь. — И что это за упражнения?
Подавая домашний халат, Лэй с нежностью посмотрела на своего хозяина.
— Существует пять сил, пять элементов мироздания, — негромко пояснила девушка. — Дерево, Огонь, Металл, Земля и Вода. Все эти элементы составляют основу всего сущего и должны находиться в равновесии — и в природе, и в государстве, и в человеке. Вы можете делать специальные упражнения, господин. Упражнения, связанные с этими элементами, — по двенадцать дней на каждый. И так закалите тело и дух. Хотя... Они у вас и так закалённые.
— Так что за упражнения, ты не назвала!
— Работа с водой — упражнения в воде и на льду... которого у нас здесь, к сожалению, нет, перемещения в снегу... который тоже большая редкость.
— Зато у нас — не редкость, — запахнув халат, рассмеялся князь. — Обязательно покажи мне эти упражнения, Лэй. Ну, и другие тоже. Ведь ты же сказала — пять элементов.
— Это верно, пять. Ещё есть упражнения с металлом — это для развития силы, упражнения с деревом — удары, захваты, прыжки и оружие.
— Вот это мне подойдёт!
— Упражнения с землёй — упасть так, чтобы быстро вскочить, не причинив себе вреда. Разбить кулаком или ребром ладони сделанные из земли-глины предметы — черепицу или кирпич.
— Черепицу или кирпич? Ух ты! Ты сама-то это можешь? Продемонстрируй!
Лэй улыбнулась:
— Могу, господин. Только демонстрировать не буду — хвастать зря не подобает бойцу. Не просите о невозможном, господин.
— Хорошо, не буду, — покладисто согласился князь, на самом деле несколько уязвлённый — ишь, какая-то соплюшка отказывается подчиниться ему, своему хозяину! Впрочем, никогда не стоит ломать людей зря. Не хочет, не надо.
— Там ещё что-то было с огнём? — напомнил Баурджин.
— О, да. — Лэй глубоко поклонилась, по всему чувствовалось, что ей было очень трудно отказать господину. — Упражнение со свечами — пламя надо погасить ударом кулака или ноги.
— Ну, это просто.
— Не совсем, господин. Нельзя прикасаться ни к самой свече, ни к пламени... Ой! — Лэй вдруг насторожилась, прислушиваясь к шуму дождя. — Кажется, кто-то стучит. Верно, явился Линь. Побегу открою...
Девушка выбежала во двор, и Баурджин проводил её задумчивым взглядом.
— Кхе-кхе, — тактично покашлял за его плечами окончательно проснувшийся Лао.
Князь обернулся.
— Она почти каждую ночь занимается во дворе, хозяин, — тихо промолвил старик. — Я стар и плохо сплю — видел. Вы, господин, тоже можете посмотреть — и, может быть, кое-что перенять для себя. Учить вас она не имеет права, но смотреть ведь никому не заказано, верно? Я лично знал многих отличных бойцов, научившихся у-шу именно таким образом.
— Чему научившихся?
— У-шу означает — «боевое искусство», — охотно пояснил старик. — Иногда его ещё называют гун-фу — «совершенствование».
— У-шу... Кажется, что-то припоминаю. Поединки на деревенских помостах, да?
— В деревнях выросло немало хороших бойцов, господин.
Баурджин хохотнул:
— Кто бы сомневался!
Вернулась с улицы Лэй, за которой показался Игдорж, усталый и вымокший насквозь.
— Присаживайся к огню, Линь, — кивнул ему князь. — Обсохни и переоденься. Жду тебя в кабинете.
Напарник не заставил себя долго ждать, явился минуты через две — уже умытый и вполне умиротворённый. Баурджин встретил его вопросительным взглядом.
— Придумал, как проверить ребят, — усевшись, негромко произнёс Игдорж. — Завтра, думаю, и проверю. Не всех, но многих.
— Как Сюнь? — вспомнил нойон. — Завтра пусть сбреет волосы и приходит сюда — будет привратником.
— Опасно, князь. Его ведь уже ищут.
Баурджин нервно пощипал бородку:
— Странно было бы, если б не искали. Люди начальника стражи Фэнь Ю не зря едят свой хлеб... точнее — рис. Поможешь ему изменить облик.
— Сделаю. Тех парней, что пройдут проверку, пока подчинить себе?
— Пожалуй, — подумав, согласился нойон. — Какая, к чертям, разница?
Выпроводив напарника, Баурджин погасил светильник и, пройдя в примыкавшую к кабинету опочивальню, улёгся на широкое ложе. Заворочался, прислушиваясь к шуму дождя. Кажется, капли стучали по крыше всё реже. Нет, в самом деле... Нойон скосил глаза на затянутое промасленной бумагой окно — да, на улице посветлело, это вышедшая из-за туч луна залила серебряным светом двор и сараи. Дождь совсем кончился, и князь приоткрыл окно, подняв в пазах раму. Сразу пахнуло той неповторимой свежестью, какая всегда бывает после только что закончившегося ливня, обычно летнего, ну а здесь, что поделать, сошёл и зимний. Баурджин усмехнулся и покачал головой. Зимний дождь — хорошее сочетание.
Вокруг стояла мёртвая тишина, не нарушаемая ни кошачьими воплями, ни собачьим лаем. Лишь иногда с крепостных башен доносилась мерная перекличка стражников. Что-то напомнила эта картина князю, что-то из далёкого и порядком подзабытого детства — тишина, залитый серебряным светом двор, пустой и безлюдный... Впрочем, нет. Не безлюдный!
Юркая фигурка вынырнула во двор из дому — тоненькая, ловкая, в одних коротких штанах... нет, ещё была широкая, перетягивающая грудь лента. И взметнувшиеся вверх волосы после невообразимо головокружительного прыжка!
Лэй. Ну кто ж ещё-то? Старик же сказал, что она тренируется во дворе каждую ночь. Интересно посмотреть... Вот девушка остановилась, слегка расставив в стороны ноги, неслышно передвинулась вперёд... назад... подпрыгнула... высоко как, почти до самой крыши сарая! Валерий Брумель, а не девка! Попробуй-ка повтори подобный прыжок. Вот приземлилась, мягко, как кошка... нет, скорее словно грациозная пантера, повелительница южных лесов! А руки, руки всё время у груди, закрывают сердце — не ладонью, так локтем... Оп! Резкий выдох, выпад, удар! Левой рукой... Правой... Левой. Правой... Теперь прыжок — и удар ногой. Как у боксёров — бой с тенью. А руками работает, словно балерина! Ах, как грациозно сгибаются суставы... А как поставлены удары! Этак и вправду можно затушить пламя свечи... Вот припала к земле... поднялась, словно тигр, взметнулась журавлём в небо — и стремительным орлом упала на воображаемую жертву... Снова широкое движение, неуловимое, словно бросок кобры. Прыжок! Кувырок в воздухе — приземление — смачный удар ногой... Ну и девка...
— Вам понравилось, господин?
— Ты просто прекрасна, Лэй! — со всей искренностью откликнулся князь.
И тут же осёкся:
— Подожди... Ты ведь только что была у амбара! И вот уже — здесь, у окна. Я не заметил как!
— Я повторю для вас, господин.
Миг — и девчонка вновь взлетела к амбару, прыгнула прямо на крышу — ну точно пантера — и таким же изящным прыжком вернулась назад. Поклонилась, сверкая глазами.
— Где ты этому научилась, Лэй?
Снова поклон. И загадочный блеск глаз.
— Долго рассказывать, господин.
— И всё же?
— Я раньше жила на юге, господин, недалеко от Тайшаня. У нас завелись разбойники, они безжалостно грабили всех, а кто не подчинялся — тех убивали. Но вот однажды в нашу деревню пришёл некто Вэй Цзэнь, монах из северного монастыря Шаолинь. Учитель. Он научил нас Пути и искусству Силы. Не всех, только тех, кто очень хотел.
— И ты очень хотела?
— Разбойники убили мою сестру и мою мать, — глухо отозвалась Лэй. — Я потом выследила главаря.
— Позволь продолжу, — перебил её Баурджин. — И ты не стой на улице, заходи в дом. Проходи в кабинет, располагайся.
— С радостью, мой господин!
Девчонка уже через пару минут сидела на длинной скамье, поджав ноги, и улыбалась. Да, успела и накинуть халат, и переодеться, этакая красотуля. Нет, вправду, красивая... Особенно когда наносит эти свои удары... бррр! Красивая... словно кобра.
— Значит, монах Вэй Цзэнь научил тебя драться, — разлив по бокалам вино, продолжил беседу князь.
Лэй сверкнула глазищами:
— У-шу не просто драка, мой господин! Но вы правы, учитель Вэй показал нам не только Путь, но и удары. Научил, как вести себя во время схватки: следить за каждым движением противника, смотреть не на руки и ноги, не в глаза — а как бы сквозь врага, тогда лучше видишь... нет, не видишь — чувствуешь. Чувствуешь каждое движение. Враг двинулся — двигайся и ты, остановился — заставь его двигаться, увидь, разгадай его замысел — и тогда ты победил.
Собственно, ничего нового Баурджин от Лэй не услышал. Именно так его и самого когда-то учили оружному бою — тот же Боорчу или Кэзгерул Красный Пояс.
— Когда наносишь удар, рука должна быть подобна ласточке, пьющей в полёте воду, — с воодушевлением продолжала девушка. — Рука поднимается для удара — это взмывает ястреб, опускается — падает кирпич... или орёл пикирует на добычу.
— Ага, орёл, — усмехнулся князь. — «Юнкере»! Знаешь, были такие «штуки», «лапотники»... А, ничего ты не знаешь. И никто здесь... Впрочем, что это я? Так, говоришь, выучилась искусству боя? Я не спрашиваю, что стало с главарём шайки. Наверное, он умер.
— Да, — просто отозвалась Лэй. — Я убила его.
Баурджин кивнул головой и отхлебнул вина:
— А теперь позволь, наконец, предположить, что было дальше. Итак, после смерти главаря и разгона банды выяснилось, что разбойнички-то эти не сами по себе были, имелся у них покровитель-защитничек из числа власть предержащих, какой-нибудь важный шэньши, а?
— Управитель уезда.
— Так я и знал. Впрочем, нетрудно было предположить. Ну, и дальше тоже нетрудно. Как водится, в ходе расследования дела главарь шайки оказался вовсе не разбойником, а самым что ни на есть благонамеренным подданным императора, нагло умерщвлённым нищей наглой девчонкой, наверняка с целью поживы...
— О, господин! — Лэй вздрогнула при этих словах, с неприкрытым ужасом посмотрев на князя. — Ты говоришь точно так же, как тот судья!
— Судью ты тоже убила?
— Нет. Не успела. Меня выручил господин Фэнь... — Опустив глаза, Лэй неожиданно резко оборвала фразу.
— Что ж ты замолкла, девочка? — ласковым шёпотом поинтересовался нойон. — Ну, тогда я за тебя продолжу. Спасшего тебя от неминуемой казни господина звали Фэнь Ю, ведь так?
Лэй ничего не ответила, лишь опустила глаза.
— И он сейчас — глава городской стражи. — Встав, Баурджин принялся прохаживаться возле стола. — Который и приставил ко мне вас — тебя и Чена! Он, он, а вовсе не господин Цзяо Ли. Что притихла, скажешь, не так? И кто из вас обо мне докладывает? Оба? Или — только ты, ты ведь куда умнее своего напарника, а?
— Господин Фэнь Ю больше доверяет Чену...
— Ах вот оно что, Чену. — Баурджин повысил голос.
Притихшая Лэй, казалось, вот-вот заплачет. Правда, не заплакала, только спросила:
— Господин теперь выгонит нас?
— Выгнать? — Нойон весело рассмеялся и, усевшись рядом с Лэй, ласково обнял её за плечи. — Зачем? И за что? Все слуги — ну или почти все — всегда шпионят за своими господами. Зачем же мне менять вас на каких-то других соглядатаев? Какой в этом смысл? Нет, девочка, я вовсе не собираюсь вас выгонять. Тем более, что мне скрывать? Весь как на ладони.
— Господин!
— И не вини себя, Лэй. Такие уж были условия... Ну ты что, плакать собралась, что ли? Ну, что ты, девочка! Выпей вот вина... или нет, лучше — воду. Я сейчас принесу.
— О, что вы, господин, я возьму сама.
— Пей, девочка, пей! — Баурджин спрятал усмешку. — Ну, что ты так расстроилась? Ведь это вовсе не ты выдала мне своего истинного хозяина Фэнь Ю, это я давно обо всём догадался!
— Вы очень умны, господин, — несмело улыбнулась девчонка. — Иногда я даже думаю, что вам открыт Путь!
— Нам все пути открыты, — пошутил нойон. — Как говорится — молодым везде у нас дорога, старикам везде у нас почёт.
— Я так и думала, что вы знаете и почитаете великого Кун-цзы!
— Кун-цзы? А, ну как же, как же... Знавал я этого старика... по книгам, по книгам, разумеется! Ну-ка, напомни.
Лэй радостно кивнула:
— Пять отношений между людьми: между правителем и вельможей, мужем и женой, отцом и сыном, старшим и младшим братьями, между друзьями.
— Ага, вспомнил, вспомнил. — Баурджин потёр руки. — Равноправны — только последние, а остальные... Младший должен повиноваться старшему, никто не должен поступать с другими так, как не хотел бы, чтобы поступали с ним.
— Вот пять добродетелей, — продолжала Лэй. — Человечность, справедливость, благородство, самоусовершенствование, верность!
— Правитель обязан заботиться о подданных, как любящий отец заботится о своих детях, — снова подхватил нойон. — Если он этого не делает, подданные вправе свергнуть его. Ведь именно так говорил великий Кун-цзы?
— Т-так, — немного растерянно отозвалась девушка. — Только вот насчёт свержения недостойных правителей я что-то не очень помню.
— Значит, плохо учила!
— О, не гневайтесь, господин!
— Ладно, ладно, — махнул рукой князь. — Давай-ка ещё с тобой выпьем, милая Лэй.
Девушка смущённо заулыбалась, так, как улыбалась бы приехавшая в город колхозница в ответ на непонятное ей предложение городского пижона; Баурджин даже ощутил на миг некий укол совести, впрочем быстро прошедший, князь ничего и не думал такого, просто было приятно посидеть, поболтать с Лэй.
— Тебе нравится служить у меня?
— О, да, господин, конечно! Ты очень добр, благороден и великодушен... И красив, — шёпотом, так, что Баурджин не услышал, прибавила девушка и почему-то вздохнула.
— О Фэнь Ю больше не спрашиваю, — усмехнулся князь. — Вижу, тебе не очень-то приятно о нём говорить.
— Да, господин, — Лэй согласно кивнула. — Очень неприятно. Но, с другой стороны, если бы не Фэнь Ю, я бы никогда не встретила вас!
— Хо! Да не велика потеря! — Хохотнув, нойон потянулся к кувшину.
— Бойцам нельзя вкушать вино, господин, — опомнившись, замотала головой девушка.
Баурджин лишь отмахнулся и подмигнул:
— А вот великий Кун-цзы говорил, что в исключительных случаях можно. Сейчас как раз такой случай и есть!
— Вы думаете?
— Уверен!
— Ну...
— Пей, Лэй, и ни о чём таком не думай... Расслабься и, хотя б на миг, почувствуй себя не бойцом, не смертоносным оружием, а просто молодой и очень красивой девушкой!
Лэй вздрогнула и чуть было не поперхнулась. Сверкнули глаза.
— Вы... вы назвали меня красивой, господин!
— Да. Ну, а разве это не так? — Баурджин вдруг быстро поднялся на ноги. — А ну-ка, снимай свою хламиду, Лэй!
— Что снимать?
— Одёжку... Да не бойся, ничего такого. Сейчас я принесу тебе новую!
Не дожидаясь ответа, нойон бросился к сундукам.
— Так... Это не то... это тоже не то... А вот это, пожалуй что, будет как раз... Ну? — Баурджин обернулся к девушке. — Ты готова?
— Да, господин. — Стыдливо улыбаясь, обнажённая Лэй прикрыла рукою грудь.
— На! — Князь протянул ей халат и отвернулся. — Одевайся.
— Но, господин...
— Ты опять мне прекословишь? Забыла заветы великого Кун-цзы?
— Я... я уже оделась, господин.
Князь обернулся... и не смог сдержать самого искреннего восхищения. Облачённая в алый шёлковый халат с вышитыми золотой нитью цветами и птицами, служанка смотрелась словно первая красавица Ляояна! Принцесса!
— Вот ещё пояс! — Баурджин лично подпоясал заметно смущённую девушку. — Подожди...
Бросившись в опочивальню, он снял со стены серебряное зеркало и на вытянутых руках протянул её Лэй:
— Смотри!
— Ой! — Девушка смутилась ещё больше, щёки её украсил румянец, а в карих блестящих глазах вспыхнуло нечто... имеющее крайне малое отношение к искусству боя.
— Что скажешь?
— Даже не знаю... Это ведь мужской халат, господин?
— Ага, начинаешь уже разбираться. — Баурджин остался крайне доволен произведённым эффектом. — Тебе бы ещё веер. И дорогую причёску, украшенную жемчугом... Хотя нет! — Протянув руку, князь погладил девушку по волосам. — Ты и так очень неплохо смотришься. Ну-ну, не красней! Будем веселиться... Только — тссс! Не надо будить остальных слуг.
— О, да... — В голосе девушки вдруг проскользнула тревога, тут же сменившаяся облегчением. — Хорошо, что Чена сегодня нет. Господин, вы...
— Нет, я ему ничего не скажу. Зачем? Чен, значит, над тобой главный, — задумчиво протянул Баурджин.
— Нет, господин. Среди нас нет старших. Он просто докладывает. Вы не подумайте, ничего такого порочащего вас мы пока не наблюдали.
— Вот уж спасибо! — издевательски расхохотался князь. — Прямо не знаю, как и благодарить.
— Благодарить?
— Чен докладывает самому Фэнь Ю? Устно или письменно?
— Устно, господин. Только чаще всего не Фэнь Ю — тот вечно занят, а Ляну, секретарю господина Цзяо Ли.
— А, знаю, — припомнил князь. — Смешной такой, щекастый. Значит, и он в деле...
— Не знаю. — Лэй опустила плечи. — Думаю, что за всеми чужестранцами смотрят на всякий случай — соглядатаев хватает.
— Ну, значит, и я не белая ворона. — Хохотнув, князь приобнял девчонку за талию. — Ну, что ж ты поникла головою, красавица? А ну, улыбнись! Кстати, хотел у тебя спросить — не знаешь ли ты, как подобрать подарок?
— Подарок кому, господин? — вскинула глаза девушка. — Чиновнику, какому-нибудь нужному человеку, другу?
— Гм... — Баурджин задумался и тут же рассмеялся. — Одному — единому во всех трёх лицах. Он и чиновник, и нужный человек, и друг.
— Значит, подарок не должен выглядеть мздой, — вполне логично рассудила Лэй. — И в то же время он должен быть полезным и вызывать радость. Подари ему написанный тобою иероглиф, господин! Иероглиф в серебряной или золотой рамке. Впрочем, подойдёт и красное дерево.
— Не могу, Лэй, — с видимым сожалением отозвался князь. — Мой друг — сам каллиграф, и гораздо лучший, чем я.
— Осмелюсь спросить, не о нашем ли соседе господине Пу Лине идёт речь?
— Умница! — похвалил нойон. — Догадалась. Именно о нём.
— Тогда я точно знаю, что ему подарить, — польщённо улыбнулась девушка. — Черенок розы, саженец. Какой-нибудь необычный сорт.
— Верно, верно, — озабоченно закивал Баурджин. — Вот только, боюсь, я не смогу выбрать — у него там много всяких кустов и, наверное, нет такого, чего бы не было.
— Я помогу вам, господин. — Девушка осторожно поставила на столик опустевший бокал и с благоговением посмотрела на князя.
— Поможешь? — недоверчиво усмехнулся тот. — Как?
— Проберусь в сад вашего друга и посмотрю, что у него там растёт.
— Проберёшься? Но там же сторожа, слуги...
— Господин, поверьте, я смогу это сделать. Вы же видели... — Лэй снова улыбнулась, только на этот раз не так, как прежде, а гораздо жёстче, с некоторой даже хитринкой, с уверенностью, как улыбаются люди, знающие себе цену.
— Бедные слуги, — хмыкнул нойон. — Нет...
— Господин, я не буду их трогать. Никто ничего не заметит. — Лэй пылко схватила князя за руку. — Поверьте мне, господин!
И с таким надрывом, с такой надеждой и желанием помочь были произнесены эти слова, что Баурджин махнул рукой:
— Ладно, делай как знаешь. Попадёшься — выручу.
— Не попадусь, господин.
Дрожащее пламя светильника выписывало на стенах узоры танцующих теней. От накрытого циновками кана струилось приятное тепло, на низеньком столике стояли бокалы с вином, а рядом с Баурджином, тесно прижавшись, сидела красивая девушка — Лэй.
— Господин... — выпив очередной бокал, тихо спросила она.
— Что?
— Я... Я сейчас осмелюсь... осмелюсь вас поцеловать...
Не дожидаясь ответа, Лэй прильнула к его губам со всем нерастраченным пылом своей непорочной и жестокой юности...
Князь не вспомнил бы, кто кого начал раздевать, то ли он — Лэй, то ли она, то ли девушка просто выскочила из явно великоватого ей халата и — нагая и притягательно красивая — увлекла господина за собой в спальню.
Сплетённый жар обнажённых тел полностью захватил обоих с той непостижимой уму страстью, которой, кажется, и не существовало никогда на земле, а только лишь писатели-романтики описывали её в своих любовных романах. Лэй оказалась девственницей, и оттого Баурджину стало ещё более приятно. Почему? Кто знает...
— О, господин!
Когда они наконец успокоились, уже начиналось утро. За окном брезжил алым туманом рассвет, лаяли выспавшиеся за ночь псы, а за стенкой, совсем рядом, кашлял проснувшийся Лао.
— Я побегу в харчевню, — спохватилась Лэй. — И нужно ещё успеть заглянуть в соседский сад... — Накинув на плечи халат, она посмотрела на стену. — Они...
— Они никому ничего не расскажут, Лэй, — спокойно заверил князь.

Глава 8 
ИНЬ И ЯН 
Зима 1211 г. Ляоян 

Горят светильники и там и сям, как в той степи
Костры
И освещают нас, пришедших ниоткуда, —
Пьяниц,
Бродяг убогих,
Конокрадов,
Разбойников с большой дороги...
Аи Цин. Ночь светлая...

Стражники были уверены в себе. Гнусные выродки, озабоченные вовсе не охраной спокойствия горожан, а собственными омерзительными делишками. Сладко жрать, мягко спать, каждую ночь обладать жрицами продажной любви — вот всё, что их интересовало в жизни. Тупые и жадные свиньи, они быстро настроили против себя весь квартал — ибо не давали его жителям вздохнуть свободно. Брали мзду за всё. И — со всех, исключая разве что хозяина корчмы «Синяя рыбка», которому покровительствовал какой-то высокий чиновник. Остальные покорно платили, а куда денешься — у стражников власть и сила. Аппетиты тварей росли с каждым днём, а ведь район считался бедняцким, и мало кто имел возможность заплатить хотя бы совсем уж мелкую денежку. Однако стражники не брезговали — брали натурой. Не можешь заплатить за то, что провёл по улице воз с глиной? Ах, хозяин глины платил... А чья телега? Твоя?! Так плати! Не можешь? Хм, говорят, у тебя дочка красавица? Ах, ей всего двенадцать лет? Самое то. Сегодня же вечером отправишь её... знаешь куда. Что скривился? Не нравится? Тогда заберём телегу и волов. Детей пожалеть? Так мы и говорим — пришли сегодня дочку... Как её зовут, кстати? Юй Хань? Красивое имя.
А, Ван Синь, бродяга! Опять торгуешь своей тухлой рыбой? Что-что? Не тухлая? А давай-ка её сюда, попробуем. Хм... И в самом деле, не тухлая. А кто разрешил тебе её продавать? Платить кто будет? Нам-то какая разница, что ещё не расторговался. Твои проблемы, Ван! Вечером принесёшь деньги... знаешь куда. Две связки монет! Две, две, не ослышался. За то, что сейчас у тебя не нашлось связки.
О! Какие люди! Кажется, конопатчик бочек господин Хэнь Чжо? Хороший халат у тебя, Хэнь Чжо! Красивый какой, с жёлтыми шёлковыми полосками. Ах, подарок дочери. Знаем, знаем твою дочь, Хэнь, и работу её знаем. Хорошо трудится, особенно — языком. Что краснеешь? Кстати, знаешь, что тебе положено пятьдесят ударов палкой? За халат, за халат, Хэнь. Разве простолюдины имеют право на жёлтые шёлковые полоски? Ах, забыл! Ну, так мы тебе напомним... Три ляна серебра! Как нет? Тогда — четыре До ночи ищи, где хочешь, можешь — ха-ха — у дочери в борделе спросить, туда ведь иногда заходят важные господа, коим очень нравится, как работает язычком твоя дочь! Вот пусть и расстарается для родного папашки. Время до ночи, запомни, Хэнь, иначе сам знаешь, что будет.
Сыма Вэй! Какая радостная встреча! Ты что же кривишься, неужели не рад? Помнишь, что должен нам пять связок монет? А? Ты совершенно прав, старик, не пять... Уж шесть! И не медных, серебряных. Неси живо, иначе окажешься в долговой яме, и кто тогда будет кормить твоих внуков? Пожалеть? С чего это нам тебя жалеть — ты нам не друг и не родственник. Эти мальчики с тобой — кто, внуки? Внуки... Красивые мальчики. Ближе к ночи пусть придут в будку на Синей улице, да ты её знаешь. Так и быть, найдём им работу. Что, не рад? Благодарить должен. Понравятся — спишем долг. Не весь, конечно, но хоть что-то. Ну, что ты встал, старик? Пшёл вон с дороги! А вы, щенки, помните — не явитесь, не будет больше у вас деда!
И стражники, хохоча, пошли дальше. Трое мордоворотов, вооружённых клевцами и саблями. Власть...
Сидящий у распахнутой двери «Синей рыбки» Игдорж проводил их долгим взглядом и с улыбкой взглянул на только что подбежавшего парня — неприметного такого паренька, Лю, подмастерье сапожника Фана.
— Всё прослушал, дружище Линь, — оглянувшись по сторонам, радостно доложил Лю. — Знаю, кто к ним вечерком придёт.
— Мерзко! — довольно хохотнул Игдорж.
— Почему — мерзко? — Лю на секунду задумался и тут же расхохотался. — Ты, верно, хотел сказать — «здорово», дружище Линь.
— Я именно это и сказал!
— Эх, и когда ты только научишься нормально говорить? — Паренёк улыбнулся. — А вообще, славно, что вы с парнями решились-таки проучить этих недоносков. Давно пора!
— Больше кричи, Лю. На всю улицу.
— Кричи? А, ты имел в виду — «не кричи». Так ведь никто не слышал! Можно... Можно и мне с вами пойти, вечером?
— А не боишься?
— Что ты!
— Что ж, иди. Иди, иди, что встал?
— О тебе спрашивал водонос Дэн Веснушка.
— Он что, не знает, где меня искать?
— Сказал, что уже был с утра в «Синей рыбке», но тебя там не видел.
— Ну... — Игдорж хмыкнул. — Это верно, я опоздался.
— Надо говорить «опоздал», дружище Линь!
Хохотнув, Лю убежал, на прощанье заверив, что обязательно придёт вечером, коли уж дружище Линь ему разрешил. «Дружище Линь» лишь покачал головой. Ладно уж, приходи, коли так хочется. Только пользы-то от тебя в драке...
А троица стражей уже подходила к небольшому рынку, что располагался на пересечении четырёх узеньких улочек. Рынок был нешумный, маленький, только для своих — жителей ближайшей округи. Продавцы и покупатели хорошо друг друга знали, раскланивались, шутили, обменивались новостями, радуясь нежданно выпавшему погожему зимнему дню.
— Здравствуйте, бабушка Ю, как поживаете?
— Вашими молитвами, уважаемый господин Цань!
— Дядюшка Мынь, добрый день. Как детишки?
— Всё хорошо, слава богам и императору. Покупают ещё ваши семечки, бабушка?
— Да покупают. Я ведь их сама жарю — и вкусно. Вот попробуйте пясточку!
Юркая старушка — бабушка Ю — зачерпнула из стоявшей рядом с ней деревянной кадки пясть белых тыквенных семечек и с улыбкой протянула покупателю:
— Угощайтесь, господин Мынь. На здоровье!
И вдруг словно злой ледяной ветер подул с северных сопок. Показалось, будто солнце зашло, хотя вон оно, сияло по-прежнему. Но уже безрадостно, тускло. На рынок вошли стражники. Наглые, мордатые, самоуверенные.
— Опять без разрешения торгуешь, бабка? А ну-ка, дай!
Один запустил в кадку мосластую руку, потом второй. А третий, третий с размаху пнул кадку ногою, и жареные тыквенные семечки разлетелись по площади белым снегом. Не оглядываясь, стражники пошли дальше, беря с прилавков всё то, что им нравилось. А бабушка Ю, плача, ползала на коленях по площади, собирая свой разбросанный товар. Никто ей не помогал — боялись.

Вечер навалился внезапно, как и всегда зимою. Померкшее оранжево-красное солнце опускалось за стенами и башней. Смеркалось. По быстро синеющему небу бежали длинные полоски серых перистых облаков, бежали и таяли где-то над дальними сопками. Дневной гул постепенно смолкал, и в «Синей рыбке» в какой-то момент даже стало людно — заходили мелкие торговцы, рабочие расположенных неподалёку бумажных мастерских, плотники, носильщики с рынка. Многие знали Линя — этот беззлобный чудаковатый чужестранец, беженец от ужасных монгольских орд, уже успел заполучить репутацию здешнего завсегдатая, некой достопримечательности, вроде говорящего попугая или учёной мартышки.
— А, Линь, дружище! — входя, хлопали его по плечу посетители. — Как поживаешь? «Гнусно»?
— Гнусно, гнусно! — улыбаясь, кивал головой Игдорж, имея в виду — «сносно».
Ага! Вот он заметил парней — ну наконец-то явились. Здоровяки Тан и Ван — грузчики с рынка, Ху Чунь, носильщик, тоже парень не слабый, да и тележника Луня боги не обидели силой — шины на колёсах спокойно разгибал, запросто. Ага, и подмастерье Лю здесь... И водонос Дэн Веснушка... Этих только не хватало!
Незаметно кивнув парням, Игдорж Собака вышел на улицу и, сделав пару шагов, остановился в тени. Дождался ребят, поздоровался:
— Ну, не раздумали, парни?
— Нет, дружище Линь, не раздумали, — гулко отозвался Тан. — Только жалеем...
— Жалеете?
— О том, что мысль поквитаться с негодяями-стражниками первой пришла в голову тебе, а не нам!
— Ничего, — улыбнулся Игдорж. — Я просто подумал — зло должно быть наказано. И раз это наше, местное зло, то и наказывать его должны мы. А кто же ещё-то?
— Ты умный человек, Линь!
— Хватит болтать, поплыли!
— Ты хочешь сказать — пошли?!
— Так я и говорю — полетели.
— А не рано?
— Как бы поздно не было. Вдруг успеют смениться?
Вся группа, в строгом, придуманном Игдоржем порядке, стараясь держаться в тени, быстрым шагом двинулась в сторону Синей улицы, к выкрашенной в чёрный цвет будке стражников. Впереди шли уж совсем молодые парни — Лю и Веснушка — разведчики, за ними — главная ударная сила в лице грузчиков и носильщика с тележником, ну а замыкал шествие сам Игдорж, неприметный, в тёмненьком зимнем плаще из простой дерюги.
Баурджин как-то даже позавидовал — как это напарнику удалось так быстро стать своим для всех этих парней? У него, князя, это вряд ли бы получилось... нет, со временем, конечно, и вышло бы, но вот за пару-тройку месяцев... И Игдорж лишь ухмылялся, ответ-то был простой. Кто такой Баурджин — «господин Бао Чжи», как его здесь звали? Именно что «господин», хоть и беженец, но богач и вполне даже влиятельный человек, неизвестно за какие заслуги пользующийся покровительством в самых высоких сферах. А кто Игдорж, «дружище Линь»? Изгой, бродяга, бедняк — всего лишь слуга. Такой, как и все. Потому ему и доверяли.
— Там, впереди, кажется, девчонка, — отбежав назад, шёпотом доложил Лю. — Совсем ещё маленькая, наверное, дочка возчика... как её? Юй Хань.
— Придержите её, — распорядился Игдорж.
Лю и Дэн Веснушка быстро нагнали девчушку:
— Здравствуй, Юй Хань! Хороший сегодня вечер!
— Вечер и вправду хорош, — останавливаясь, улыбнулась девчонка. — Только я не Юй Хань. Я Че — внучка лавочника Сюй Дэна, иду вот проверить лавку, всё ли заперто?
— А, вон оно что... — Ребята разочарованно переглянулись. — А мы думали, ты — Юй Хань.
— А я вас знаю! — прищурилась девчонка. — Ты — Лю, сапожник. Дедушка заказывал в вашей мастерской туфли. А ты — водонос Дэн Веснушка! Уж тебя-то в нашем квартале всякий знает.
— Это плохо, что всякий, — негромко протянул подошедший с парнями Игдорж. И тут же поправился: — Я хотел сказать — хорошо!
— Чего же хорошего? — пожелав Че счастливого пути, удивился Дэн. — Как бы не быть вам обузой!
— Не станешь, наоборот... — Игдорж задумался. — Коли тебя здесь все знают...
— Что ты задумал, дружище Линь?
— Слушайте!
И вскоре Дэн Веснушка расположился почти прямо посередине улицы, залитой ярким светом выкатившейся на небо луны. Просто-напросто уселся наземь, сняв одну туфлю — верёвочную, тупоносую, дырявую, — ну, не ходить же и зимой босиком? Холодно.
Сидел, сидел... Дождался.
— Хо! Веснушка! Ты что это тут расселся?
— Привет, ребята... Вот, вытаскиваю занозу. Вы не видали Юй Хань?
— Нет... А что, она тоже должна...
— Да, говорят, хотела пойти к стражникам... Но зря!
— Почему — зря?
— Так их нету сегодня — ушли в какую-то харчевню в район Красной птицы.
— С чего это их туда понесло?
— Не знаю. Но я сам слышал, как они похвалялись, что выпьют там всё вино.
— Хорошо бы — лопнули. А вон, кажется, и Юй Хань идёт? Эй, Юй Хань, что такая грустная?
— Вы тоже не очень-то веселы... О, Веснушка! Ты что тут сидишь?
— Занозу вытаскиваю.
— Помочь?
— Сам справлюсь.
И Юй Хань тоже отправилась обратно домой, и внуки старого Сыма Вэя, и конопатчик бочек Хэнь Чжо, и бродяга Ван Синь, втихаря приторговывавший рыбой. Раз уж стражников нет, так чего ж идти-то? Кого другого, может, и не послушали бы, но вот Дэна Веснушку... Он же водонос! Всюду ходит, всё про всех знает.
На то и рассчитывал Игдорж Собака, сиречь — «дружище Линь». И в будку стражников, когда совсем стемнело, направились совсем другие люди...

Все трое стражников за день умаялись, бедолаги, и теперь отдыхали от своих неправедных трудов, коротая время за игрою в кости, между прочим, запрещённой ещё год назад особым указом императора Ван Шао Вана. Плевать им было на императора и вообще на всех, кроме самих себя.
— Ну, давай же скорее, Ху Мунь! — Не выдержав, один из стражников нетерпеливо подзадорил приятеля, мешающего в стаканчике кости. — На что играем?
— На девчонку, Пуй Ши, на девчонку, — ухмыляясь, отозвался Ху Мунь — ух и рожа у него при этом была!
Даже Пуй Ши испуганно захлопал глазами:
— Так девчонка же, кажется, общая?!
— Ну, допустим, общая, — угрюмо согласился Ху Мунь. — Так играем на то, кто её попробует первым.
— Здорово ты придумал, — обрадовался сидевший у дверей третий страж, верзила по имени Бань. — Потом ещё и на внуков того старика можно сыграть.
— Они, кстати, уже сейчас должны подойти, — усмехнулся Пуй Ши. — И девчонка, и внуки... Ох, и повеселимся сегодня!
Ху Мунь осклабился:
— Да уж, скучать не будем. Думаю, весело у нас пройдёт эта стража!
— Ещё бы... Да бросай ты наконец кости, Ху Мунь!
Стражник бросил... и Пуй Ши проводил летящие костяшки алчным и недоверчивым взглядом. От Ху Муня всего можно ожидать. Говорят, есть такие специальные стаканчики и такие специальные кости, что сами ложатся так, как надо бросающему. И вообще, за этим Ху Мунем — глаз да глаз!
— Оп! — Пуй Ши жадно потянулся к костям. — Теперь моя очередь.
И в этот момент в дверь тихонько постучали.
— Ну наконец-то, — с гнусной усмешкой потёр руки Ху Мунь. — Интересно, кто там пришёл первым? Внуки или девчонка? Бань, отвори-ка дверь!
Лениво потянувшись, Бань подошёл к двери, открыл... И поймал мордой кулак!
Оп!
Отлетев, ударился затылком об стенку и, застонав, рухнул на пол — грузчик Тан умел бить не хуже Лэй! Та брала искусством, а этот — силой, и ещё неизвестно, что было хуже.
— Что? — Потянувшийся к клевцу Ху Мунь был тут же сбит ударом ноги.
Туда же, в угол, полетел и Пуй Ши, так и не успевший насладиться выигрышем.
— Что? — сквозь зубы процедил Ху Минь. — Что вам надо?
— Узнаешь!
Все четверо парней были в масках, как и Лю с Дэном Веснушкой, что ждали на улице с приведённой повозкой, взятой на время у возчика Ханя. Дожидаясь своих, оба подростка хмурились и отворачивали носы — повозка была наполнена изрядной кучей навоза!
Между тем «налётчики» в два счёта скрутили стражников, от неожиданности не оказавших никакого сопротивления. Да, да, эти бугаи оказались способны лишь обирать слабых, а вот встретившись с непонятной силой... Впрочем, почему с непонятной? У одного из парней — тележника Луня — недвусмысленно торчал за спиною короткий красный шест, на который стражники поглядывали с таким ужасом, словно видели перед собой ядовитую змею.
«Красные шесты»! Кто в городе не слышал про эту жестокую шайку?
Шест, кстати, был придумкой Игдоржа, и надо сказать, пока вполне себя оправдывал.
Связанных стражников погрузили в телегу и, завязав глаза, забросали навозом. Забравшийся на облучок Лю тронул вожжи. Чуть скрипнув осями, телега медленно двинулась. Парни зашагали рядом. Впереди, осматривая путь, быстро шёл водонос Дэн Веснушка.
Сворачивая за угол, Лю поднял глаза — луна заходила за тучу. Парень улыбнулся — на руку! Ехали недолго, специально петляли, пока не повернули к общественной уборной, той самой, где как-то по осени Баурджин с Лэй прятали трупы «красных шестов». Смотритель уборной был предусмотрительно уведён Игдоржем в «Синюю рыбку», где и накачивался сейчас дармовым вином, щедро оплаченным скинувшимися ради такого дела парнями и Баурджином.
— Наконец-то! — заслышав скрип телеги, вышел из темноты Игдорж. — Они не снимут повязки?
— Пусть только попробуют! — подойдя ближе, с угрозой произнёс тележник Лунь и, постучав по повозке, брезгливо повёл носом. — А ну, вылезайте!
Кое-как — руки-то связаны, а на глазах повязки — стражники выбрались из навозной кучи и с помощью своих похитителей слезли с телеги. Их тут же подхватили под руки, повели. Вокруг пахло благовониями и дерьмом.
По знаку Игдоржа с глаз пленников сорвали повязки. Незадачливые стражи вздрогнули, увидев перед собой уборную на пять посадочных мест. И стоящих вокруг молодцов в чёрных плащах и такого же цвета масках. Каждый из них держал в руках короткий красный шест.
— Нас попросили судить вас, — глухим, не обещавшим ничего хорошего голосом промолвил Тан, молодой грузчик, невеста которого была вынуждена выйти замуж за богатого старика. — И мы будем судить. И не казним вас сразу, поскольку ещё великий Кун-цзы учил, что в каждом человеке есть не только плохое, но и хорошее. Вот об этом хорошем вы нам сейчас и поведаете. Помните, времени у нас мало. Начинай ты!
Тан ткнул шестом первого попавшегося:
— Назови своё имя и рассказывай.
— Меня зовут Пуй Ши, — испуганно откликнулся стражник. — У меня большая семья... И я делаю всё, чтобы мои близкие не знали ни нужды, ни горя. И я... я на хорошем счету у начальства!
— И однажды даже помог одному слепому старику, когда того хотели... обаять? О, обокрасть, вот, — негромко добавил Игдорж. — Было?
— О, да, да! — обрадованно подтвердил страж. — Я действительно помог тому старику. И не только ему... Ведь мы всё же несём службу — охраняем город от... — Пуй Ши вздохнул.
— Достаточно, Пуй Ши, — важно заявил Тан и уколол концом шеста следующего. — Теперь — ты!
— Бань — таково моё имя, — скромно промолвил огромный, почти под самую притолочину уборной, верзила. — Боюсь, мне нечем оправдаться — я ещё не женат и никому не помогал.
— Как это — никому? — тут же возразил Игдорж. — А ту застрявшую на середине реки барку ты что, забыл? Боюсь, если б не твоя помощь, Бань, её унесло бы на камни. И что стало бы тогда с находившимися на барке людьми — большой камень!
— Какой камень?
— Никакой камень. Не «камень», а — «вопрос».
— Да, была барка, — кивнул Бань. — Только это давно всё происходило, я уже и забыл.
— Теперь ты. — Тан повернулся к Ху Муню...
Но тот вдруг, сделав прыжок, ударил ногой носильщика Чюня и, оттолкнув плечом с любопытством заглядывающего в уборную Лю, бросился прочь.
Углядев неладное, наперерез ему побежал Дэн Веснушка. Метнулся под ноги, слабо вскрикнул, отброшенный прочь мощным ударом.
— На помощь! На помощь! — что есть силы закричал стражник. — На по...
Просвистев в ночи, ткнулся ему точнёхонько меж лопаток умело брошенный нож.
— Не знал, что ты так умеешь, дружище Линь! — обернувшись, восхищённо промолвил Тан.
— Я много чего умею, — загадочно отозвался Игдорж и тут же приказал: — Принесите его обратно, спустим тело в уборную. Вернее, пусть спустят его дружки. А, парни? Вам, верно, хочется остаться в живых?
Бань и Пуй Ши понуро потупились — уж конечно, хотелось бы. Правда, вот надежда на то и прежде была слабой, а после убийства Ху Муня она и вовсе померкла.
И тем не менее!
— Мы отпускаем вас! — вернувшись, важно заявил Тан. — Нет, благодарите не нас, а тех, кому вы смогли помочь за всю вашу беспутную жизнь. Бросьте в выгребную яму труп вашего приятеля.
— Он нам не приятель, а пёс! — выругался Бань. — Он, он ко всему нас склонял...
— Ага, — издевательски усмехнулся Игдорж. — А вы — охотно склонялись. Что объяснить начальству по поводу Ху Муня — придумаете сами, надеюсь, сообразите.
— Сообразим, господин... Вы действительно хотите отпустить нас?!
— До следующего раза, — ухмыльнулся Тан. — Которого может и не быть, если вы не начнёте вести себя подобающим образом, указанным ещё великим Кун-цзы!
— О, мы начнём! — обрадованно закричали стражники. — Всего Кун-цзы проштудируем...
И всё же они ещё не до конца верили в собственное спасение. Глазёнки-то так и бегали. Пришлось снова их завязать. После того, как избавились от дружка.
— Ждите сторожа, — рассмеялся Тан. — Может быть, он вас развяжет, коли хорошенько попросите. Куда-либо уходить не советую — на улице столько злодеев, а стражников, как назло, нет!
Кто уж там развязал незадачливых стражей, неизвестно, а только Баурджин очень смеялся, когда вернувшийся уже под утро Игдорж пересказывал ему эту историю.
— Значит, помогла моя идея о прежних заслугах стражей? Не зря я расспрашивал о них Ба Дуня?
— Ну да, не зря, князь, — кивнул «дружище Линь». — Забавно было на них посмотреть. И как только ты до такого додумался.
— Не я — Кун-цзы и другие древние мудрецы. Не бывает людей однозначно плохих, как и однозначно хороших. В каждом понемногу и добра и зла. В ком-то чего-то меньше, чего-то больше. Чёрное и белое, холодное и горячее — Инь и Ян.

Глава 9 
В ГОСТИ К УЧЁНОМУ ЧЕЛОВЕКУ 
Зима 1211 г. Ляоян 

Стену трав раздвигая,
Мы проходим из дома и в дом.
И, встречая соседа,
Мы не попусту судим да рядим...
Тао-Ю Ань-мин

Несчастный рыбак Сюнь, убийца Кардамая-шэньши (изверга, которому, вне всякого сомнения, жить не стоило), был приведён Игдоржем в дом Баурджина и приступил к исполнению обязанностей привратника. Уж конечно, Игдорж постарался, и теперь бывшего рыбака вряд ли узнали бы даже самые близкие родственники. Больно уж устрашающе выглядел сейчас Сюнь: наголо обритая голова, дикая бородища с усами — разбойник, как есть разбойник!
— Я буду приглядывать за ним, господин! — едва увидев несчастного, сузила глаза Лэй. Её закушенные на секунду губы и пристальный взгляд, похоже, не сулили новому слуге ничего хорошего.
— Какой страшный! — провожая Сюня глазами, шёпотом заметил Чен. — И зачем только господин его взял?
— Ну, нам же нужен привратник, — вспомнила Лэй. — Да-да, нужен, и господин неоднократно об этом говорил, особенно после того, как дом перевернули вверх дном, помнишь?
— Да помню. — Юноша махнул рукой. — Наш господин вроде бы опять собрался навестить соседа?
— Да, — Лэй усмехнулась. Ведь это именно она подсказала хозяину подходящий для соседа подарок — черенок розы редкого сорта «Розовый тигр», и старый Лао недавно приобрёл его на Восточном рынке. — Наш господин собрался в гости. Только точно не знаю когда. Может, сегодня вечером, а может, завтра.
Чен немного помолчал, а затем произнёс как бы так, походя, но явно со значением:
— Этот наш сосед, каллиграф Пу Линь, кажется, человек благородного звания?
— Да, — согласилась Лэй. — Он важный шэньши, кажется, пятого или даже четвёртого ранга. Вот только не знаю, какую должность он занимает. А что ты спрашиваешь?
— Да так...
Девчонка тут же ухватила юношу за руку — непостижимо быстро и крепко, так, что бедняга едва не вскрикнул от неожиданности и боли. И взглянула в глаза:
— Ой, не темни, Чен!
— Да я и не думал... Отпусти руку! Да пусти ты, больно же! Вот зараза...
— Ах, ты ещё и ругаться?! — нехорошо прищурилась Лэй.
— Ладно, ладно. — Чен по-настоящему испугался: он, пожалуй, лучше всех знал, что собой представляет эта неприметная скромница. — Видишь ли, я давно хотел тебя попросить, мне кажется, именно тебе и лучше будет сказать об этом господину....
— Почему это — мне? — Вздрогнув, девушка поспешно спрятала взгляд, отпустив руку Чена.
— Ну, просто, — мягко улыбнулся тот. — Просто мне показалось, что ты... ты в последнее время как бы стала к господину ближе, чем я. Пусть ненамного, но ближе.
— Я?! — В глазах девушки на миг вспыхнула самая настоящая ярость.
Казалось, ещё секунда, и её напарник полетит на пол со сломанной шеей или, по крайней мере, впечатается в стенку с такой силой, что потом долго придётся отдирать. Да-а, парнишка-то оказался наблюдательным, да всегда таким и был, другого бы господин Фэнь Ю и не направил со столь важным заданием — следить и доносить. Господин Фэнь Ю, кажется, не желал хозяину Бао Чжи ничего плохого, просто-напросто за каждым чужестранцем нужно было приглядывать. Вот они — Лэй с Ченом — и приглядывали, а господин Фэнь Ю раз в месяц отправлял отчёт в синбу — государственное ведомство наказаний, точнее, в отдел границ, занимающийся в том числе и контролем за иностранцами. Так что ничего необычного в этой слежке не было. Вот, конечно, с течением времени, скажем, годика через три-четыре, а то и больше, господину Бао Чжи, несомненно, разрешат принять подданство императора, и уж тогда отпадёт надобность во всякой слежке. Отпадёт... И что же, тогда она, Лэй, будет вынуждена расстаться, расстаться с любимым господином... О, это будет невыносимо! И нужно, обязательно нужно что-то придумать, что-то такое хитрое, чтобы...
— Эй, Лэй. — Чен поморгал глазами. — Ты меня слышишь?
— Да-да, — очнулась девушка. — Говори, говори, что ты замолк?
— Просто мне показалось, что ты сейчас медитируешь. Не иначе, готовишься нанести удар! — неудачно пошутил Чен. Лэй сразу скривилась. — Ну, ну, не дуйся. Я вот о чём... — Юноша немного помолчал и откашлялся. — Наш господин, конечно, вне всякого сомнения, человек хороший и благовоспитанный, несмотря на то что торговец...
— Ну, и что с того, что торговец?
— Да ничего. — Юноша пожал плечами. — У нас — ничего, а вот в Южной Сун, к примеру, до сих пор общаться с торговцами считается предосудительным.
Лэй снова поморщилась:
— Так где Сун, а где мы?
— Ой, не скажи, не скажи, — негромко протянул Чен. — Да, наше Цзинь — чжурчжэньское царство... но оно также и ханьское, ведь чжурчжэни быстро перенимают все наши обычаи — те же чиновники-шэньши, да весь уклад жизни. Вот и к торговцам вскорости будут относиться с тем же презрением, что относились в древности или, скажем, в Сун.
— Сунцы — наши враги!
— Да, но обычаи наши схожи... и потом — мы же один народ... я имею в виду ханьцев. Ещё великий Мен-цзы писал...
— Ну, хватит. — Девушка нетерпеливо дёрнула головой. — Говори конкретно и чётко, иначе я всё же ударю тебя, да так, что мало не покажется!
— Ну, так я и говорю! — опасливо отодвинулся Чен. — Говорю, что наш господин когда-нибудь — думаю, что очень скоро — будет держать экзамены на шэньши...
— Сдаст! — уверенно перебила Лэй. — Я в этом нисколечко не сомневаюсь.
— Я тоже, — кивнул юноша. — Позволь продолжу?
— Давай, только короче!
— Хорошо, короче. Надо посоветовать нашему господину не только изучать древние книги, каллиграфию, хроники и стихи, но и одеваться сообразно случаю. Ведь всякая одежда должна соответствовать ситуации. Думаешь, тому же господину Пу Линю приятно, когда к нему в дом заявляются в том, в чём ходят по улице? И с той же причёской, точнее — вообще без оной. Ну, согласись, Лэй, у нашего господина на голове не причёска, а неизвестно что! Какое-то сорочье гнездо! Я бы ему посоветовал каждое утро приглашать в дом цирюльника.
— Ага, цирюльника! — язвительно усмехнулась Лэй. — Привратник у нас уже есть, теперь ещё только цирюльника не хватало в доме... — Девушка вдруг пристально посмотрела на Чена. — А ты сам-то что, не умеешь делать причёски? Ой, не поверю!
— Умею, — довольно улыбнулся парень. — Только... согласится ли господин пользоваться моими услугами? Я ведь всего лишь слуга.
— Я тоже слуга, — нахмурилась Лэй. — Однако господин не брезгует следить за моими тренировками, хотя я и не имею права его учить. Вот, иди сейчас же к господину — он, наверное, уже проснулся — и скажи ему всё то, что только что говорил мне.
— А ты?
— А я спать пойду! Кто минувшей ночью стерёг харчевню, забыл? Сегодня — твоя очередь.
— Да помню. — Чен несколько сник.
Сказать по правде, не очень-то ему нравилось попеременно с Лэй и Линём-Игдоржем оставаться на ночь в харчевне — уж больно страшно было. И в самом-то деле — ночь, темнотища, на дворе свищет ветер, крупные капли дождя стучат в обтянутые промасленной бумагой окна, которые едва ли способны послужить преградой для грабителей. Да ещё ветви деревьев, качаясь, скрипят по крыше — а кажется, будто это когти дракона, вот он подобрался к самому дому, сейчас разломает крышу, ворвётся... Бррр, ужас!
— Может, стоит посоветовать господину отправлять сторожить харчевню привратника? — несмело предположил Чен. — У привратника-то рожа для того как раз подходящая — самая что ни на есть разбойничья!
— Вот ты об этом господину и намекни, — ухмыльнулась Лэй. — А я спать пошла.
Потянувшись, словно кошка, девушка скрылась в комнате слуг — по распоряжению господина, её собственной комнате, все остальные слуги спали в людской-прихожей.
Линь-Игдорж — вот тоже весьма странный тип! — с раннего утра отправился в харчевню вместе со стариком Лао, а новый привратник уже с удобством расположился во дворе, усевшись у самых ворот на берёзовую чурку. Стояла зима, и рассветало поздно. Солнце хоть и окрасило алым восточную сторону неба, а всё же ещё не показывалось, ленилось. А и в самом деле, чего, бы ему не полениться, коли зимние часы куда как длиннее летних?
А вообще-то, уже начинался день. Поднимались к небу дымы многочисленных очагов и печей, пахло свежим, только что испечённым на пару хлебом, по быстро голубеющему небу ползли шустрые синие тучки... не сказать, чтоб их было много много, но и не мало, так, серединка на половинку. И какой сегодня будет день — солнечный или дождливый, — ведали только боги и духи предков.
Из господской половины дома донёсся приглушённый звук колокольчика, услыхав который Чен встрепенулся и, изобразив на красивом лице маску исполнительности, приветливости и усердия, предстал пред очами только что проснувшегося хозяина.
— Как спали, уважаемый господин? Баурджин, в небрежно накинутом на плечи халате, уже вышел из опочивальни и, усевшись за письменный стол, рассеянно дотронулся до «четырёх вещей учёного» — чернильницы, наполненной уже разведённой тушью, брусочка сухой туши, тонкой кисточки и нарезанной аккуратной стопкой бумаги.
— Спалось ничего себе. — Князь усмехнулся. — Где все?
— Линь с Лао — в харчевне, Лэй — спит, новый привратник — забыл, как его имя, — во дворе у ворот... Ой, нет — кажется, он рубит дрова.
Бодро доложив, Чен изогнулся в подобострастном полупоклоне, ожидая дальнейших приказаний хозяина.
— Походишь сегодня по лавкам, Чен. — Нойон задумчиво постучал ногтем по светильнику. — Зайдёшь к торговцам мясом, к рыбникам, к зеленщику. Закажешь там всё, вот список. — Баурджин протянул слуге небольшой клочок бумаги. — Да, чуть не забыл, нам бы и дрова уже нужны. Хотя нет, дрова нам и так привезут. Как сделаешь всё, ступай помогать в харчевню. Ну, что стоишь?
Чен замялся.
— Ну, говори, говори, — нетерпеливо взмахнул рукой нойон. — Вижу ведь, что-то хочешь сказать!
— Хочу, господин. — Слуга поклонился. — Осмелюсь дать вам совет по поводу вашего внешнего вида...
— Вот как?! — удивился Баурджин. — Насчёт внешнего вида? Ну, говори! Внимательно слушаю.
— Господин, у вас слишком мало парадной одежды, — набравшись храбрости, заявил Чен. — А ту, что имеется, вы, извините, носите совсем не так, как надо.
— А как надо? — озадаченно переспросил князь. — Покажи!
— Тогда, господин, разрешите, я вытащу из сундуков всю вашу одежду?
Баурджин пожал плечами:
— Давай. Только быстрее.
— О, не беспокойтесь, — весело засмеялся слуга. — Ваша утренняя лапша ещё не успеет свариться, как я уже! Оп-па!
Быстро откинув крышки сундуков, юноша ловко развесил на них всю господскую одежду, коей — тут он был полностью прав — не так уж и много имелось. Три халата, столько же узких штанов, одно длинное шёлковое одеяние, надеваемое через голову, — его Баурджин не очень любил, слишком уж муторно было натягивать.
— Так вот, господин, — разложив вещи, обернулся Чен. Видно было, что вся эта процедура доставляет ему истинное наслаждение. — Одежды у вас вполне хватит... Для торговца, но не для учёнейшего шэньши, коим вы очень скоро станете. Следует кое-что прикупить. Но то, что есть, нужно носить по правилам — все надетые вещи должны строго соответствовать друг другу и находиться в гармонии не только с временем года, но и с периодом суток. Скажем, что у нас сейчас? Зима. Цвет зимы — чёрный, потому на исподнее надеваете вот этот халат с чёрными отворотами, они как раз видны будут из-под накидки, которую вы почему-то любите надевать через голову просто так, безо всякого халата, а это неправильно. Кстати, о накидке. Она у вас изумрудно-зелёного шёлка с узорами цвета бирюзы — всё это цвета весны.
— И что же? — заинтересованно произнёс Баурджин. — Значит, эту накидку зимою носить нельзя?
— Ну, вообще-то, хорошо бы прикупить другую, зимнюю, скажем, чёрную с серебром или с золотой нитью... — Чен почесал затылок. — Хотя пока можно поносить и эту, тем более что она достаточно тёплая. Только обязательно — с чёрным шёлковым поясом. Да, и обязательно надевайте чёрные сапоги с загнутыми носами, а то, я вижу, вы их не очень-то любите носить, господин.
— Продолжай, продолжай, интересно, — подбодрил его князь. — Значит, зимою — побольше чёрного. А в другие времена года?
— Про весну мы уже говорили, — улыбнулся Чен. — Цвет лета — красный, конца лета — жёлтый, но с ним нужно осторожно — это цвет императора. И уж тем более осторожнее с украшениями, да и с некоторой одеждой тоже — как станете шэньши, каждая вещь должна обязательно соответствовать вашему рангу.
— Ну. — Баурджин потянулся. — Уж это я помню.
— Теперь о причёске! — важно продолжал Чен.
— О причёске?
— О ней. — Слуга улыбнулся. — Разрешите вас немного покритиковать, господин?
Князь хохотнул:
— О как! Ну, давай критикуй, что с тобой делать?
— Осмелюсь сказать, господин, что ваша борода — совсем не надлежащей длины, а я ведь заметил — вы её лелеете, как, впрочем, и усы. Ухаживаете, расчёсываете, подстригаете. Пусть, пусть ваша бородка будет узкой, но пусть она также будет хотя бы чуть-чуть длинней — как того требуют приличия.
— Ну, немного отпустить бородку — это как раз нетрудно, — согласился нойон. — А что непосредственно о причёске скажешь?
— У вас светлые волосы, господин. — Чен поджал губы. — Издалека видать чужестранца. Да и несоответствие. Волосы должны быть чёрные, у вас они — светлые, значит, их нужно просто покрасить.
— А ведь и верно! — хлопнув себя по лбу, негромко произнёс Баурджин. — Всего-то и делов — покрасить! И как же я раньше не догадался? Ну, спасибо, Чен!
— Кроме того, обязательно носите чёрную шапочку, как вы всегда и делаете, — продолжил довольный слуга. — А вот отправляясь в гости, неплохо бы сделать шиньон.
— Что?! — Князь хлопнул глазами. — Шиньон? Как у Бриджит Бардо, что ли? Ну, в смысле, как у женщин?
— Нет, господин, — быстро возразил юноша. — Женские шиньоны гораздо шире мужских. Ну, вы ведь видели...
— Да видел, видел. — Баурджин махнул рукой. — И господин Цзяо Ли, и Лу Синь, да даже сосед мой, Пу Линь, — в шиньонах ходят. Не очень-то удобная причёска, хочу заметить.
— На юге, у сунцев, она дозволена только благородным господам. А здесь, у нас, пока почти любой может позволить... Ой, извините, господин, я, кажется, сказал дерзость...
— Ничего, ничего... — отмахнулся нойон. — Ты-то сам умеешь делать... вот эти самые шиньоны и прочее?
— С радостью сделаю для вас всё!
— Вот и славно. — Кивнув, Баурджин потянул носом. — Опа! Кажется, наша лапша выкипела!
— Ой!
Чен со всех ног бросился к очагу.
Лапша, конечно, подгорела, но тем было вкуснее, Баурджин с детства любил подгоревшее. Позавтракав, он оделся так, как советовал Чен, и, сопровождаемый последним, отправился в харчевню, где и пробыл до девяти часов, что примерно соответствовало 15—17 часам по московскому времени. Этот час, продолжительностью равный двум европейским, назывался часом обезьяны. В это время обычно все чиновники — впрочем, и не только они — заканчивали свои дела и начинали приёмы гостей и визиты.
Вот и Баурджин решил поступить так же, тем более что каллиграф, господин Пу Линь, ждал его сегодня в десятом часу — так уж они уговорились, кстати, ничуть не нарушая традиций.
Забрав с собой Чена, князь вернулся домой и, похвалив привратника Сюня за нарубленные и аккуратно сложенные в сарае дрова, уселся в прихожей, со скептической улыбкой посматривая, как юный слуга умело разводит в тёплой воде чёрную краску.
— Контрабандный товар? — не удержавшись, пошутил Баурджин. — Произведено в Одессе на Малой Арнаутской улице. Нервных просим не смотреть!
— Что вы такое говорите, господин? — живо обернулся Чен.
Нойон пожал плечами:
— Так, цитирую одну классическую вещь.
— О, господин! — с уважением качнул головою слуга. — Я вижу, вам не понаслышке знакомы приёмы литературных аллюзий и соответствий. Вот бы и мне когда-нибудь научиться рассуждать так же, как вы! К каждому действию, даже самому простому, обычному, — подобрать соответствующую цитату из классических книг. И с такой же лёгкостью, как только что проделали вы! Осмелюсь спросить, что это была за книга? Ой, нет, нет, не отвечайте. Попробую угадать, хорошо? Ммм... — Слуга ненадолго задумался, смешно наморщив лоб. — Кто же это? Сыма Цянь? Нет, тогда бы было явно что-нибудь историческое... «Трактат о литературе» Цао Пи? Тоже нет... Ха! Ну как же! Как же я мог не узнать! Это ведь «Му Тянь-цзы чжуань» — «Хроника жизни Сына Неба Му»! Исторический роман, да? Я, к сожалению, не могу его цитировать. А вот вы... О, господин, вам надо поскорей стать шэньши, клянусь, вы знаете всё, чтобы спокойно сдать экзамен!
— Ладно, ладно, — засмеялся князь. — Сдам когда-нибудь. Сейчас же давай крась да укладывай волосы. И побыстрее, невежливо будет заставлять ждать моего друга и соседа Пу Линя!
Чен тут же изогнулся в поклоне:
— О, не беспокойтесь, мой господин! Вы никуда не опоздаете. Осмелюсь кое-что сказать?
Нойон махнул рукой:
— Осмелься!
— Когда пойдёте в гости к господину каллиграфу, захватите с собой несколько ваших рисунков. Думаю, господину Пу Линю доставит большое наслаждение их прокомментировать и что-то подсказать.
— Взять рисунки? — Баурджин почесал затылок. — А ведь неплохая идея, Чен!
И в самом деле, рисунков — каллиграфически выписанных иероглифов, вставленных в красивые рамки, — в доме нойона уже накопилось немало. На обратной стороне их князь мелким почерком записывал по-русски все полученные от верных людей сведения, касавшиеся состояния цзиньского общества, устройства и вооружения армии, ширины и высоты городских стен и прочего, что Баурджин боялся забыть. Сии важные шпионские сведения он предусмотрительно прятал на самом виду — в рамках на стене, хотя у местных не было принято украшать картинами или каллиграфией стены. Всё это бережно хранилось в виде бумажных либо шёлковых свитков и вытаскивалось лишь по мере надобности: похвастать перед гостями либо полюбоваться самому — в тот момент, когда приходило соответствующее настроение. Зная об этом, Баурджин всё же вешал картинки на стену — ну, он же не был ханьцем!
Итак, что же выбрать? Может, вот это? Иероглиф «Тянь» — «небо», похожий на широко расставившего ноги человечка в широкополой шляпе. Или вот — иероглиф «Да» — «Великий», похожий на точно такого же человечка, что и «Тянь», только без шляпы. А пожалуй, стоит захватить все — не так уж их и много. Молодчина Чен, подсказал — ну конечно же, господину каллиграфу будет очень приятно выступить в качестве высшего судии, комментируя первые робкие попытки своего соседа-приятеля. Да, ещё не забыть подарок — черенок розы сорта «Розовый тигр». Интересно, что там такое нарыл в своих архивах уважаемый господин Пу Линь-шэньши? Интересно, нашёл хоть что-нибудь про Елюя Люге? Должен, должен найти, не может такого быть, чтобы не нашёл, — ханьцы народ аккуратный.

Уже хорошо знавшие Баурджина слуги господина Пу Линя, встретив гостя поклонами и приветливыми улыбками, проводили его в дом, прямо в трапезную, где в дверях стоял, улыбаясь, хозяин. Молодой, но не слишком, красивый, но не до смазливости, обаятельный, но без той навязчивости, что, увы, так характерна для многих.
— О, любезнейший господин Бао Чжи! — поздоровавшись, радостно воскликнул Пу Линь. — Я поражён до глубины души и растроган! У вас такой вид, друг мой, будто вы собрались на приём к самому императору.
— Да вот, постепенно изучаю этикет, — несколько сконфузился князь, вовсе не ожидавший подобного эффекта. — Насколько это позволительно варвару.
— О, не прибедняйтесь, дражайший господин Бао. — Каллиграф радушным жестом пригласил гостя к столу. — Прошу, садитесь, отведайте яств. Говорят, вы вскоре сдаёте экзамены? Верный выбор! У нас, конечно, к торговцам относятся вполне уважительно — ведь любой труд почётен, — но, увы, чем дальше, тем хуже. Влияние древней традиции, знаете ли: четыре сословия — четыре народа, первое и самое уважаемое из которых — сословие повелителей, учёных-шэньши. Второе — крестьяне, чьё занятие нужно и почётно — увы, во многом лишь на бумаге. Третье сословие — ремесленники, ну и четвёртое — торговцы. Увы, древние тексты отказывают в благородстве тем, кто занимается коммерцией, ибо коммерческая выгода и благородство суть понятия несовместимые, не в упрёк вам будет сказано, дражайший господин Бао! Сдавайте экзамены, становитесь шэньши — и мы с радостью окончательно примем вас в наш просвещённый круг.
— Не знаю, не знаю, — усаживаясь в резное кресло, задумчиво пробормотал Баурджин. — Получу ли я допуск?
На последнем слове хозяин спрятал усмешку.
— Вам ли об этом беспокоиться, господин Бао? С вашими-то связями и богатством.
— Да, но законы, знаете ли...
— У нас, в Цзинь, они далеко не так строги, как на юге. Прошу, кушайте, друг мой! Вот, попробуйте — жаренные на пару со специями медвежьи лапы — изумительный вкус, скажу я вам! Их лучше есть, слегка остудив. И заедать лапшой или рисом. А вот ещё мясо — свинина, говядина... А там, на блюде, — оладьи из свежей рыбы, мой повар готовит их замечательно! Ешьте, ешьте... Потом, за бокалом вина, решим все вопросы.
Баурджин и не отказывался, наедался, как говорится, от пуза, да как было не полакомиться подобными вкусностями да не похвалить хозяина дома. Пару раз — нойон это хорошо видел — качнулась тяжёлая парчовая штора, прикрывающая вход в кабинет или спальню. Пару раз князь поймал на себе чей-то любопытный взгляд. Женский — видно было, как промелькнула за шторой юркая фигурка девушки. Наложница. Да, пожалуй, ну, а кто же ещё-то, ведь каллиграф как-то раз говорил, что не женат... Стоп! Нет. Он говорил, что ищет себе невесту из хорошей семьи — такие девушки обычно становятся старшими жёнами, но в одной семье не редкость наличие и младших жён, и наложниц. Скорее всего, и те, и другие у каллиграфа уже были — ведь, по ханьской традиции, жениться нужно в двадцать лет, а господин Пу Линь давно уже вышел из столь юного возраста.
Когда гость насытился, слуги по незаметному знаку хозяина принесли превосходное подогретое вино в большом серебряном кувшине. Вино пили опять же по южнокитайской традиции, отдельно от собственно ужина. Как заметил бы в иных случаях Баурджин: закуска градус крадёт. Но, конечно же, вслух князь ничего подобного не сказал — это было бы невежливо, а сразу же приступил к делу:
— Я принёс кое-что для вас, господин Пу Линь. Мой слуга ждёт во дворе, велите позвать.
Каллиграф небрежно кивнул челяди.
Вошёл Чен, приодетый красавчик, и, вежливо поклонясь, вытащил из перекинутой через плечо сумки несколько бамбуковых рамок с работами Баурджина. Протянув их хозяину, взглянул вопросительно — мол, вытаскивать ли сразу и розу?
— Подожди в гостевой, — отмахнулся от него нойон. — Нужен будешь — позову.
— Что это вы принесли, дражайший сосед? — Пу Линь не скрывал любопытства.
— Так... — скромно потупил глаза гость. — Кое-что на ваш суд... Осмелюсь попросить совета.
— А ну-ка, ну-ка... — Увидев иероглифы, каллиграф жадно потёр руки. — Давайте, давайте, показывайте, что там у вас... О!!!
Он разложил все работы гостя на столе. Потом перенёс на узкий диван, перенёс лично, не доверяя слугам. Вообще слуги были в этот момент изгнаны с глаз долой.
С минуту, а то и больше Пу Линь стоял молча, заложив руки за спину. Стоял. Смотрел. Молчал. Баурджин уже начал нервничать.
— Вы — не тот, за кого себя выдаёте! — резко обернувшись, наконец произнёс каллиграф.
Князь вздрогнул — ну и дела! Однако. И что же теперь делать? И почему Пу Линь так сказал? Откуда он...
— И не смейте мне говорить, что вы — простой торговец, нет, не смейте! Уверяю вас, друг мой, это хорошо видно, ведь каллиграфия — лицо всей души человека. Да, да, именно так! Иероглифы пишут не пальцами, не руками и даже не всем телом — душою! И характер человека — ваш характер, друг мой, — теперь передо мной как на ладони. Смотрите сами, как вы написали «Тянь» — «небо». Вы начали снизу, это видно — и не отрывали кисть от бумаги, сначала — взмах вверх и — резко — вниз... Так пишут люди одарённые и имеющие немалый чин. Вероятно, у себя на родине вы занимали очень важный пост? Это следует из всего вами написанного.
— Люди меня уважали, — негромко произнёс Баурджин, мысленно ругая себя за то, что послушался Чена. И что теперь делать? А как-то выкручиваться, чего же ещё!
— Ах, да, — сам хозяин невольно пришёл на помощь гостю. — Вы же иностранец, Бао. А в иных странах, я знаю, иногда хороший торговец имеет куда больше влияния и власти, чем какой-нибудь захудалый князь. Так что ничего удивительного. Но если бы вы были ханьцем... — Пу Линь шутливо погрозил пальцем. — Судя по вашим работам, вы б имели чин не менее чем третьего, а то и второго ранга! Ну, смотрите сами! Вот эта линия... А вон та, в иероглифе «Да»? Это же сразу видно понимающему человеку! Смотрите, у вас в характере: несомненное благородство — оно просто кричит с каждой линии! — недюжинный ум, даже хитрость, не поймите превратно. И властность, несомненная властность. Вы — властелин, повелевавший множеством людей, ведь так?
Баурджин широко улыбнулся:
— Ну да, ну да... Повелевал, что уж. Погонщиками ослов и верблюдов, караванщиками, приказчиками и прочими. Иногда до тысячи человек доходило.
— Ну, вот видите, — развёл руками Пу Линь. — Вот, смотрите ещё. Вот этот знак вы писали, будучи чем-то глубоко озабоченным, а тот — находясь в одиночестве и некотором подпитии... Пьете один? Э-э-э, нехорошо, друг мой! Даже если и тоскуете по родине... Ха! А вот здесь вы уже многонько хлебнули вина... Очень похоже на знаменитого каллиграфа Чжана Сюя, обожавшего вино и ни дня не проведшего трезвым. Он так и подписывал свои восхитительные работы — «Пьяный сумасброд»... А знаете что, дружище Бао?! — Каллиграф понизил голос. — Я вам сейчас его покажу! У меня есть две работы... — Пу Линь подошёл к стоявшему у дальней стены сундуку, наклонился. — О, я отдал за него немалые деньги. Серебро, друг мой, серебро... Ага! Закройте глаза... Ну, на миг только... Всё, можете открывать!
Нельзя сказать, что Баурджин искренне восхитился рисунками, — как можно восхищаться тем, что не до конца понимаешь? — но явственно почувствовал исходившую от иероглифов магию и какую-то дивную притягательную силу.
— Вижу, вы оценили, — заглянув гостю в глаза, довольно промолвил каллиграф. — Ну что, тяпнем ещё винца?
— Да запросто! — обрадованно отозвался князь. — Со всем нашим удовольствием.
Выпив с полкувшина, приятели — наверное, их уже можно было называть именно так, ведь оба доверили друг другу самое сокровенное, иероглифы своих душ, — раскраснелись и уже стали подумывать, не съездить ли в весёлый квартал Цветов и ив, дабы насладиться любовью девиц особого рода.
— К тётушке И предлагаете поехать, любезнейший Пу?
— Можно и к ней. — Пу Линь усмехнулся как-то философски. — Только лучше не в бордель, а к куртизанкам. Да — так лучше. Только намного, намного дороже.
— К куртизанкам, к проституткам... — лениво махнул рукой нойон. — Какая разница?
— Огромная, друг мой! Вот и видно, что вы — чужестранец, — расхохотался Пу Линь. — А то бы знали... Ну-ка выпьем! Как вино?
— Чудесно, друг мой!
— Ну, ещё бы! Так вот, о куртизанках... Куртизанки — это... не знаю даже, как и сказать... Это аристократки духа, высокообразованные, красивые, умные, часто — очень обеспеченные женщины, многие из них — практически официальные любовницы самых важных господ! Крутить любовь с куртизанкой престижно и захватывающе! Что же касается проституток, то, увы, это несчастные девушки, попавшие в бордель по разным причинам, чаще всего — из-за непроходимой бедности. Они не имеют права выбирать, когда и с кем спать, как куртизанки, даже не имеют права выходить из борделя, только наш общий знакомый, господин Лу Синь-шэньши иногда привлекает их для разного рода городских работ, как правило, очень грязных, типа очистки улиц или опорожнения выгребных ям.
— Да уж, что и говорить. — Баурджин вдруг вспомнил Си Янь и вздохнул. — Незавидная судьба... Впрочем, не будем о грустном, дружище! Ведь у меня, уважаемый Пу Линь, для вас припасён подарок. Я ведь обещал, помните?
— Так и я вам кое-что обещал, — улыбнулся каллиграф. — И обещанное выполнил.
— Вот и славно! Велите кликнуть моего слугу. Впрочем, я сам... Чен! Чен!
— Звали, хозяин?
— Что-то ты слишком быстро припёрся, бродяга! — недовольно скривился князь. — Небось подслушивал у дверей?
— Что вы, господин, как можно?
— Ладно, давай вытаскивай.
Поклонившись обоим господам, слуга с осторожностью достал из сумы завёрнутый в тонкую бумагу черенок розы.
Взяв цветок, нойон развернул...
— О, не может быть! — всплеснул руками Пу Линь. — Ведь это же... это же...
— «Розовый тигр», друг мой. — Баурджин довольно ухмыльнулся.
— Я так долго его искал!!!
Князь чувствовал, что угодил своим подарком.
— Ах, какая прелесть! — С осторожностью передав черенок слуге, каллиграф подошёл к висевшему на стене резному шкафчику и, достав оттуда сложенные совершенно по-книжному — гармошкой — листы бумаги, с улыбкой вручил их гостю. — Я выписал кое-что о вашем друге. Помните, вы просили?
— Прошу принять уверения в совершеннейшем к вам почтении, уважаемый господин Пу Линь! — Расшаркавшись, Баурджин вежливо попрощался с хозяином дома.
Да уж и пришла пора прощаться — на дворе давно уже было темно. Ночь, туманная и дождливая ночь опустилась на город, накрывая улицы и площади, дома и дворцы темнотой, влагой и... нет, пожалуй, не холодом, а промозглой сыростью.
Придя домой, князь вполуха выслушал приветствия и вечерние пожелания недавно вернувшихся из харчевни слуг и нетерпеливо скрылся в кабинете, где расторопный Чен уже успел зажечь светильники.
Усевшись за стол, Баурджин разложил перед собой записи Пу Линя, наслаждаясь истинной красотой тщательно выписанных иероглифов. Ага, вот оно... Елюй Люге... Тысячник... В двенадцатый год правления прежнего императора, а именно в пятый день второй луны года Тигра сдал военный экзамен с третьей попытки...
Военный экзамен. Почему не гражданский или литературный, они куда престижнее? Захотел стать офицером и испытать все тяготы жизни в отдалённом гарнизоне, столь красочно описываемые литераторами в старинных романах? Хм... Странное желание. Впрочем, странное — для ханьца, а Елюй Люге не ханец, а кидань. Значит, точно — хотел стать офицером, человеком военным, и шёл к этому весьма целенаправленно — «с третьей попытки». Ладно, посмотрим, что тут ещё?
Ого! Десятого дня пятого месяца года Крысы — победа на конкурсе чтецов! Однако интеллигентнейший человек наш бравый вояка! Победить на конкурсе чтецов по силам далеко не каждому, ведь читать приходится древние канонические тексты, наизусть цитировать страниц по двадцать, причём ничуть не отступая от оригинала. Тут одной памяти мало, нужно ещё и хорошее образование, очень хорошее. И где его мог получить простой киданьский юноша? Не чжурчжэнь, даже не ханец. Неужели учился в какой-нибудь престижной школе? Впрочем, что гадать? Вот, на следующей странице как раз имеется этот иероглиф — «школа». Ага, значит, учился... Учился в Кайфыне — Южная столица, большой и просвещённый город. Студент, хм... Нет, лучше сказать — кандидат. Кандидат на соискание степени шэньши. Чего ж подался в военные, ведь карьера гражданского чиновника куда престижней? Был бы чжурчжэнь, тогда понятно. Так, а почему нет сведений о рождении?
Баурджин быстро перелистнул страницы — ага, вот оно. Воспитывался в доме сяньгуна... чёрт, непонятный знак... наверное, название провинции или уезда... в доме сяньгуна Ли Дачжао. Сяньгун — титул примерно равный европейскому герцогу. Интересно, почему — «воспитывался»? И где сведения о родителях? Не посчитали нужным вписать в досье или, может быть, Пу Линь поленился их выписать? А может, Елюй Люге — сирота? Вот ещё один странный знак, как раз напротив титула... Ага! Это новый абзац, кажется. А вот — знак гнева. Поня-атно! Значит, этот самый сяньгун Ли Дачжао в месяц холодных рос (примерно октябрь, ведь ханьские месяцы — лунные)... года... Собаки, что ли? Нет, Обезьяны. Впрочем, не это важно, куда важнее другое — по каким-то неизвестным причинам покровитель рассердился на Елюя, тогда ещё совсем юношу, и... то ли прогнал его, то ли Елюй Люге сам ушёл. А куда ушёл? А в студенты, точней — в кандидаты. Учиться пошёл, вот как... Хорошее дело. А на какие, извините, шиши? Школа-то, похоже, одна из престижнейших. Изучал литературу, историю. И это только для того, чтобы стать военным? Или имелся совсем иной интерес к историческим хроникам? Какой? Вопросы...
Встав, князь нервно прошёлся по комнате, всем своим естеством, всей душой чувствуя, что находится на пороге какой-то нешуточной тайны, махровым цветом прораставшей сквозь разрозненные записи Пу Линя-шэньши. Нет, если просто читать записи, то складывалась картина вполне обычной карьеры. Но вот если присмотреться, подумать — слишком уж много несуразностей, несоответствий. И кто же всё ж таки оплачивал учёбу и жизнь Елюя в Кайфыне? Литературная школа — дело серьёзное, тут не поволынишь, занятия — с раннего утра до поздней ночи, подрабатывать, как советским студентам, некогда. А на что тогда жить? Неужели нет ответа? Может, невнимательно читал?
Баурджин ещё раз пересмотрел листки — ах, одно удовольствие было рассматривать столь мастерски выписанные иероглифы, приносившие чисто эстетическое наслаждение. Что ни говори, а господин Пу Линь в своём деле был Мастером с большой буквы.
Так, вот, что это? Странный какой-то знак... и как раз под знаком «школа» и «Кайфын»... А ведь, пожалуй, это имя! Ну точно, имя... только вот как прочитать? По-разному можно было произнести, по-разному. По-тангутски — Лайк Чжантай. У чжурчжэней... Чёрт его знает, как у чжурчжэней? А тут ведь нужен кайфынский диалект. У кого бы спросить? У Чена если только. Больше тут не у кого. Старик Лао — неграмотен, Лэй — тем более, а уж про Сюня и говорить нечего.
— Чен!
Отъехала в сторону дверь, и в кабинет просунулась подобострастно улыбающаяся рожица:
— Звали, господин?
— Да, звал... Впрочем, нет. Погоди пока. Потом позову.
— Весь в вашем распоряжении, господин!
Чен убрался обратно в людскую, а спохватившийся Баурджин, взяв из нефритового стаканчика кисть, обмакнул её в тушь и размашисто перерисовал имя. После чего, дождавшись, когда тушь чуть подсохнет, снова кликнул слугу.
— Да, господин?
— Взгляни-ка, парень. Как бы ты это прочёл?
— Лай Чжифунь. У нас бы именно так прочли.
Баурджин усмехнулся:
— А как бы прочли это где-нибудь южнее? Ну, скажем, в Южной столице? Не знаешь? Ты же изучал классические тексты!
— Изучал, — хмуро кивнул парнишка. — Гм... Не уверен, но, наверное, на юге бы прочитали это как Лянь Цзяофэнь. Нет, не Лянь. Тань! Да-да, Тань. Тань Цзытао.
— Тань Цзытао... — отпуская слугу, задумчиво повторил князь. — Интересно, кто ты такой, господин Тань? И с какого перепугу вызвался помогать бедному студенту?
А за забытыми каллиграфическими упражнениями Баурджин назавтра послал Лао.

Глава 10 
КВАРТАЛ ЦВЕТОВ И ИВ 
Зима—весна 1211 г. Ляоян 

Я славлю женщину, как тайские поэты,
Достойную любви и уваженья;
Умело музыкальными тонами
Скреплю слова и голоса движенье.
Шао Сюнь мэй. Женщина

— Князь, на нашей улице вчера появился лазутчик! — дождавшись, когда все, кроме привратника Сюня, уйдут в харчевню, уже с утра огорошил Игдорж. — Ребята сказали, ну, ты их знаешь, грузчики с рынка, разносчики... Какой-то неизвестный парень шлялся по всему кварталу, заходил в закусочные, вынюхивал, выспрашивал — не появлялся ли, мол, где поблизости новый человек?
— Так-так, — поспешно одеваясь, протянул князь. — Думаешь, вышли на наш след?
— На след бедняги Сюня, точнее сказать, — невесело усмехнулся напарник. — Убийство Кардамая-шэньши вряд ли останется нераскрытым, наверняка начальник городской стражи бросил на него все лучшие силы.
— Значит, Сюню нужно срочно уехать. — Баурджин поджал губы. — Да не просто уехать — сбежать! Что ты так смотришь, Игдорж? Вот именно — сбежать, да не просто так, а предварительно нас ограбив! Что, я не прав? Ты что-то хочешь сказать?
Игдорж прищурил глаза:
— Только одно — ты очень умный человек, князь! Впрочем, я давно это знал.
— Рад твоим словам, — качнул головой Баурджин. — Вот и обмозгуй, как всё получше сладить, поговори с Сюнем, в общем — действуй. К вечеру жду конкретных дел.
— К вечеру?
— Ну да... Я же сегодня намерен немного развлечься — завалиться в весёлый квартал Цветов и ив. Что так смотришь? — Нойон неожиданно вздохнул. — Да нет, не развлечься, конечно. Просто мне очень нужно переговорить с некоторыми знакомыми шэньши.
— По поводу Елюя Люге, наверное? — негромко засмеялся Игдорж.
— Откуда знаешь?
— Ну, ты же не зря ходил вчера вечером к архивариусу. Наверное, что-то нашёл?
— Нашёл, нашёл, — нервно хохотнул князь. — Только вот от этой находки всё куда как запутанней стало. Ничего, надеюсь, размотаем клубок. Кстати, тебе ничего не говорит имя Тань Цзытао? Нет? Ну конечно...
— Сапожный подмастерье Лю — ну, помнишь, я о нём рассказывал? — вчера познакомился с неким стражником с южных ворот — их матери оказались из одной деревни.
Услыхав эту весть, Баурджин радостно хлопнул в ладоши:
— Южные ворота! Четверть Красной птицы. У нас ведь там никого нет. Этот стражник — большая удача, Игдорж!
— Я тоже так думаю. Что ещё?
— Пока всё, нойон... — Напарник немного помялся и с хитрой улыбкой дополнил: — Да, чуть не забыл — мы наконец составили подробный план расположения городских колодцев.
— Неплохо! Очень неплохо. Так и действуйте. Натянув поверх чёрного шёлкового халата ещё один — просторный, ярко-алый, с золочёной вышивкой на груди, Баурджин приладил на голове шитую бисером шапочку и, взяв с собой зонтик, вышел из дома.
Дождь не шёл, но небо всё равно нельзя было назвать ясным — этакое клочковато-хмурое, со светло-голубыми прорехами, марево, похожее на плохо сваренный крахмальный клейстер. Зайдя в «Бронзовую улитку», князь терпеливо выслушал цветистые приветствия слуг и, прихватив с собой Чена и Лэй, неспешно зашагал в направлении западного района города, известного под названием «четверть Белого тигра». Именно там, на самой окраине, и располагался весёлый квартал Цветов и ив, густо напичканный непотребными заведениями на любой вкус. Там же — ну а где же ещё-то? — располагался и бордель тётушки И, пользовавшийся неизменной популярностью у учёного люда.
На улицах часто попадались глубокие лужи, которые приходилось обходить либо просто перебираться вброд, и Баурджин не раз уже пожалел, что не завёл себе лошадь. Хотя, конечно, лошадь ему ещё была не по чину, да и чина как такового у князя не имелось. Ну кто он такой-то? Всего лишь богатый торговец, почтенный владелец харчевни — и не более того. Да, если оседать в Цзинь надолго, — а кто знает, сколько ещё здесь придётся прожить? — то, несомненно, нужно, пользуясь высоким покровительством господина Цзяо Ли, коему регулярно перечислялась большая часть доходов от харчевни, как можно быстрее сдавать экзамен на звание шэньши.
Баурджин шёл в квартал Цветов и ив, погруженный в глубокие думы. Нет, вовсе не развлечения его там привлекали. Возможность встретиться с самыми разными людьми — вот что! Чиновники Вэй Сихэй, Гао Хэлин, Лю Цзинцай, поэт Юань Чэ и его компания знати, наконец, сам господин Лу Синь из отдела городского хозяйства. Давно, давно Баурджин не виделся с этими людьми, а установившиеся тёплые отношения надобно было поддерживать, да и настало время выспросить, разузнать кое-что — и о Елюе Люге, и о его таинственном покровителе Тане Цзытао.
В задумчивости не замечая луж, Баурджин миновал массивные ворота меж дворцовой площадью и четвертью Белого тигра и, оставив в стороне шумящий людским морем Западный рынок, свернул налево, к кварталу весёлых домов. Соглядатаи-слуги, сопровождая своего господина, почтительно держались позади. Баурджин взял их не только ради престижа, нет, пусть посмотрят, пусть доложат своему истинному хозяину, господину Фэню Ю, — Бао Чжи ни от кого не таится, ему абсолютно нечего скрывать. Ну, пошёл себе немного развлечься — что в этом предосудительного? Ничего такого.
Так-то оно так, да вот совсем не замечал Баурджин, как, бросая на него влюблённые взгляды, периодически хмурилась Лэй, юная красавица, девушка-убийца. Почему-то не слишком нравилось ей то место, куда сейчас направлялся обожаемый господин!
— Всё, — дойдя до ворот заведения тётушки И, обернулся князь. — Можете возвращаться обратно в «Улитку», думаю, там у вас очень скоро будет много работы. Зонтик возьмите с собой.
— Но, господин...
— Я доберусь в чьём-нибудь паланкине или в повозке. У меня достаточно много друзей.
Отпустив слуг, Баурджин поправил на голове шапочку и позвонил в висевший над небольшими воротами колокольчик. Ворота тут же открылись, — а как же, ждали! — и, миновав неширокий двор, князь вошёл в дом, переступив высокий — от злых духов — порог.
Сама тётушка И — пожилая, но сильно накрашенная (голубые брови, белила, жёлтая помадная луна на лбу) женщина — встретила раннего гостя поясным поклоном и самой искренней улыбкой:
— Очень рада вас видеть, господин Бао! Вы уже ели сегодня?
— Кстати, нет! — ответив на приветствие, искренне признался нойон. — Вот как-то забыл, даже про лапшу и не вспомнил. И слуги-то не напомнили, вот ведь как!
— Да, любезнейший господин Бао, — огорчённо посетовала тётушка И. — Сейчас так мало истинно преданных слуг. Не то что в старые времена.
Баурджин покачал головой:
— Да уж, да уж.
— Садитесь, дорогой господин, — приветливым жестом содержательница борделя указала на большой круглый стол. — Мне доставит истинное удовольствие лично приготовить для вас завтрак. Что будете после еды — вино? Чай?
— С утра лучше чай, — рассмеялся гость.
— Я пришлю вам девушку с цинь. — Тётушка И неожиданно вздохнула и пожаловалась: — К сожалению, почти всех моих девушек сегодня отправили на работы — подметать улицы, чистить общественные уборные.
— Господин Лу Синь отправил? — понятливо покивал Баурджин.
— Он. Впрочем, не подумайте, я на него не в обиде, — спохватилась содержательница борделя. — Ничего уж тут не поделать — закон. Как раз сегодня — наша очередь. Хорошо хоть уважаемый господин Лу Синь-шэньши оказался столь любезен, что не забрал сразу всех, кое-кого оставил по моей нижайшей просьбе.
Негромко засмеявшись, тётушка И покинула залу, растворившись в полутьме переходов. Как видно, ушла на кухню.
И тут же, не заставив скучать, в трапезную явилась девушка — нет, не Си Янь, другая — обворожительная юная дева в длинном полупрозрачном халате, расшитом разноцветными рыбками. В руках девушка держал некий музыкальный инструмент типа лютни или цитры — пятиструнный, по числу нот.
— Я поиграю для вас, господин, — поклонившись, прощебетала девушка. — Сначала — здесь, а потом, если вам понравится, там, — она кивнула на второй этаж, где располагались альковы.
Краски на лице девушки, конечно, было не так много, как у её хозяйки, но всё же могло быть и поменьше. Не очень-то Баурджину нравились сильно накрашенные женщины, особенно так вот крикливо — ярко-голубые брови, карминно-красные губы, жёлто-золотой месяц на лбу. Не девушка, а артистка погорелого театра. Однако ничего не поделаешь — мода, а вернее сказать, традиция.
— Меня зовут Сю Жэнь, господин.
Девушка тронула струны. Полилась нежная мелодия, сначала как будто бы лёгкий ветерок колыхал листья деревьев, потом ветер усилился, задул, забуранил, и вот уже блеснула молния, грянул гром, загрохотали по крышам тяжёлые капли дождя. И вновь всё стихло... Сладко запели птицы.
— Понравилось, господин Бао?
Заслушавшись, князь и не заметил, как в залу вошла хозяйка с большим серебряным подносом в руках.
— Играй, играй, Сю, — не дожидаясь ответа, произнесла она, расставляя на столе принесённые блюда: мягкие, испечённые на пару, булочки, нежнейшее куриное мясо в мёду, креветки, устрицы, свежая лапша в небольшом керамическом горшочке. — Кушайте, господин Бао!
Баурджин с большим удовольствием закусил, а затем долго и с наслаждением пил чай, внимая сладкому голоску Сю Жэнь, запевшей наконец песни.
Закончив с трапезой, князь вытер руки влажным полотенцем.
Сю Жэнь тотчас же перестала играть, положила инструмент на пол и, протянув руку, просто сказала:
— Идём.
Князь поднялся — что же, отказываться, что ли? В конце концов, он именно за этим сюда и заявился в этакую рань — расспросить без помех девушек, а если повезёт, то и хозяйку.
Взяв гостя за руку, Сю Жэнь провела его наверх, в комнату с зелёными шёлковыми обоями и золочёным светильником на трёх ножках.
— Ложитесь, господин. — Задвинув дверь, девушка кивнула на застланное парчовым покрывалом ложе. — Я буду петь и плясать для вас.
Баурджин послушно улёгся, а Сю Жэнь взяла в руки лежавший на небольшом столике бубен.
И снова произошло всё то же, что и — совсем недавно — в музыке. Вот девушка изогнулась, легла, вытерла со лба пот, словно бы в жаркий день. Вот прикрыла глаза — уснула... А вот по рукам её вдруг пробежала рябь — поднялся ветер. Ударил бубен — загремел гром. Танцовщица вскочила на ноги, повернулась, приложив ладонь ко лбу, посмотрела налево... направо... и — с ужасом в глазах — вверх, в небо. Подняла руки, словно бы закрываясь от непогоды. Побежала... Присела... Выпрямилась... Снова рокотнул гром. Пошёл дождь. О, целый ливень! Обхватив себя за плечи, танцовщица обречённо уселась в углу... Ага! Подняла голову. Улыбнулась — похоже, дождь кончился. Вскочила на ноги — выглянуло солнце! Ой! Сю Жэнь похлопала себя по бокам — а одежда-то мокрая! Снять, снять её поскорей, просушить!
Грациозно скинув халат, девушка осталась в одних узких чёрных штанах, какие здесь, под халатом, носили и мужчины и женщины. Высокая грудь её с накрашенными голубой помадой сосками колыхнулась, блеснула вставленная в пупок жемчужина.
Улыбнувшись, Сю Жэнь подскочила к ложу и, проворно скинув штаны, прильнула к распалённому танцем гостю...
О, это было блаженство — ласкать столь опытную в любви женщину, молодую, красивую, грациозную!
Обнажённые тела со стоном сплелись вместе, улетело на пол скомканное в порыве страсти покрывало, и даже пламя светильника, заколыхавшись, погасло...
— Как мне с тобой хорошо, господин!
— Называй меня Бао, Сю Жэнь.
— Как скажете, господин Бао.
— Выпьем вина?
— Конечно.
— Вкусное вино. Хм... А я и не знал, что вас посылают на общественные работы!
— На самые грязные, господин Бао! Мы же проститутки — не люди.
Сю Жэнь вздохнула и тут же, вздрогнув, спрыгнула на пол. Упала на колени:
— О, господин, прости меня за столь дерзкие речи!
— Не вини себя, милая Сю Жэнь! И ничего не бойся. Иди лучше сюда. Ну, вставай же!
— Господин, вы не пожалуетесь тётушке И?
— Жаловаться — не в моих правилах!
— Правда?
— Сказал же — нет!
Баурджин притянул к себе девушку и ласково погладил её по спине и бёдрам.
— О. — Сю Жэнь закатила глаза. — Какие у вас нежные руки, мой господин.
— Я знаю...
И снова сплелись тела. И снова — словно бы гремел гром, и была гроза, и шёл дождь, вдруг сменившийся победно сияющим солнцем.
— Как ты попала сюда, Сю Жэнь?
— Нам запрещено...
— Да ладно, коли уж начала. Не бойся, я вовсе не желаю тебе зла. Просто... Просто со временем хочу написать поэму о трагической судьбе падших женщин!
— Такого ещё никто не писал, господин.
— Я буду первым! — Баурджин провёл пальцем вокруг украшенного жемчужиной девичьего пупка и вкрадчивым тоном спросил: — Ну?
— Меня продали, — негромко отозвалась девушка. — Был голод и... Тут много таких. Ещё повезло, что я попала именно в это заведение. Тётушка И вовсе не злобная. Правда...
Сю Жэнь замолкла, и князь продолжал за неё:
— Правда, за людей вас здесь никто не считает. И никакого будущего не светит. Неужели так?
Вместо ответа Сю Жэнь лишь грустно вздохнула.
— Остаётся лишь попытаться влюбить в себя какого-нибудь важного и влиятельного господина, — тихо промолвил нойон. — Но ведь таких мало. Я имею в виду — истинно влиятельных, а не таких, как, к примеру, я. Выбиться в куртизанки... По-моему, не такое уж и плохое дело, а?
Девушка неожиданно улыбнулась:
— Вы совершенно правы, господин Бао! Влюбить в себя... Стать куртизанкой... о-о-о! Только вот, к сожалению, по-настоящему влиятельные господа заходят сюда очень редко. А зачем им? У них уже есть блестящие любовницы-куртизанки — Лянь Бюань, Чи Яониль, Тань Цзытао... О, как я им завидую!
— Не стоит! Старайся, делай что-нибудь, и тебе обязательно повезёт. Что?! — Князь вдруг встрепенулся. — Ты сейчас назвала чьё-то имя. Повтори!
— Какое имя? А, куртизанок... Лянь Бюань, Чи Яониль, Тань Цзытао.
— Тань Цзытао... — Баурджин еле сдерживал охватившее его волнение. — Тань Цзытао... Интересно, а она как пробилась?
— О, господин, она взялась откуда-то издалека. Пять лет назад жила в Кайфыне... Говорят, и туда тоже откуда-то приехала вслед за одним молодым человеком, которому покровительствовала. О, она не так уж и молода, уже за тридцать, но очень красива, умна, образованна. Она много сделала для своего молодого возлюбленного, но сейчас ей оказывает покровительство какой-то очень важный шэньши! Очень, очень важный!
Баурджин уселся на ложе и потёр виски:
— Тань Цзытао... Тань...
Значит, вот оно что — куртизанка! Отлично, тем скорее её можно будет найти: красивая, уверенная в себе женщина — это вам не иголка в стогу сена.
Когда князь спустился вниз, был уже не то чтобы вечер, но уже далеко после полудня, наверное, девятый час — час обезьяны, когда и чиновники, и простолюдины заканчивают свой рабочий день и весьма склонны развлечься.
Зала постепенно заполнялась народом. К этому часу появились и вернувшиеся с общественных работ девушки, уже отмывшиеся и надушившиеся так, чтобы не чувствовалось привязчивого запаха дерьма.
— Господин...
Обернувшись, Баурджин узнал Си Янь — девушка выглядела непривычно озабоченной и усталой. Ну, усталой — понятно, попробуй-ка повычерпывай ведром гнусную жижу, а вот почему озабоченной?
— У меня есть для тебя кое-что, Си Янь. — Улыбнувшись, князь вытащил из поясной сумы небольшие серёжки — серебряные, с бирюзой.
— Какие красивые! — искренне восхитилась девушка. И тут же нахмурилась: — Господин, к сожалению, сегодня я вряд ли смогу быть с вами! Вечером меня будет допрашивать господин Ба Дунь.
— Ба Дунь? — Баурджин в изумлении вскинул брови. — Но он же сейчас — никто.
— Его взяли обратно на службу, господин Бао. Как ценного работника. Но с испытательным сроком — вот он и старается.
— Старается? А в чём, собственно, дело?
А дело определённо пахло керосином, точнее, дерьмом! Именно там, в дерьме, во время чистки общественной уборной в районе Синего дракона, были извлечены на свет три трупа. Два — уже разложившиеся и негодные к опознанию, а вот третий... Третий узнали.
— Интересно, и кто ж это был? — хмыкнул нойон.
— Ах, точно не помню. Какой-то стражник.
Стражник... Уж не тот ли самый, которого пришлось убить Игдоржу? Ну да, они ж спрятали труп в уборной, предупредив остальных стражей, чтоб те сами придумали подходящую версию. Аи, как неосторожно! Ба Дунь хоть и не прирождённый сыщик, но и далеко не дурак: хорошенько допросит стражников, выйдет на липовые «красные шесты» — хорошо, если именно на этой версии и задержится. А если начнёт устанавливать свидетелей? По словам Игдоржа, в тот вечер многие могли видеть недалеко от будки стражей и помощника сапожника Лю, и водоноса Дэна Веснушку. Дэн Веснушка... Да, вот именно его-то и вспомнят. Чёрт, жалко парня! Надо бы предупредить, как явится со своей водой. Ну и дела пошли — прямо один к одному: и Сюнь, и — теперь вот — Веснушка. Обоих хорошо бы сплавить куда-нибудь подальше, и как можно быстрее. Ничего не поделаешь, уж придётся тогда отправлять книги Елюю Люге непосредственно через Весельчака Чжоу, хоть тот и противится — осторожный, чёрт...
— Господин Бао Чжи?! Какие люди!
— Подожди, Си Янь. — Баурджин поспешно обернулся, тут же натянув на лицо самую радушную улыбку. — Ах, господин Лу Синь! Какая радость вас встретить!
— Присаживайтесь к нашему столу, Бао, — безо всяких церемоний, от души, пригласил коммунальщик. — Слыхали уже, что мы вытащили из наших уборных? Нет? Так я вам сейчас расскажу.
— После допроса найди меня, Си Янь. — На прощанье сжав руку девушки, князь подошёл к столу: — Приветствую вас, господин Лу Синь. Что в одиночестве?
— Юань Чэ должен сейчас подойти, — рассмеявшись, пояснил шэньши. — Ну, и другие. Не собрались ещё сдавать экзамены, Бао?
— Собрался. Вот, хочу посоветоваться.
— Дадим, дадим вам совет. — Лу Синь усмехнулся и жестом подозвал служку. — Ещё одну лодку и палочки.
Ничего нового вдобавок к тому, что уже сообщила Си Янь, Лу Синь не рассказал, правда, подтвердил, что Ба Дунь теперь снова на коне.
— Там у них нет толковых чиновников, — пояснил коммунальщик. — Вот и взяли. Теперь Ба Дунь землю носом роет.
— Значит, одного только и опознали? — Баурджин покрутил меж пальцами палочки для еды.
— Нуда, — подтвердил шэньши. — Стражника из Восточного квартала. Тёмная история с ним. Остальные двое, конечно, уже никуда не годны, но...
Князь молча вскинул глаза.
— Но у них на шеях были некие амулеты. Две перекрещённые палочки.
— Хм, палочки...
— Да вы что, Бао?! — Лу Синь вскинулся было, но тут же остыл. — Впрочем, вы же недавно у нас. Перекрещённые палочки — тайный знак «красных шестов», самой опасной городской банды!
— «Красные шесты»? — пожал плечами нойон. — А, кажется, слышал. Думаю, их убили свои же. Не поделили добычу, да мало ли — разбойники, одно слово.
— Может быть, может быть. — Лу Синь усмехнулся и перевёл взгляд на только что распахнувшиеся двери. — О! А вот и Юань Чэ! Что скажете, господин поэт? Уже ели сегодня?
— Скажу, что сегодня очень повезло нашему общему знакомому Ба Дуню, — усевшись, рассмеялся поэт.
— Ты имеешь в виду трупы?
— Какие ещё трупы? — Юань Чэ явно был удивлён. — Я говорю о нашумевшем убийстве Кардамая-шэньши. Именно это дело поручили Ба Дуню, я видел его с утра — и он мне лично об этом сказал, почти не хвастаясь.
— А-а-а, — протянул нойон. — Так вы с утра его видели...
— И ещё не знаете главной сегодняшней новости! — Лу Синь оживлённо всплеснул руками. — Ну, мы её вам сейчас расскажем!
Рассказ о трёх трупах, выловленных в уборной близ Восточного рынка, не произвёл на поэта особого впечатления — мало ли подобных случаев было и в прошлом, его куда больше занимало убийство Кардамая-шэньши. Честно сказать, и Баурджину это было весьма интересно.
— Между нами говоря, этот Кардамай-шэньши был такой гнусной сволочью, что его просто нужно было убить! — понизив голос, глухо произнёс Юань Чэ. — Вы знаете, он специально покупал рабов для прыток! Да-да... миловидных мальчиков, девочек, женщин... И потом запытывал их до смерти! Получил по заслугам, мне так вот нисколечко не жаль этого мерзкого старикана, да простит меня великий Кун-цзы, велевший почитать старших.
— Интересные у тебя сведения, Юань Чэ, — глотая черепаховый суп, усмехнулся Лу Синь. — Интересно откуда? Ба Дунь сказал?
Поэт замялся было, но потом, рассмеявшись, согласно махнул рукой:
— Он.
— Интересная метода у этого Ба Дуня, — с некоторым даже осуждением в голосе покачал головой Лу Синь-шэньши. — Только приступил к расследованию, как уже все про всё знают. Никакой служебной тайны!
— Вот именно, господин Лу Синь!!! — едва не ожёгшись супом, выкрикнул Юань Чэ. — Верно вы заметили — никакой тайны! В этом и состоит новый метод Ба Дуня — чтобы все про всё знали. Открытость, открытость и ещё раз открытость — теперь уж никто не скажет, что Ба Дунь берёт мзду!
— Ну и Ба Дунь, — уважительно прищурился коммунальщик. — Ну и хитрец.
— Один раз обжёгся... Слушайте, а здесь, у тётушки И, нет новеньких девочек?
— Да не знаем, Юань Чэ, — подмигнув Баурджину, негромко засмеялся Лу Синь. — Нам и старенькие хороши. А хочешь новых ощущений, так захомутай какую-нибудь куртизанку. Или что? Денег мало?
— На куртизанку — мало, — на полном серьёзе отозвался поэт. — Вот издам императорскую оду, тогда посмотрим.
— Кстати, о куртизанках. — Баурджин почесал голову. — Вы бы мне о них хоть рассказали бы, что ли. Интересно было бы присмотреться.
— Хо! Интересно ему... Небось задумали завести и тут связи, а, Бао Чжи, хитрец вы этакий!
— Скажете тоже, господин Лу Синь! — сконфуженно отмахнулся князь. — Как я посмотрю, у вас все хитрецы. Я ведь просто так спрашиваю, из чисто научного интереса. Кто они такие, эти куртизанки? Говорят, красивые и великолепно образованные женщины. Мне уже рассказывали про некоторых.
— Да, — согласно кивнул поэт. — Именно такие они и есть. Ослепительно красивые, умные, обворожительные. Это вам не проститутки из какого-нибудь борделя, это — Женщины, с большой буквы Женщины, смею заметить.
— Согласен с вами, Юань. А позвольте спросить, Бао, о ком вам рассказывали?
Баурджин опустил глаза:
— Ну, о разных... Признаться, я уж и имена запамятовал. Одну звали Фань Чжичао, кажется...
— Хм... — Лу Синь и Юань Чэ переглянулись. — Не знаем такую... Может, Тань Цзытао?
Князь кивнул:
— Может.
— О, Тань Цзытао поистине обворожительная женщина. Кстати, полуофициальная любовница и содержанка нашего дражайшего градоначальника и вашего покровителя, Бао, господина Цзяо Ли!
— Ну ничего же себе!
— Да, да, об этом все знают. Как-нибудь напроситесь к господину Цзяо Ли на неофициальный приём, не дома, а, скажем, в его ведомстве. Там и увидите, насколько это обворожительная женщина. Трудно, очень трудно не поддаться её неотразимым чарам!
— Так вы говорите, с ней стоит познакомиться?
— Ха! Познакомиться... Всего лишь взглянуть, любезнейший Бао!
— Кстати... — восторженные слова Лу Синя вдруг перебил поэт. — Бао, вы помните нашего общего знакомого, Елюя Люге?
— Кого?
— Так и знал, что не помните. Ну, такой импозантный тысячник из дальнего гарнизона. Впрочем, если и не помните, так не суть. Так вот, именно Тань Цзытао ввела его в наш круг, что большая честь для киданя.
— Вот как? — Баурджин усмехнулся. — И что же она в нём нашла?
— Он красив и умён, этот кидань, — снова вступил в беседу Лу Синь. — Да и вообще, славный малый. Тань Цзытао покровительствовала ему ещё в Кайфыне, где тот учился. А затем поехала за ним в Ляоян. Что вы удивляетесь, Бао? Куртизанки обожают покровительствовать молодым интересным беднякам. Ну, конечно, из хорошего рода.
— Значит, этот вот, как его...
— Елюй Люге.
— Да-да... Значит, он из хорошего рода?
— Вероятно, да. Может быть, тайный киданьский принц! — засмеялся Лу Синь. — Шучу! А вообще, он приятный парень, этот Елюй Люге. Жаль, если так и сгниёт в своём гарнизоне.
— И что, Тань Цзытао не пробовала добиться его перевода сюда?
— Хм... — Лу Синь закашлялся. — Господину Цзяо Ли это вряд ли понравится, о чём она хорошо знает. Хотя, наверное, со временем... В общем, не наше это дело, пусть поступает как знает... Хо!!!
Из рук чиновника даже выпала ложка.
— Смотрите-ка! — указывая на дверь, громко закричал он. — А вот и пресловутый господин Ба Дунь!
— О, какой важный, — подхватил Юань Чэ. — Просто так и не сунешься. Небось явился по каким-то своим делам, иначе бы не строил из себя столь неприступно важного господина!
Баурджин нервно покачал головой:
— Один за другим являются... Ну просто театр какой-то!
— Что вы там шепчете, Бао?
— Да так... Суп, говорю, слишком горячий.
— Так он и должен быть горячим, любезнейший господин Бао Чжи!
— Рад приветствовать вас, друзья. — Ба Дунь всё же подошёл к столу, поздоровался. Тщательно причёсанный, в неизменной шапочке и аккуратных недешёвых халатах — один поверх другого, — он сейчас являл собой образцового государственного служащего, при одном взгляде на которого у всякого разумного человека не возникло бы и мысли о всякого рода злоупотреблениях. А ведь именно в них ещё совсем недавно обвиняли Ба Дуня.
— Присаживайтесь к нам, Ба Дунь, — запросто пригласил поэт.
— Обязательно. Только чуть позже. Извините, но сначала — дело.
Баурджин просидел в доброй компании почти дотемна, послушал песни, стихи, музыку — в углу играл целый женский оркестр. Лишь когда совсем стемнело и вокруг зажглись разноцветные светильники, князь краем взгляда заметил спустившуюся сверху Си Янь.
Бывшая тут же, в зале, тётушка И бдительно перехватила взгляд гостя и, мгновенно прошмыгнув к столу, зашептала:
— Хотите эту девочку, господин Бао?
— Хочу, — и в этот раз не стал отнекиваться нойон.
Близость с Си Янь оказалась довольно быстрой и вовсе не такой изысканной, как совсем недавно — с Сю Жэнь. То ли девчонка устала, то ли сам князь думал не о том, а скорее — и то и другое вместе. В общем, красивого и бурного секса не получилось, да Баурджин вовсе не за этим и пришёл.
— Ну, милая моя Си Янь, о чём там тебя расспрашивали?
— О смотрителе восточной уборной, мой господин.
— О ком, о ком? — Баурджин удивлённо выпучил глаза.
— О смотрителе уборной... Он, видите ли, бесследно исчез!

Глава 11 
ПОЯС С ЗОЛОТЫМИ ПАВЛИНАМИ 
Весна 1211 г. Ляоян 

Нет, наш господин ни в посев не знал,
Ни в жатву не знал труда, —
Откуда же триста амбаров его
Наполнены хлебом тогда?
Песнь о трудолюбивом дровосеке
и советнике князя

— О, господин Ба Дунь! Любезнейший мой господин Ба Дунь, поистине, это великое счастье, что я вас наконец-таки разыскал!
— Что вы такое говорите, господин Бао Чжи? Разыскивали меня? Обычно это я всех разыскиваю, — ухмыльнувшись, пошутил восстановленный в должности шэньши, вовсе даже не сыщик, но человек умный, очень умный, такого на мякине не проведёшь.
— Ну, не стойте же, дражайший Бао, присаживайтесь. — Сидевший за столом в небольшом казённом помещении левого крыла дворца градоначальника Ба Дунь улыбнулся и приветливо махнул рукой. — Давайте уж попросту, на правах доброго приятеля, безо всяких церемоний. Садитесь же и рассказывайте, что вас ко мне привело?
— Ой, не знаю, как и сказать. — Баурджин тяжело опустился на скамью для посетителей. — Ой, боги, боги, неужели вы от меня отвернулись?
— Что такое? — Чиновник вскинул глаза. — Да на вас просто лица нет, господин Бао! Вот, не угодно ли водички испить? Чан, эй, Чан!
Громко затопав, в кабинет вбежал вооружённый до зубов стражник.
— Принеси-ка этому господину воды, Чан, — распорядился Ба Дунь. — Да побыстрее. И не топчись тут, сколько раз уже тебе говорить?
— Слушаюсь, господин начальник!
Вытянувшись, Чан проворно метнулся прочь, и не прошло и нескольких секунд, как он вбежал обратно с глиняной кружкой воды:
— Вот!
— О, благодарю!
— Можешь пока быть свободен, Чан.
Немного потоптавшись, воин ушёл, оставив после себя на полу следы налипшей на обувь грязи. Баурджин тем временем быстро пил воду долгими судорожными глотками — по его мнению, именно так и должен себя вести мирный, потрясённый до глубины души обыватель, явившийся за помощью в столь одиозное ведомство.
— Ну... — Дождавшись, когда посетитель поставит опустевшую кружку на стол, Ба Дунь шмыгнул носом. — Что там у вас стряслось, любезнейший господин Бао Чжи?
— Ограбление, вот что! Самое настоящее ограбление! Ой... — Затравленно оглянувшись, Баурджин резко понизил голос. — Я надеюсь, господин Ба Дунь, это всё останется между нами... знаете, я ведь торговец — наверняка пойдут всякие нехорошие слухи по поводу моей финансовой несостоятельности, а ведь это вовсе не так!
— А, — понятливо кивнул чиновник. — Значит, не всё украли.
— Не всё, но многое. Вот, я написал список! — Дрожащими руками нойон протянул листок жёлтой бумаги, густо испещрённый написанными «сумасшедшей скорописью» иероглифами. Сей стиль письма был недоступен полуграмотным недоучкам, а вот Ба Дунь, похоже, его осилил, отчего Баурджин его ещё больше зауважал, а про себя подумал — правильно сделал, что сам пришёл, иначе бы...
— Подсвечник старинный, бронзовый, с позолотой, работы мастера Вань Чжаоли, эпохи Сражающихся Царств, стоимостью в девяносто лянов серебра... Девяносто ляпов? Ого!
— Это очень дорогая старинная вещь, господин Ба Дунь, — закивал князь.
Чиновник почмокал губами:
— Вижу, что недешёвая. Эпоха Сражающихся Царств. Так... Дальше... Яшмовая чернильница эпохи Тан, десять брусков сухой туши... Интересно, зачем ворам тушь? Они что — шэньши?
— Продадут где-нибудь.
— Ну, вообще-то — да, продадут. Угу... Тушь во сколько оцениваете?
— По себестоимости.
— Ясно... Серебряная статуэтка Будды работы неизвестного мастера...
— Очень изящная вещь, господин Ба Дунь, очень изящная!
— Каллиграфические изображения иероглифов, вставленные в золочёные рамки, — шесть штук. Что за иероглифы?
— Там написано, господин.
— Ах да, вижу. Ваша работа?
— Четыре — мои, и два — подарок моего соседа, господина Пу Линя.
— Пу Линь, Пу Линь... — задумался следователь. — Не тот ли это Пу Линь, архивариус?..
— Тот, господин Ба Дунь. Знаменитый каллиграф.
— Да знаю, знаю. И чин у него не маленький. — Вздохнув с некоторой долей зависти, Ба Дунь пристально посмотрел в глаза князю. — Кого-нибудь подозреваете, друг мой?
— Подозреваю?! Ха! — Баурджин всплеснул руками. — Ну конечно же подозреваю, как же мне не подозревать? Некоего Сяня, недавно нанявшегося ко мне привратником!
— Сяня? — оживился чиновник. — Какого Сяня? А не Сюня, случайно?
Князь махнул рукой:
— Не знаю... Так он назвался. Думаю, это не настоящее его имя.
— И как же вы, дражайший господин Бао, взяли на столь ответственный пост непроверенного человека?! Где вы его нашли?
— Да в том-то и дело, что он показался мне вполне проверенным и надёжным. — Нойон в задумчивости обхватил голову руками. — Видите ли, у меня, кроме торговых дел, есть ещё и небольшая харчевня.
— «Бронзовая улитка», знаю, — улыбнулся следователь.
— Вот-вот, она. И все её посетители — а их немало — знали о том, что я ищу надёжного человека в привратники. Не хватает слуг, знаете ли, харчевня требует многих — но надо ведь ещё и вести дом, и сторожить. — Баурджин с грустью покачал головой и замолк.
— Продолжайте, продолжайте, друг мой, — с живейшим интересом подбодрил потерпевшего Ба Дунь. — Итак, очень много людей знало, что вы ищете привратника...
— Да, много. И вот как-то... Позвольте же, когда ж это было? — Князь задумчиво посмотрел в потолок. — Где-то в конце зимы или в самом начале весны... Либо в последних числах периода «больших холодов», либо — в первых, периода «начала весны — личунь». Да-да, где-то так, примерно, может, с месяц тому назад или чуть больше. Этот человек — Сянь — сам явился ко мне в харчевню, я как раз был один, отправил слуг по делам, а повар, Лао, возился на кухне.
— Так-так-так... — что-то прикидывая в уме, протянул Ба Дунь. — С месяц назад, говорите? Ну да, всё сходится.
— Что сходится?
— Потом, потом, любезнейший Бао. Сейчас скажите-ка, как он выглядел, этот ваш привратник?
— Да обычно выглядел. — Баурджин пожал плечами. — Как все. Одет был прилично, вёл себя почтительно, правда, видно было, что из простых. Ну, знаете, нам, учёным людям, это хорошо заметно. И вот ещё что! — Князь наморщил лоб. — Первое время от него здорово пахло рыбой. Прямо несло — окрестные коты так и шлялись под моей оградой.
Следователь аж подпрыгнул на стуле:
— Рыбой, говорите?! Вот, значит, как? Рыбой! И значит, вы его сразу же взяли.
— Нет, не сразу, — усмехнулся нойон. — Он показал рекомендательное письмо!
— Рекомендательное письмо?! От кого?
— От некоего Ли Дачжао из Кайфына, — не моргнув глазом, соврал Баурджин. — Не от простого человека — от сяньгуна!
Следователь навострил уши:
— А вы не подумали, подлинное ли было письмо?
— Полагаю, да. На хорошей бумаге, написано красивым почерком, не каллиграфом, конечно, но всё же. Кстати, я его захватил с собой.
— Вы очень правильно поступили, друг мой! Давайте же!
Взяв протянутое письмо, Ба Дунь его тщательно осмотрел, понюхал, даже попробовал на вкус, а уж затем вчитался — и читал внимательно и долго. Баурджин терпеливо ждал.
— Подделка! — отложив письмо, наконец заявил следователь. — Искусно исполненная подделка.
— Да что вы говорите?! — ахнул Баурджин, не далее как вчера самолично изготовивший сие письмишко, специально допустив в тексте пару ошибок. — Как — подделка?!
— Да вот так, уважаемый Бао Чжи! Подделка. — Ба Дунь развёл руками.
— И почему ж тогда я её не распознал? — с некоторой обидой поинтересовался князь. — Ума не хватило?
Следователь успокаивающе почмокал губами:
— Нет, друг мой, тут не в уме дело. Всё дело в том, что вы всё же чужестранец и ещё не до конца освоили многие наши понятия. Ну-ну, не обижайтесь же, право! Вот, смотрите...
Здесь написано — «он служил в моём доме прогорклым летом и заслужил много солёного мяса в качестве оплаты за свой труд». Ну? Что скажете?
— Ничего. — «Включив дурака», князь пожал плечами. — Фраза как фраза. Многим слугам платят не деньгами, а натурой — мясом, рисом, зерном. Что здесь такого подозрительного?
— А всё, дражайший господин Бао! Полностью вся фраза. Нет, для простолюдина или, скажем, недавно прибывшего чужестранца, как вы, она звучит вполне логично. Но только не для шэньши! Я имею в виду тех, кто учился по-настоящему. Вижу, вы горите нетерпением! Что ж, сейчас всё объясню. Фраза, несомненно, подделана под стиль учёного человека, ключевые понятия здесь — «прогорклый», «солёный» и «мясо». Однако составитель — или составители — допустили большую ошибку, указав во времени года лето. Наверное, слишком уж торопились или просто не знали, в силу своего низкого положения...
— Чего не знали?
— Здесь совершенно перевраны все соответствия — важнейшие понятия для учёнейшего шэньши. Да судите сами: «прогорклый» соответствует весне, а вовсе не лету, «солёный» — зиме, а «мясо» — осени. Если б речь шла о лете, фраза должна была звучать следующим образом... ммм... — Ба Дунь немного подумал и учебным голосом произнёс: — «Он служил в моём доме горелым летом и заслужил много горького в качестве оплаты за труд». «Горький» и «горелый» — как раз и соответствуют лету.
— А мясо?
— Какое мясо? Ах да... «прогорклый», «горелый», «мясо» — это всё запахи. Горелый запах соответствует лету, запах мяса — осени. Теперь ясно?
Баурджин восхищённо качнул головой:
— Вполне, господин Ба Дунь. Вот как всё просто, оказывается! А я-то, дурень...
— Что ж, рад оказать вам услугу, господин Бао Чжи, — с удовольствием засмеялся чиновник. — Теперь остаётся только арестовать подозреваемого да хорошенько потолковать с ним. Сейчас возьмём воинов и...
— Боюсь, что это не получится, господин Ба Дунь, — тяжко вздохнул князь. — Подозреваемый, похоже, сбежал. По крайней мере, я его в доме не видел. Нет, до совершения кражи он был, а вот после...
— Ну, ясно. — Чиновник потёр руки. — Конечно же, сбежал, что же он, совсем без мозгов? Ничего, не переживайте, любезнейший господин Бао, поймаем вашего воришку, поймаем. Рано или поздно — поймаем!
— Лучше бы рано.
Ба Дунь рассмеялся:
— Постараемся, постараемся, друг мой. Вы вот что... Вот, скажите-ка, с кем из ваших слуг привратник больше всего общался?
Князь почесал затылок и скривился:
— Да знаете ли, ни с кем. Он вообще держался нелюдимо. Мне это нравилось, ведь хуже нет, когда слуги, сговорившись, начинают обсуждать за спиною хозяина.
— Так-таки ни с кем, значит?
— Нет, точно ни с кем... Постойте-ка! Пару раз... нет, пожалуй, раза три он отпрашивался у меня сходить в «Синюю рыбку», это такая корчма близ восточного рынка...
— Я знаю «Синюю рыбку», Бао. Он туда точно ходил или, может быть, просто лгал вам?
— Привратника видели там мои слуги.
— Вот как? А в какое время?
— Всё время в одинаковое — в час петуха.
— Ага, в десятом часу, значит. А сейчас у нас... Ага... Что ж, уважаемый господин Бао Чжи... — Следователь торжественно поднялся на ноги. — Вы очень хорошо сделали, что сразу же пришли ко мне, очень хорошо.
— Так вы ж мой знакомый!
— Всегда рад помочь вам, дружище!
Радушно улыбаясь, Ба Дунь лично проводил посетителя до самых дверей:
— Осторожно, здесь высокий порог, не споткнитесь... Да, вот ещё что... — Следователь вдруг понизил голос почти что до шёпота. — Едва не забыл, есть у меня к вам одна просьба, любезнейший Бао... если к вам вдруг придёт или вызовет некий Мао Хань... он тоже занимается расследованиями всяких нехороших дел... Вы ему не говорите всего того, что только что сказали мне, хорошо? Например, о рекомендательном письме ему совершенно знать незачем. Договорились?
— Конечно, конечно.
— Ну, вот и славно. Да, ещё одно... Кажется, в вашу харчевню доставляет воду некий молодой человек по имени Дэн Веснушка.
— Да, вроде бы приносит воду какой-то парень. — Князь похолодел и поспешно опустил глаза. — Не знаю, правда, как его зовут. Надо спросить старика Лао, повара...
— Ничего, я сам спрошу. Он обычно когда воду приносит?
— Ой... Да всякий раз по-разному.
— Ну что ж, выясню... Доброго здоровья, дражайший господин Бао!
— И вам не болеть.

Ага...
Отойдя от казённого здания шагов на сотню, Баурджин свернул за угол и расправил плечи. Кажется, сработало! Ба Дунь заглотнул версию о злодее-привратнике... версию, очень похожую на правду, версию, над которой Баурджин и Игдорж Собака, как проклятые, трудились всю ночь. Ближе к вечеру Ба Дунь, конечно же, оправится в «Синюю рыбку»... А там и встретит тех, кто с большим удовольствием расскажет ему кое-что о привратнике Сяне — рыбнике, убийце Кардамая-шэньши. Расскажет как раз то, что нужно для того, чтобы следователь не вышел на истинный след несчастного Сюня, который вот уже вторые сутки снова скрывается в старых штольнях, дожидаясь обоза в северную крепость Елюя Люге. Обозник, Весельчак Чжао, уже в курсе. С явным неудовольствием, но всё ж согласился доставить в крепость нужного человечка, даже двух — туда же Баурджин надумал отправить и Дэна Веснушку. Подальше от цепких лап следователя. Вернее даже — следователей, их ведь двое — Ба Дунь и некий Мао Хань. Два следователя, два конкурента. Да-а... А этот Фэнь Ю, начальник городской полиции и стражи, весьма хитёр!
Здорово, здорово придумано насчёт ограбления. Теперь получается, что сам Баурджин не имеет к подозреваемому в убийстве шэньши привратнику ровным счётом никакого отношения, наоборот — от него же и пострадал! Самое интересное, что в доме действительно рылись, произвели негласный обыск, видно было, что вещи лежали не на своих местах. Игдорж сие заметил первый, доложил. Снова что-то искали, как в прошлый раз? Но — кто? Кто мог незаметно проникнуть в дом? Только свои, слуги. Кто же из них? Старик Лао, девушка-смерть Лэй или смазливый юнец Чен? Все трое в последние дни были на виду. Вообще-то, ловкий человек вполне мог проникнуть в дом незаметно от привратника. Да-да... то-то показалось, во дворе не всё ладно. Надо будет ещё раз тщательно всё осмотреть. И Веснушку... Не забыть отправить Веснушку. Если следователи, установив свидетелей, на него выйдут, — а сделать это достаточно просто, — парню придётся несладко. Подвергнут допросу с пристрастием, пыткам — выдержит ли их Дэн? Вряд ли. А значит, под угрозой вся подпольная сеть, созданная с таким трудом. Игдорж, правда, предлагал просто-напросто убрать водоноса. Метнуть из-за угла нож — мало ли разбойников в Восточном квартале? Те же «красные шесты»... Баурджин, конечно, предложение выслушал, но сам высказался против. Если есть возможность не убивать, то и не нужно убивать. Незачем проливать лишнюю кровь, незачем...
Уступив князю, Игдорж, впрочем, остался при своём мнении. Ему дай волю, так ликвидировал бы не только Веснушку, но и несчастного Сюня — просто так, для надёжности, чтобы те уже никогда и никому ничего не рассказали.

Не заходя в «Улитку», Баурджин отправился домой, где его уже дожидался Игдорж. Закрывая ворота, напарник вопросительно посмотрел на князя.
— Всё хорошо, — входя в дом, ухмыльнулся тот. — Ба Дунь всё ж таки заглотнул наживку. Жаль только, что у него имеется соперник.
— Соперник?
— Да. Некий Мао Хань. Занимается теми же делами, что и наш друг Ба.
— То есть — и убийством стражника Ху Муня в том числе? — уточнил Игдорж.
— Да, полагаю — и им тоже.
— Дело плохо. — Исподлобья взглянув на Баурджина, напарник покачал головой. — С утра в харчевню приходил Весельчак Чжао. Обоз в крепость отправится завтра утром.
— Что же в этом плохого?! — удивился князь. — Как раз всё хорошо складывается — завтра же отправим с обозом и Сюня, и Веснушку.
— Вот как раз о Веснушке я и хочу сказать, князь, — угрюмо буркнул Игдорж. — Он вчера не принёс в харчевню воду. И позавчера не приносил.
— Ты полагаешь...
— Да, я почему-то всегда надеюсь на худшее.
— А может, он просто заболел, да мало ли что ещё могло случиться?
— Выясню.
— Вот-вот, выясни. А лучше — отыщи. Хорошо бы управиться к вечеру или к утру.
— А если нет?
— Если водонос объявится после того, как уйдёт обоз, нам ничего другого не останется, как побыстрее отправить парня на тот свет, — жёстко промолвил князь. — Туда, откуда его будет сложновато добыть для производства любого дознания.
— А я ведь это сразу же предлагал. — Игдорж усмехнулся. — Надо было сделать, теперь бы не мучились.
Баурджин ничего не ответил. А что тут скажешь, когда с формальной стороны — со стороны порученного — Игдорж Собака был полностью прав.
— Ты осмотрел двор? — войдя в людскую, обернулся нойон.
Игдорж кивнул:
— Только что собирался доложить. Вот что я обнаружил на ограде.
Он вытащил из-за пояса какое-то клочки.
— Полотно, — внимательно осмотрев обрывки, негромко промолвил нойон. — Обрывки одежды. Значит, всё же в дом проникли извне. Что же Сюнь?
— Он колол дрова у сарая. При известной ловкости можно спрыгнуть с ограды неслышно и так же неслышно проникнуть в дом через любое окно. Просто отклеить или порезать бумагу. Он — или они — так и сделали.
— Так ты нашёл?!
— Посмотри сам, князь.
Проводив Баурджина в опочивальню, Игдорж оттянул пальцем промасленную бумагу окна:
— Таким вот образом они и проникли.
— Что ж... — Опустившись на кан, нойон устало потёр виски. — Теперь осталось только лишь отыскать — кто и зачем? Как и в прошлый раз... Чёрт! Страсть как не люблю всяческих непонятностей!
— Я тоже, князь. Пойду в харчевню, поищу водоноса.
— Давай! Будь осторожен — туда скоро явится Ба Дунь. Поговорить с нашими парнями.
— Я помню.
Кивнув, Игдорж исчез за дверью. Хороший, умелый помощник, без которого Баурджину пришлось бы намного трудней. Да, это удача — такие профессионалы, как Игдорж Собака. Слишком жесток? Да ничуть. Убивает без всяких эмоций и лишь только тогда, когда надо. Интересы дела — прежде всего, ничего личного. Вот бы ещё язык как следует выучил... Хотя, наверное, неловкость речи и придаёт ему особый шарм в общении с ханьцами.
Внезапно навалившаяся усталость пригнула голову Баурджина к столу, ноги вдруг стали ватными, в суставах возникла свинцовая тяжесть, и хотелось лишь только одного — спать, как можно скорее спать...
Добравшись до ложа, князь стянул через голову верхнее одеяние и рухнул поверх покрывала, словно спиленный дуб.
А проснулся от криков и звона. Кто-то стучал в ворота и голосил — видать, стремился войти в дом. И кого ещё принесло? Как назло, и слуг никого нет — все в харчевне. Послать незваного визитёра к чёрту? Можно... Только всё равно уж потом вряд ли заснёшь — ишь как молотит.
Лениво запахнув халат, князь вышел во двор:
— Кто там?
— О, боги! Ну наконец-то вы откликнулись, Бао! Открываете же поскорей, это я, Ба Дунь-шэньши.
— А, господин Ба Дунь... — Баурджин распахнул ворота. — Не ждал. Честно говоря, не ждал.
— Хочу осмотреть место происшествия, — улыбнулся следователь. — Вы позволите?
— О, конечно, конечно, осматривайте. Как осмотрите, выпьем с вами вина!
— Охотно, господин Бао.
Хм, охотно... Кто бы сомневался?
Уж конечно же, следователь почти сразу обнаружил следы разреза на промасленной бумаге окна опочивальни, после чего тщательно осмотрел двор и ограду, на вершине которой обнаружил клочки одежды — Игдорж, оказывается, подобрал не всё. Потом, войдя в дом, Ба Дунь прошёлся по комнатам, расспрашивая хозяина по поводу местонахождения той или иной похищенной вещи. Получив необходимые пояснения, чиновник снова вышел во двор, скрупулёзно осматривая землю на предполагаемом пути вора — от окна спальни к ограде. Походил, посмотрел, покачал головой.
— Нашли что-нибудь интересное? — выглянув из дверей, поинтересовался нойон.
— Да так, — Ба Дунь отозвался, как показалось князю, несколько озадаченно, как человек, встретившийся с некой необъяснимой загадкой, которую, вообще-то, можно было бы игнорировать, а можно — и принять к сведению.
— Прошу в кабинет, — улыбаясь, гостеприимно пригласил Баурджин. — Я уже подогрел вино. Извините, всё по-простому — слуги в харчевне и ещё не так скоро явятся. А вы, верно, хотели бы с ними переговорить?
— Я зайду завтра в ваше заведение, — рассеянно пояснил Ба Дунь. — Обязательно зайду. Сегодня — в «Синюю рыбку», а завтра — к вам. Наверное...
— Ну? — Князь наполнил бокалы. — Выпьем же, любезнейший господин Ба Дунь. А после вы, может быть, захотите поделиться со мной вашими мыслями? Впрочем, не настаиваю. Понимаю — служебная тайна.
— Да уж, — следователь помотал головой. — Действительно, тайна. Хотя тайна — наверное, слишком уж сильно сказано, скорее — несуразности, странности... Да, именно так.
— Вы говорите загадками, — наливая по новой, усмехнулся князь. — Судя по всему, у Сяня были сообщники — я тоже заметил и разрез окна, и клочки одежды на ограде.
— А следы во дворе вы заметили? — вскинул глаза Ба Дунь.
— Нет.
— Вот и я — нет. А они должны были быть — не по воздуху же сообщник вора добрался от окна до ограды. Весь ваш двор засыпан мягким грунтом и каменной крошкой — следы должны были сохраниться. Да и надрез, я бы сказал, очень странный.
— Странный? Почему?
— Так порезать оконную бумагу можно только изнутри дома. Я проверял, можете мне верить.
— И из этого что-нибудь следует?
Ба Дунь покачал головой:
— Пока только то, что, похоже, вор был один. И пытался лишь имитировать наличие сообщников, довольно грубо, надо сказать. Интересно, зачем он это делал?
— Вот и мне интересно, — задумчиво повторил нойон.
Допив третий бокал, Ба Дунь распрощался и ушёл, сказав, что сегодня ему ещё обязательно нужно успеть зайти в «Синюю рыбку», причём — в строго определённое время. Баурджин не удерживал гостя, лишь кивнул да от души пожелал удачи.
— Кстати, — спохватившись, князь нагнал чиновника во дворе у самых ворот. — Я так и не смог выполнить вашу просьбу — передать водоносу Дэну Веснушке, чтоб обязательно зашёл к вам. Не смог найти.
— Ничего, — хмыкнул Ба Дунь. — Наверняка встречу его в харчевне. Не в «Синей рыбке», так у вас, в «Улитке», кажется, так именуется ваше заведение, господин Бао Чжи?
— Да, так.
Следователь ушёл, и князь, вернувшись обратно в дом, принялся в задумчивости мерить шагами комнаты. Вот как получается! Интересно. Человек, переворошивший всё в доме, оказывается, хотел, чтоб подумали на посторонних. Хитёр. Скорее всего, это Чен. Хотя, может быть, и Лэй. Что с того, что девчонка, кажется, влюблена в него, князя? Фэнь Ю поручил ей провести негласный обыск — она и выполнила, может быть, даже в паре с Ченом. Да, кроме этих двоих — некому, ну не старый же Дао будет всем этим заниматься? И уж точно — не бедолага Сюнь. Попробовать разговорить слуг? Нет. Сначала поточней рассчитать — кто, когда и сколько времени находился в доме один. Буквально по часам и минутам. Нет, по минутам вряд ли получится, ну, тогда — по часам.
Усевшись за стол, Баурджин вытащил бумагу, придвинул поближе тушь... и вдруг неожиданно поймал себя на мысли, что ему начинает всё это нравиться. Нравится анализировать, сопоставлять, искать, нравится сидеть за столом и мыслить, нравится вообще этот стол, этот дом, этот город. Нравится куда больше, чем степь или сопки, чем кочевая войлочная юрта-гэр. А ведь у монголов были города, были! И сам Чингисхан, и его ближайшее окружение — не простые кочевники, нет... Может быть, когда-нибудь именно он, Баурджин-нойон, и разгадает для себя эту тайну, ну а пока же... пока надо разгадать то, что тревожило его мысли сейчас. Нойон быстро исписал несколько листов — слава богу, на память ещё не жаловался и легко вспомнил, кто из слуг и в какое именно время находился дома. И вот получилось-получилось, что произвести тайный обыск и имитировать присутствие сообщников могли все трое — Чен, Лэй, Лао. Да-а... Такими темпами далеко можно было уйти!
Игдорж так и не нашёл водоноса Дэна Веснушку. Ни к вечеру, ни на следующий день. Никто и нигде парнишку не видал, однако видали и слыхали кое-кого другого. Какой-то человек, одетый как шэньши, выспрашивал о Веснушке дочку возчика Юй Хань и малолетних внуков старика Сыма Вэя.
Мао Хань? Шэньши, служащий в отделе дознаний городской стражи, соперник Ба Дуня... Очень может быть, очень.
Всеми фибрами своей души Баурджин чуял опасность. Она была во всём. В дознании относительно обстоятельств двух смертей — стражника Ху Муня и Кардамая-шэньши, производимом сразу двумя чиновниками, в аресте Веснушки — князь почему-то не сомневался, что тот арестован, — в этом странном, если не сказать больше, обыске.
Кто и что искал в его доме? Чен? Лэй? Лао? Что ещё разнюхал Ба Дунь и особенно его конкурент Мао Хань? И главное, когда придёт караван из Баласагуна? Тот самый, который должен был привести деньги и забрать подготовленные сведения. Когда же, когда же он придёт? Сейчас или через месяц-два? Ох, плохо без связи. Так и представляется — была бы рация... Точка-тире точка-тире... «Торговец» — «Центру». Красота! И не нужно никаких караванщиков, никаких связников, одни батарейки да рация. Да, и ещё радистка, желательно — красивая.

— У Чена появился новый пояс, — как-то вечером произнёс Игдорж — они с князем как раз играли в шахматы. — Жёлтый такой, красивый.
— И что? — Баурджин переместил ладью на две клеточки вправо. — Шах!
— Заслонюсь.
— А так?
— Тогда — так.
— Пояс, говоришь? Интересно было бы узнать, сколько он стоит?
Игдорж потерял коня и скривился:
— Уже узнал. Пятнадцать связок цяней — медных монет.
— Пятнадцать связок? — От удивления князь «зевнул» слона. — Настоящих, полновесных?
— Ну да, а то каких же?
Баурджин присвистнул:
— Пятнадцать связок — это пятнадцать тысяч монет... Месячное жалованье немаленького чиновника! Откуда у Чена такие деньги... Стоп! Значит, ты полагаешь — Чен?
— Похоже, — согласился Игдорж. — Надо будет с ним как следует поговорить, и желательно побыстрее.
— Согласен, — быстро кивнул нойон. — Вот завтра и поговорим!

Чен шёл, нет, летел почти что на крыльях. Сердце юноши пело. Вот ведь как бывает, кажется, что попал в такую передрягу, из которой и не выбраться уже ни за что и никогда, а вот, потом всё оказывается так, что лучшего и желать нельзя, или, уж по крайней мере, изо всего случившегося можно извлечь такую нешуточную выгоду, такую, что... Такую, что мечта об учёбе может сделаться былью уже завтра!
Сердце пело.
А город заливало весеннее солнце, уже не такое яркое, как в полдень, но и не столь тусклое, как вечером. Оранжево-жёлтое, оно отражалось в разноцветных крышах домов и храмов, катилось мячиком по лужам, пылало широкой дорожкой в реке. И людей на улицах, казалось, стало куда больше, чем прежде, — откуда они все и повылезали-то? Все эти торговцы, разносчики пирогов, мастеровые, нищие, вездесущие мальчишки, мелкие чиновники, рыбаки... Славные люди! Чен на бегу улыбался всем. Они сказали, что... Они попросили — он сделал. Честно отработал своё. И получил обещанную награду. Да, наверное, они скоро захотят его убить, но он-то, Чен, не такой уж дурак, понимает, что к чему, и давно уже решил убраться отсюда подальше. В Кайфын! Или ещё дальше, в Сун! Уж там-то его никто и никогда не достанет. А с деньгами везде хорошо. Выучиться, стать шэньши, и тогда... Ух!!! От подобных мыслей просто захватывало дух! И, что самое главное, эти мысли очень скоро могли воплотиться в реальность! Впрочем, почему могли? Обязательно воплотятся, обязательно.
Вот и дом. Дёрнуть ворота, вытереть об решётку ноги, войти, кивнув возящемуся у очага Линю, — вот уж, поистине, странный слуга... земляк хозяина... Поправить халат, пригладить волосы, натянуть на лицо подобострастную улыбку, подобающую усердному слуге.
— Звали, мой господин?
— Звал, Чен... Садись вот, на кресло.
— На кресло?!
— Садись!
Чен послушно уселся...
И словно огнём обожгло суставы на руках — их вывернул быстро подобравшийся Линь.
— Ой, больно!
Миг, и руки слуги уже вывернуты за спину, и сам он болтался, подвешенный за запястья на спускавшийся с притолочной балки крюк, словно какой-нибудь окорок!
— Господин, ой-ой, больно!
— Опусти его пониже, Игдорж.
— Чен, мы будем убивать тебя долго, не торопясь... — Приглушённый голос хозяина не обещал ничего хорошего.
— Господин, чем же я...
— Ударь его кнутом, Игдорж...
— Ай, ай... Не надо.
— Тогда говори!
— Что, господин?
— Кто попросил и что ты нашёл?
— Только бамбуковые пластинки, — рыдая, признался Чен. — Там, в притолочине. Они якобы были прибиты для красоты. Ан нет. Я догадался. Такие расщеплённые палочки, ну, знаете, в старину на них писали. Я их и отдал.
— Кому?
— Одному старику, в харчевне «Синяя рыбка».
— Что за старик, запомнил?
— Да, да, конечно. Могу описать! Только... — Чен опять заплакал. — Он предупреждал, чтоб молчал, иначе — лютая смерть.
— А тебе так и так — лютая смерть, — глухо засмеялся Игдорж. — Эх ты, дурень.
— Не губите! Пожалуйста, не губите... — Крупные слёзы градом стекали по щекам молодого слуги.
— Опишешь нам старика, — сжал губы князь. — И, по возможности, покажешь.
— О, господин...
— Игдорж, развяжи его. Пойми, Чен, теперь только мы сможем защитить тебя.
— Я понимаю...
— И не вздумай бежать.
— О, я никогда...
— В Кайфыне или даже в Сун люди Фэнь Ю обязательно разыщут тебя. К тому же мы заявим о том, что это именно ты нас обворовал. Знаешь, как поступают с ворами?
Плечи Чена содрогались в рыданьях... однако мысли были вполне даже остры.
— Делай, Игдорж, — оглядев рыдающего слугу, распорядился князь.
Напарник вышел, вернувшись с раскалённым штырём на длинной ручке. Клеймо! Именно таким метят коров.
— Руку! Ну, быстро, подставляй предплечье. Или, может быть, хочешь получить печать на лоб?
— Нет, уж лучше предплечье, — быстро сообразил Чен.
— Ну, теперь терпи...
— Уау-у-у-у-у! — Жуткий вопль слуги прорезал комнату, вопль, полный разочарования, обиды и боли.
— Ну вот. Теперь не убежишь, парень! Да не реви, вовсе ты не так уж обижен, могло быть и хуже. Польстился на большие деньги? Что ж, не ты первый, не ты последний, можно понять. И тем самым ты предал Фэнь Ю, наплевав на его задание. Да-да, предал. Может, Лэй уже рассказала ему?
— Лэй ничего не знает.
— Тогда мы доложим, а?
— Не надо, господин, не надо. Ну, я прошу вас...
— Тогда кое-что будешь делать для нас!
— Буду, буду, конечно, буду. Всё, что ни попросите!
— И запомни... — Баурджин резко наклонился к невольно отпрянувшему подростку. — Запомни, мы платим щедро. Куда щедрее, чем Фэнь Ю или тот непонятный старик, которого ты нам покажешь.
Встав, князь отошёл к сундуку.
— Вот! — Он швырнул Чену связку монет. — Это пока. В качестве обезболивающего.
— О, господин!
Испуг в глазах слуги быстро сменился восторгом. И луч солнца, казалось, проник с улицы в дом — такой светлый и тёплый, жёлтый. Как дорогой, шитый золотом пояс, который так и не отобрали. Не отобрали! А это хороший, добрый знак.
— Я сделаю для вас всё, господин!
— Не сомневаюсь. — Баурджин спрятал усмешку. — Но ты не совсем верно меня понял, Чен. Ты будешь работать вовсе не на меня... а на себя и на своё будущее, которое с сегодняшнего вечера у тебя — самое благоприятное, можешь мне в этом поверить. Что, болит рука-то? Ну, извини, надо же нам было хоть как-то подстраховаться. Совестно было уж этак сразу предлагать деньги, не по обычаям.
— Ничего, — улыбнулся Чен. — Я же слуга, со мной можно было бы и попросту, без церемоний. Сунули бы сразу деньги, а то устроили тут театральное представление... Да-да, театр... Театр... Театр.
— Ты что, уже заговариваешься?
— О, нет, господин. Я вспомнил, где совсем недавно видел того старика. В театре! Их труппа даёт представления на паперти Храма Неба!

Глава 12 
ВСТРЕЧИ НА ПРАЗДНИКЕ ФОНАРЕЙ 
Весна 1211 г. Ляоян 

Мы словно две блуждающие ряски,
То разойдёмся мы, то вновь сойдёмся.
Вэнь И-до. Из цикла «Красные бобы» 

Разноцветные фонарики — цветная бумага и вставленные внутрь светильники или свечки, — казалось, были повсюду. Они висели под крышами дворцов и храмов, яркими цепочками сияли на оградах харчевен и постоялых дворов, гнездились сине-зелёно-красными кучками на воротах частных домов. Везде слышался смех, радостные крики и песни. Время от времени кто-то колотил в бубны, в разных концах города гремели петарды, от звуков которых Баурджин поначалу вздрагивал — слишком уж напоминало канонаду. Улицы и площади Восточной столицы заполонили бродячие артисты — акробаты, танцоры, фокусники. Собирая толпы людей, они давали представления прямо под открытым небом. Вкусно пахло только что выпеченным хлебом, жареной рыбой, рисом и специями. Уже третью ночь никто не спал — праздновали начало весны.
Не спали и в доме господина Бао Чжи. Хотя, конечно, почти все слуги находились на своём рабочем месте — в харчевне «Бронзовая улитка», украшенной яркими цветными фонариками.
Игдорж отправился навестить верных людей, а Баурджин остался дома, в который раз уже выслушивая рассказы Чена.
— Ну, теперь о старике. — Князь хлебнул вина и пододвинул второй бокал парню — пусть пьёт, праздник всё-таки.
— Спасибо, господин. — Чен осушил бокал и несмело улыбнулся. — О старике? Так я же уже рассказывал... и не раз.
— Всё равно — повтори, — усмехнулся нойон. — И постарайся вспомнить какие-нибудь — даже самые незначительные — подробности. Ты говорил, старик уже сидел за столиком в «Синей рыбке», когда и ты уселся туда же. Случайно.
— Да, так.
— А почему так? Почему ты выбрал именно этот стол? Что, других свободных не было?
— Да были... — Чен наморщил лоб. — Немного, правда, но были. Но я всегда садился за этот стол, там удобней, уютнее как-то. И видно, кто пришёл, и плющ вьётся вокруг...
— Угу, — глубокомысленно кивнул Баурджин. — Значит, никакая это не случайность — старик давно следил за тобой и хорошо изучил твои привычки. Ты говоришь, что начал разговор первым?
— Ну да, не сидеть же молча — невежливо. Поговорили, поговорили, и потом он предложил мне отыскать кое-что в вашем доме. Да я рассказывал уже.
— Рассказывал, — согласился князь. — Только почему-то не всё. А мы ведь договорились, нет?
— О, господин...
— Давай весь разговор в подробностях, быстро! Чен прикрыл глаза, вспоминая... Вот он входит в «Синюю рыбку». Нет, не потому, что голоден, отнюдь. Просто иногда хотелось почувствовать себя не бесправным слугой, а вполне респектабельным молодым господином, может быть, даже каким-нибудь закончившим трудовой день шэньши, зашедшим в харчевню пропустить стаканчик-другой. Чену нравилось, как сразу же, едва он входил, подбегали, подобострастно кланяясь, слуги, спрашивали, что господину угодно. Господину было угодно не так уж и много — креветки в бамбуковом соусе, пара-тройка стаканов вина да вежливое отношение.
За его столом — любимое место — уже сидел какой-то старик, вполне благообразный, с длинной седой бородой, узкой и тщательно расчёсанной, с вислыми усами, в обычной чёрной шапочке и богатом халате. Респектабельный такой господин... как и сам Чен... Ну, а дальше как всегда. Могу я к вам присесть? Да, пожалуйста! Не нарушу ли ваш покой? Нет, нет, что вы. Наоборот, рад буду побеседовать за едой с таким приятнейшим господином, как вы. Вы что заказали? Креветки? Неплохой выбор, здесь их хорошо готовят... Ага! Так старик и сказал — «здесь их хорошо готовят», значит, уже не первый раз заходил в «Синюю рыбку». А потом разговор как-то незаметно перешёл на разные города...
— Стоп! — прервал слугу князь. — Как это так — незаметно? А ну-ка вспоминай со всеми подробностями. Кто вообще начал о городах говорить, о каких именно?
Чен послушно кивнул.
Начал, кажется, старик. Да-да, старик. Он что-то сказал про Ляоян... Что? А, сказал, что недавно в городе, приехал в гости к внучке. А сам он из... Нет, не вспомнить. То ли из Кайфына, то ли из Датуна — в общем, из какого-то крупного города. Вот о городах он и заговорил, сравнил Кайфын (или Датун) с Восточной столицей, потом спросил, не бывал ли в иных местах его молодой собеседник. И как-то незаметно ввернул одно название — Хуаньчжоу. Чен тогда не сдержался, вздрогнул, оглянулся, даже хотел тут же уйти — уж слишком много было у него связано с этим небольшим городком. А старик не унимался, сказал, мол, один его знакомый был там ограблен собственным молодым любовником, и этот знакомый, мол, уже заявил властям, и те землю носом роют, чтобы отыскать преступника и подвергнуть его суровому, но справедливому наказанию... Не слыхал, случайно, господин эту историю? Ах, нет... Даже в Хуаньчжоу никогда не был. Ну надо же... Старик ему не верил, явно знал, знал... Откуда? Да мало ли... Хуаньчжоу... Не приятности ради Чен согласился на предложение одного богатея стать его любовником. Просто есть было нечего — голод. Ну а потом, откормившись, юноша решил дать деру, прихватив кое-что на память о приютившем его человеке. А что, разве плохое желание? Так Чен и сказал господину Фэнь Ю, когда его поймали. Господин Фэнь Ю тогда начальствовал над городской стражей уезда и ждал повышения по службе и перевода в какой-то большой город. Чена он, посмеявшись, оставил при себе, а потом забрал с собой в Ляоян и сказал: работай. Лэй уже тогда была при нём...
А старик не останавливался, припомнил все деликатные делишки, провёрнутые «способным юношей», да в таких подробностях, которые и сам-то Чен уже плохо помнил. В общем, сначала выбил из колеи, запугал, а потом предложил кое-что сделать. Ничего сложного. Причём обещал очень хорошо заплатить — и ведь не обманул, расплатился честно!
— Ну, вот и всё, пожалуй, — задумчиво закончил Чен. — А потом я случайно встретил этого старика на паперти Храма Неба — он актёр, оказывается.
— Это был точно он?
— Да он, он, у меня взгляд намётанный.
Баурджин пристально посмотрел в глаза юноше:
— Вот что, Чен, ты, кажется, собираешься когда-нибудь стать шэньши?
— О, господин, — покраснев, с чрезвычайной серьёзностью отозвался слуга. — Это самая большая моя мечта. Став чиновником, я наконец обрету долгожданный покой, женюсь, заведу детей и никогда больше не буду заниматься... тем, чем занимался раньше.
— То есть — разными аферами.
— Вот именно, господин.
— Угу, — князь рассмеялся. — Зарекалася свинья... Впрочем, сие не суть важно. Вот что, Чен, я ведь тоже собираюсь совсем скоро сдавать экзамены.
— Искренне за вас рад, господин! Баурджин взял лежащую на столе книгу:
— Возьми и проштудируй. Это «Чуньцю» — «Весны и осени», думаю, пригодится тебе для будущего экзамена.
— О, господин! — Чен бросился на колени.
— Погоди кланяться, — нахмурился князь. — Я полагаю, твой покровитель господин Фэнь Ю обещал допустить тебя до экзаменов?
— Да, господин. Обещал.
— Как часто ты встречаешься с ним?
— Раз в десять дней. Просто прихожу во дворец с чёрного хода, говорю стражнику условное слово, он вызывает начальника охраны, а уж тот ведёт меня к господину Фэнь Ю. Если тот занят, меня принимает первый секретарь — господин Лян, очень умный и способный чиновник.
— Вот что, Чен, тебе теперь когда являться с докладом?
— Уже завтра, мой господин.
— Доложишь вот что. Мол, твой господин — то есть я — очень недоволен исчезновением некоего юного водоноса по имени Дэн Веснушка. А недоволен потому, что крутил через водоноса какие-то дела. А ты, Чен, уже успел подружиться с этим Веснушкой, просто как родные братья стали — водой не разольёшь. Водонос тебе верит во всём, и... В общем, скажешь.
— Понимаю, господин хочет, чтобы Фэнь Ю велел отпустить водоноса, — улыбнулся Чен. — Не беспокойтесь, сделаю всё так, как сказали. Завтра же доложу.
— Ну, дай-то бог, дай-то бог... Свободен! Эй-эй, книгу-то забери!
— Удачи и счастья вам, господин, — вернувшись за книгой, низко поклонился слуга.
Оставив дом на его попечение, Баурджин приоделся и вышел на улицу, с удовольствием подставив лицо весеннему солнышку. С не столь уж далёкого моря дул мягкий тёплый ветер, пахло первыми цветами и травами. Смеющимися весёлыми толпами фланировали по улицам празднично одетые горожане, приветствовали знакомых, улыбались, обменивались шутками и последними новостями. Нойон тоже улыбался этим вовсе незнакомым людям, смеялся над шутками, даже остановился на углу, выпил предложенного одной из шумных компаний вина.
Узенькие улицы постепенно расширялись, вливаясь в шумные и широкие проспекты, пересекающие весь город, прекрасный город Ляоян, Восточную столицу хищной империи чжурчжэней. Великолепные дворцы, украшенные затейливой каменной резьбой и скульптурами, загнутые крыши храмов, зелёная черепица богатых домов шэньши, синяя — городских стен, красная и коричневая — у простых горожан, жёлтая — императорская. Город разноцветных крыш, город приветливых милых людей, город шумящих рынков, роскошных дворцов и храмов. Да, чжурчжэни — сильные, опасные и коварные враги. И всё же жаль будет, если всё это великолепие падёт под копытами коней безжалостных туменов Джэбэ. Жаль... Тем более Ляоян вовсе не чжурчжэньский город. Как и все города империи Цзинь. Чжурчжэни здесь чужаки, завоеватели.
Подумав так, князь подивился собственным мыслям. Однако же, какую шутку сыграл с ним этот красивый и величественный город! Баурджин грустно улыбнулся. И ещё подумал о том, что, наверное, можно найти альтернативу разящему мечу Джэбэ. Вместо того чтобы быть разрушенным и стёртым с лица земли, что мешает Ляояну по-прежнему остаться столицей? Столицей дружественного Чингисхану государства — возрождённой империи Ляо? Ляо, Ляохэ, Ляоян... Сталь! Пусть возродится сталь!
Елюй Люге! Баурджин чувствовал, что в этом импозантном тысячнике дремлет какая-то древняя тайна, и, может быть, не одна. Неприметной искоркой тлеет в дальних крепостях пламя будущей борьбы Ляо, борьбы киданей за возрождение своей империи. Пока лишь тлеет. Но и это уже хорошо, ведь, как говорили большевики, — «из искры возгорится пламя»!
Елюй Люге... С ним связана известная куртизанка Тань Цзытао, любовница господина Цзяо Ли. Несомненно, эта женщина что-то знает о своём молодом и пылком возлюбленном — нет, не о Цзяо Ли, конечно же, — о Елюе Люге...
Визит! Надо немедленно, быть может, даже сегодня же, нанести визит Цзяо Ли. Тем более что повод есть — праздник.
Рассудив таким образом, Баурджин прикинул количество имевшихся при нём денег и решительно свернул к Восточному рынку — приглядеть достойный подарок для своего высокого покровителя. И, добравшись до шумящих, словно морские волны, прилавков, остановился у одной лавки с широкой, во всю стену, настежь распахнутой дверью. В лавке князь углядел Игдоржа. И удивлённо застыл. Нет, не потому, что увидел напарника у рынка, — в конце концов, тот ведь и крутил все дела с агентурой и верными людьми. Нет, совсем не поэтому по-другому.
Игдорж Собака...
Покупал!
Женскую!
Помаду!
Отнюдь не дешёвую.
И — в самой дорогой лавке!
— Вам завернуть, господин? — изогнулся в поклоне приказчик.
— Да, засуньте!
«Засуньте», — князь хмыкнул. Игдорж так и не научился различать тонов.
— Что, господин?
— Ну, это... Сделайте красиво.
Игдорж осторожно поместил свёрток в наплечную суму. Подарок? Похоже на то. Но — кому? Что, ас тайных дел завёл себе женщину?
Баурджин нагнал напарника за углом:
— Игдорж!
Тот зыркнул глазами и тут же успокоенно хмыкнул:
— А, это ты, князь.
— Уже встречался с людьми?
— Кое с кем. С основной массой — вечером. Думаю, будут новости относительно состояния городской казны и пригородных пастбищ.
Нойон улыбнулся:
— Вот как? Свёл знакомство с чиновниками из отделов казны и военного снаряжения? Отлично!
— Отнюдь не с самыми важными, — скромно потупился Игдорж.
— У меня к тебе будет ещё одна просьба.
— Внимательно слушаю, князь.
— Вечером расспроси своих людей, как бы они хотели, чтобы управлялся их город. Да и не только город, провинция. Они ведь все критикуют власть, и критикуют вполне справедливо. Вот только как сделать лучше? Это нам обязательно пригодится в будущем.
— Отличная идея, нойон! — Игдорж широко улыбнулся, как показалось князю, излишне радостно. — Обязательно расспрошу об этом ребят и даже составлю список предложений.
— Вот и славно будет, Игдорж, вот и славно. Прощаюсь до ночи.
— Скорей уж — до завтра, князь.
— Ну, до завтра так до завтра.
Нет, определённо у него завелась женщина! Что ж, пусть. В конце концов, Игдорж — опытный разведчик, на ерунде не проколется.
Сегодня поистине оказался день встреч! Едва князь успел распрощаться с Игдоржем, как тут же нос к носу столкнулся с Ба Дунем.
— Как поживаете, дружище Бао? Уже ели сегодня?
— Нет! Зачем же есть одному в праздник?
— Замечательные слова, поистине — замечательные. Заглянем куда-нибудь, посидим, выпьем кувшинчик?
— Лучше — пару кувшинчиков, любезнейший господин Ба Дунь! Тут есть поблизости одно чудесное местечко.
— Знаю! Ваша «Улитка»!
— Отнюдь нет.
— Ну, значит, «Синяя рыбка».
— И не она. Видите во-он ту террасу, почти напротив Храма Неба? По-моему, там стоят столы и кто-то уже за ними сидит. Ест, пьёт, веселится. Кто-то... Почему — не мы?
— И в самом деле, почему, любезнейший Бао?
О, какой чудесный вид открывался с террасы! А как прекрасно пели соловьи в расставленных по углам золотых клетках! Резные столы, мягкие удобные стулья, вышколенная обслуга, серебряная посуда. Да, что и говорить, заведение не из дешёвых, так ведь праздник же.
— Видели кого-нибудь из наших общих знакомых, господин Ба Дунь?
— Нет, к сожалению, никого не видел, дела, знаете ли.
— Кстати, осмелюсь показаться невежливым...
— Хотите узнать, как там ваше дело? — Чиновник хохотнул. — К сожалению, пока ничем не могу вас порадовать. Ваш злодей-привратник исчез, словно в воду канул! Кстати, шепну вам по секрету — он причастен и к нашумевшему убийству Кардамая-шэньши!
— Что вы говорите?!
— Именно! Думаете, разглашаю служебную тайну? Ничуть — это уже давно все знают. И все знают, что я провожу дознание открыто — любой может поинтересоваться его ходом, вот хоть вы.
— Да мне, честно говоря, не очень-то интересно, — скривился Баурджин. — Не люблю тайн. О! Кажется, вино кислое.
— Кислое? — Ба Дунь сделал долгий глоток. — Вовсе нет.
— Кстати, не заходил к вам тот водонос. Дэн Веснушка? А попробуйте-ка из моего бокала!
— Нет, и в вашем бокале не кислое. А водоноса арестовал Мао Хань, я вам про него говорил, помните?
— Нет. Но ведь — кислое!
— Да не кислое, уверяю вас! Вы чем заедаете, капустой? Вот она и кислит.
— А как по стражникам? Отыскали кого-нибудь? И всё ж я, наверное, закажу другое вино. Эй, служитель, подойди-ка!
— Со стражниками — запутанное дело, Бао. Я, в отличие от Мао Ханя, не делаю из него тайны и вот кое-что нащупал. Посидел вчера в «Синей рыбке», поболтал — и вот вам, уже есть результаты. Кстати, и вас я хотел кое о чём спросить.
— Спрашивайте. А вот это вино ничего, не кислое.
— Да и то было... Скажите-ка, вы случайно не пользуетесь общественными уборными?
— Нет, у меня своя есть, с водосливом! А что?
— Жаль. Тогда вы не знали пропавшего смотрителя.
— Пропавшего? Да кому нужен смотритель уборной?
Ба Дунь огляделся и понизил голос:
— Я вам, кажется, уже рассказывал про найденные в восточной уборной трупы?
— Про трупы? В уборной? Не помню. Хотя... стражника ведь, по-моему, там нашли?
— Да, там. И не только стражника. Ещё и двух разбойников со знаками шайки «красные шесты».
— «Красные шесты»?
— Тсс! Не говорите так громко, дружище Бао. Есть подозрение, что старика смотрителя похитили «красные шесты», чтобы кое-что выспросить. Ведь не сами же собой свалились в выгребную яму трупы, ведь кто-то же их туда сбросил. Может, смотритель приметил кого-нибудь? Жаль, я не додумался до этого раньше.
— А зачем разбойникам искать убийцу... или убийц? — безразлично спросил Баурджин.
— Как зачем? Чтобы отомстить. — Ба Дунь всплеснул руками. — Это их краеугольный камень — месть. Чтоб все боялись.
— А, вон оно что... Думаю, вряд ли они хоть кого-нибудь разыщут, это дело непростое, требует тонких размышлений и прочего. Да не мне вам рассказывать. Выпьем-ка лучше!
— Выпьем!
С террасы хорошо было видно, как на паперти Храма Неба устроила представление театральная труппа. Ветер доносил шум собравшейся вокруг толпы, музыку и обрывки слов. Артисты в разноцветных масках играли какую-то классическую пьесу — одновременно и комедию, и трагедию, и мелодраму.
— Артисты... — негромко протянул Баурджин. — Вот у кого, наверное, захватывающая и интересная жизнь.
— Напрасно вы так полагает, Бао, — усмехнулся Ба Дунь. — Бродячий театр — это пот, кровь и слёзы. Это воровство детей — их потом бьют, запугивают — и поручают роли женщин. Многие из этих несчастных даже умирают от изнуренья и голода. Знаете, почти все труппы связаны с разбойничьими шайками.
— Интересно, а вот эти артисты долго здесь будут? Может быть, завтра сходить, посмотреть пьесу. Как вы думаете, будут они завтра?
— Конечно, будут, — расхохотался чиновник. — До конца праздника никуда не денутся!
— Значит, посмотрю...

Простившись с Ба Дунем, князь немного постоял у паперти, посмотрел на игру актёров, никакого старика, конечно же, не увидел — все артисты были в масках, и, почесав бородку, лениво зашагал к рынку.
Седло он увидел сразу. Кожаное, с вырезанными на высокой луке рисунками — звёздочками и гордой надписью «СССР». Условный знак! Вот уж кстати!
Не выказывая радости, Баурджин подошёл к торговцу — ещё достаточно молодому человеку с небольшой бородкой и острым взглядом. Очень, очень знакомому человеку!
— Гамильдэ-Ичен! — подойдя ближе, прошептал Баурджин.
— Рад видеть тебя в добром здравии, князь. Обниматься не будем! Я привёз серебро, как ты просил. И жду сведений.
— Получишь их в харчевне «Бронзовая улитка». Я скажу, как её найти. Как моя семья?
— Передают тебе поклон. Твой Алтай Болд уже совсем взрослый.
— Он перевёл письмо?
— Перевёл. Хан велел сразу же послать за ним. — Гамильдэ-Ичен вдруг улыбнулся. — Есть новости, князь.
— Новости? Говори.
— Войско Великого хана выступило в восточный поход! Сам Чингисхан ведёт свои победоносные тумены. Захвачены чжурчжэньские округа — Дашуй, Ло, Фэнь. Джэбэ разрушил многие крепости.
— Джэбэ по-прежнему — остриё стрелы, — рассмеялся нойон. — Он хочет взять Ляоян?
— Думаю, да. Скорее всего — осенью.
— Рад видеть тебя, Гамильдэ, очень рад. Жаль, не могу обнять.
— Я тоже рад, князь!
— Ты надолго здесь?
— С караваном... Думаю, ещё дня три.
— Точную дату отъезда сообщишь Игдоржу. Я пришлю его за деньгами. Кстати, ведь неплохое седло. Как думаешь, можно его подарить одному сановнику?
— Цзяо Ли? — Гамильдэ-Ичен улыбнулся. — Лучше подари ему какую-нибудь сунскую вазу.
— А у тебя она есть?
— Найдём. Не вазу, так блюдо. Здесь чего только нет.
— Хорошо, я подошлю слугу. Он передаст от меня поклон.
— И получит блюдо. Или — вазу.
— Только — сегодня же.
— Как скажешь, князь.
Гамильдэ-Ичен... Старый, старый дружище, ещё со времён найманского кочевья, сколько дорог пройдено вместе, сколько всего пережито.
— Да, Гамильдэ... Есть один человек, которому, возможно, придётся устроить встречу с кем-нибудь из наших военачальников.
— Да хоть с самим ханом!
— Нет. Будет вполне достаточно Джэбэ. Тем более он куда ближе.
— Выполню, князь.
— А ты стал таким вальяжным, Гамильдэ.
А взгляд такой хитрый... Ну, настоящий торговец!
— Как и ты!
Друзья рассмеялись.
Во второй половине дня, прихватив подарок (золотую статуэтку толстощёкого бога изобилия работы кого-то из танских мастеров) и серебро, Баурджин отправился к дому своего покровителя господина Цзяо Ли. О, нет, конечно же, не просто к дому, конечно же — во дворец. Трёхэтажный, с загнутыми крышами, особняк градоначальника горделиво возвышался чуть к северу от императорского дворца, в четверти Чёрной черепахи. Изысканная ограда, ворота чугунного литья, крытая зеленовато-жёлтой черепицей крыша. Если смотреть прямо, черепица казалась, как и положено чиновнику, зелёной, а если чуть под углом — по-императорски жёлтой.
Заранее развернув статуэтку, Баурджин выбрал момент, когда ко дворцу подъехало сразу несколько колясок, и вместе с остальными гостями вошёл на просторный двор. Однако, как оказалось, этого ещё было мало.
— Вы тоже приглашены? — У самого крыльца князя зорко оглядел высокий человек с засунутым за пояс мечом и в шлеме. — Что-то не помню ваше имя? Вы, господин, есть в списках?
— Господин Цзяо Ли всегда рад меня видеть, безо всякого приглашения, — напыщенно произнёс Баурджин. — Ведь он когда-то спас мне жизнь. Побыстрей найди своего господина и сообщи, что скромный беженец дансян Бао Чжи хочет сделать ему подарок.
Солнечный лучик золотом вспыхнул на голове статуэтки, а сам нойон выставил вперёд ногу и важно надул щёки, как человек, ни чуточки не сомневающийся в своём праве. Да и одет он был — хоть куда. По последней цзиньской моде, согласно указаниям Чена. Дорогой синевато-зелено-голубой, расшитый серебряными драконами халат полностью соответствовал наступившему времени года — весне. Синий и зелёный — цвета весны, дракон — весенний зверь.
Воин — вероятно, мажордом или начальник личной охраны Цзяо Ли — послал доложить о новом госте слугу, в ожидании возвращения которого князь с ленцой рассматривал подъезжающие экипажи. Преобладали, конечно, одноколки — лёгкие, изящные, вёрткие, запряжённые парой коней, вороных или белых. Над головами коней колыхались плюмажи из павлиньих перьев, в гривы были вплетены разноцветные ленточки, ну а упряжь просто сверкала невыносимым блеском драгоценных камней. Точно такими же камнями, а ещё — и золотыми и серебряными накладками — были украшены и паланкины, и двуколки. Впрочем, кое-кто из высшего офицерства прибывал на праздник просто верхом, видимо, считая коляску и паланкины исключительно женским видом транспорта. Подходивших к крыльцу богато одетых мужчин сопровождали женщины: оплывшие и некрасивые — жёны и молодые красавицы — куртизанки. Те, кто явился в сопровождении куртизанок, посматривали на остальных с плохо скрываемым пренебрежением.
Баурджин тщетно высматривал знакомых: среди приглашённых не было ни поэта Юань Чэ, ни коммунальщика Лу Синя, ни Пу Линя, каллиграфа, не говоря уже о более мелких чиновниках. Куда там — рылом не вышли! Нет, тут были шэньши так шэньши — исключительно самых высших рангов, многие при регалиях из щедро украшенных самоцветами драгоценных металлов. Даже Баурджин в своём, надо сказать, отнюдь не дешёвом халате чувствовал себя старьёвщиком, случайно оказавшимся на каком-то волшебном балу. А гости всё прибывали и прибывали.
— Проходите, господин Бао Чжи. — Выслушав шёпот слуги, распорядитель двора подошёл к нойону. — Господин Цзяо Ли изъявил желание немедленно принять вас. Только поторопитесь, у него очень мало времени.
— О, уже лечу! — обрадовался Баурджин. — Скажите только — куда?
— Слуги проводят вас, господин.
Градоначальник принял нойона в небольшом, обитом золотистой парчой кабинете, украшенном нефритовыми статуэтками.
— О, господин! — с порога низко поклонился князь. — В этот прекрасный праздничный день покорнейше прошу принять несколько небольших подарков.
— Ох как, — довольно засмеялся господин Цзяо. — Так-таки несколько? Как там наша корчма? Ещё не разорилась?
— Я прислал вам доход, господин.
— Да помню, помню. Шучу!
Цзяо Ли сейчас напоминал Баурджину раздувшуюся от сознания собственной незаменимости и значимости болотную жабу — жирное, покрытое бородавками лицо, толстые губы, губищи даже, маленькие короткие червяки-пальцы, сплошь унизанные Драгоценными перстнями. Градоначальник... Как теперь точно знал князь — душитель коммерции, искусств и благих порывов. Тупой и жадный сквалыжник!
— Вот, надеюсь, вам понравится эта статуя, господин!
— А что это, золото? Вижу, что золото... Ах ты, Бао, паршивец этакий, хитрец! Золотые статуи покупаешь, а говоришь — дела идут так себе. Что ещё принёс?
— Вот. — Князь достал из-за обшлага длинные бумажные полоски — векселя финансовых фирм. — Я подумал, что тащить сюда слитки серебра будет несколько... э-э-э... вызывающе. Мало ли что подумают?
— А какая мне разница, что там кто подумает? — ухмыльнулся Цзяо Ли. — И принёс бы серебришко, ничего. Всё лучше, чем эти бумажки. В неспокойные времена нет им у меня веры.
— Но ведь сейчас всё спокойно!
— Ага, спокойно. — Градоначальник состроил жуткую гримасу. — Скажу по секрету, войска гнусного монгола Чингисхана уже вторглись в пределы империи!
— Да что вы говорите!!!
— Что, испугался? Не дрожи, наша славная армия, несомненно, остановит их. Так вот, насчёт этих бумажек...
— Вы всегда можете послать к финансистам слуг, — поклонился нойон. — Лучше всего — на одноколке.
— Плохо, что не двуколке. — Цзяо Ли хохотнул, колыхнувшись всем своим тучным телом. — Ну, Бао? Что, все твои подарки закончились?
— О нет, господин, — Баурджин потупил глаза. — Я осмелился принести вам стихи.
— Стихи?!
— Стихи о вашем подвиге, господин!
— Ах, вон оно что... О подвиге!
Возникшая было на жабьем лице градоначальника гримаса раздражения и гнева сменилась выражением некой задумчивости, а затем — и явной милости.
— Прочтёшь свои стихи сегодня на празднике, Бао. — Цзяо Ли хлопнул себя по ляжке. — Пусть все знают! Заодно поешь всяких вкусностей — знай мою доброту, парень! Кстати, многие люди почему-то не очень верят в то, что я совершил. Не верят в твоё спасение, Бао!
— Так я...
— Вот я им тебя и представлю! Там есть одна комнатка, примыкает к главной зале — посидишь там с моими подчинёнными, ну, не могу же я вас посадить за один стол со столь именитыми гостями!
— О, господин!
— Ешь, пей, ни в чём себе не отказывай. Но будь готов выступить в любой момент!
— Всегда готов! — по-пионерски бодро отозвался князь. Даже чуть салют не отдал, еле сдержался, до того подмывало!
«Комнатка», куда привёл Баурджина слуга, оказалась средних размеров залой, вполне поместительной, посередине которой стоял уже заполненный всякими яствами круглый стол. За столом сидели те, кто «не вышел рылом», — мелкие чиновники, в числе которых князь узнал и щекастого первого секретаря Ляна.
— Привет честной компании, — присаживаясь, весело кивнул нойон. — Не пора ли нам выпить?
— Рановато ещё, — осторожно отозвался какой-то молодой шэньши. — Как бы чего не вышло.
— «Как бы чего не вышло»! — передразнил Баурджин. — Эх вы, «человеки в футляре»! А я так налью. Не правда ли, господин Лян?
— Наливайте, — согласно кивнул секретарь. — За этим столом, похоже, придётся обходиться без слуг.
Надо думать, господин Лян пользовался авторитетом среди собравшихся, поскольку после его слов сразу несколько рук потянулись к кувшинам, да так резво, что кому-то и не досталось!
— Эй, эй, — князь покачал головой. — В три горла-то не жрите, думаю, всем хватит.
За парчовой занавесью, отделявшей второстепенную залу от главной, заиграла весёлая музыка, из чего Баурджин и заключил, что пир начался.
Ну да, вот послышались чьи-то голоса, смех, песни.
А здесь, за столом, тоже не отставали! Выпили по одной, по второй, по третьей. Вообще-то, по традиции полагалось сначала покушать, а уж потом употреблять вино, но Баурджин счёл себя вправе несколько подкорректировать, как он выразился, «давно отжившие нравы». Чиновники поначалу возражали, правда, надо сказать, довольно слабо и нерешительно, а уж когда наполнил свой бокал первый секретарь Лян, то и они решительно порвали с традициями и принялись надираться быстро и качественно.
— Интересно бы взглянуть, как там? — Улучив момент, Баурджин подсел к Ляну. — Думаю, вы, господин, знаете всё собравшееся здесь общество.
— Ну конечно. — Лян польщённо кивнул. — Знаю.
— Так, может, отодвинем занавесочку, уж больно любопытно взглянуть!
Не дожидаясь ответа, нойон проворно вскочил на ноги и, подбежав к занавеске, слегка отодвинул её в сторону. Чуть-чуть — но если присесть ближе, то были хорошо видны все.
Баурджин довольно оглянулся и громко зашептал:
— Идите-ка сюда, господин Лян.
Тут и всем остальным стало вдруг интересно, князю пришлось даже шикнуть на них, чтоб меньше орали и не толпились.
— Тихо, тихо, товарищи, не шумите, — увещевал Баурджин. — Все по очереди посмотрите. Все! Э-э, ты куда лезешь, чёрт?! Я же сказал — по очереди! Что, непонятно выражаюсь? Ух, господин Лян, ну и люди. И как только вы с ними управляетесь?
Секретарь ничего не ответил, лишь улыбнулся. Князь остановился у занавески:
— Ах какие женщины, прямо слюни текут! Вон та красавица прямо напротив нас — кто?
— Госпожа Чи Лянь, жена начальника ведомства общественных работ. Вон он, рядом, — щуплый такой старик.
— Старик — противный, — заценил князь. — А жёнка у него — ничего.
Лян негромко засмеялся:
— С ней рядом, видите, в синем платье, — Юй Шэньгу, куртизанка, любовница председателя отдела квалификационных экзаменов. Он — напротив, с бородкой.
— Приятный старичок, — сквозь зубы усмехнулся нойон. — Прямо вылитый профессор. — Ого! Это что за краса рядом с нашим господином Цзяо? Неужели жена?
— Нет, не жена, — тихо хохотнул Лян, коему, как видно, доставляло определённое удовольствие давать оценки гостям. Ну и правильно — унизили, не позвали, так хоть поиздеваться!
— Это тоже куртизанка, причём приезжая. Госпожа Тань Цзытао. Говорят, весьма любвеобильная женщина. Она симпатизирует какому-то молодому воину, тысячнику с дальних границ, и представляете — киданю!
— Киданю? С дальних границ? Далеко забрался.
— Потому и далеко, что наш господин Цзяо Ли вовсе не так глуп, как порою кажется, — снова расхохотался Лян. — Вас не очень затруднит подать мне бокал вина, господин Бао?
— Не очень. Вот, возьмите.
Оба выпили.
Баурджин не отрывал взгляда от Тань Цзытао. Действительно ли она так красива, как ей приписывают, к сожалению, было не разобрать: во-первых, куртизанка, естественно, имела на лице макияж, и по полной программе — белила, румяна, помада. Красные губы, голубые брови, жёлтая луна на лбу! Поди тут разбери.
А этот Лян, секретарь, себе на уме! Похоже, он тут многих не любит, эвон какой взгляд — волчий. Да, секретарь может быть полезен, надо бы продолжить знакомство.
Баурджин обернулся было — пригласить молодого шэньши в какое-нибудь питейное заведение, лучше всего — в «Бронзовую улитку», но...
— Господин Бао Чжи?
— Я здесь, здесь!
— Вас просят в главную залу, господин Бао Чжи.
— Что ж. — Баурджин подмигнул Ляну. — Просят — сходим.
Собравшееся в главной зале изысканнейшее общество изумлённо замолкло при виде нового гостя. Кто-то в ужасе округлил глаза, кто-то презрительно скривил губы...
— Господин Бао Чжи, торговец! — добавил масла в огонь глашатай.
— Торговец?! Фи! Скоро скотников приглашать начнут! И как нам терпеть подобное соседство?
По зале разнёсся рассерженный шёпот, лишь сам хозяин приёма, господин Цзяо Ли, сидел ухмыляясь.
— Я пригласил сего господина, — наконец объявил он, — поскольку не мог поступить иначе.
Шёпот изумлённо затих.
— Да-да, не мог! Ведь это тот самый человек, коего я не так давно спас, — скромно, но значительно пояснил Цзяо Ли.
— Ах, вон оно что... — снова полетел шёпот, — значит, это что же — правда?
— Господин Бао Чжи — когда-то очень уважаемый человек в своём городе, ныне полностью разрушенном монгольскими дикарями, посвятил мне свои стихи. Ну, что же ты стоишь? Читай, Бао!
Выйдя на середину залы, Баурджин огляделся, ловя на себе любопытные — а то и откровенно презрительные — взгляды, прокашлялся и начал:

По небу плыли злые тучи,
И злые разбойники пускали злые стрелы,
И я, несчастный, лежал в земле, готовясь к смерти!
И вдруг, о чудо!
Я увидел, как светлый всадник появился
На тропе, ведущей к югу.
И спас меня от дикарей, не он бы,
Так ныне не читал б свои стихи я!

Ну, и дальше, всё в том же духе.
Стихи складывали ночью, на пару с Ченом. Лэй к этому делу явно была не очень способна, отчего тихо страдала, время от времени бросая на князя полные безнадёжной любви взгляды. Об Игдорже речи вообще не шло — да его и не было, ну а старик Лао давно спал. Впрочем, и он всё же проснулся и даже добавил несколько строк — чего уж никак никто не ожидал.

Слава, слава моему герою,
Благородному господину Цзяо Ли!

Дочитав, Баурджин подошёл как можно ближе к столику господина Цзяо и низко поклонился.
— Неплохие стихи, — отрывая от лица веер, негромко произнесла куртизанка. — Нет, в самом деле неплохие. Да и чтец неплох. Только раньше, мне кажется, он был больше подвержен влиянию Мэй Яоченя... Помнишь, господин... гм... Бао Чжи?

А летом реки разлились кругом,
Вода, бушуя, затопила дом...

Баурджин ахнул, узнав и голос, и этот тёмный, полный скрытой ненависти взгляд. Какая там Тань Цзытао?! Девять лет назад он знал эту куртизанку под другим именем — Мэй Цзы!

Глава 13 
КРАСИЛЬНЯ 
Весна 1211 г. Ляоян 

Сановники, моя душа и Бог,
Считаю вас моей судьбы врагами,
Я не желаю ползать перед вами,
Поверженный, лежать у ваших ног!
Ван Цзин-чжи. Враги

Мэй Цзы всегда была умной девочкой. Хватило ума и на этот раз — насладившись некоторым смущением Баурджина на приёме у Цзяо Ли, она расхохоталась и, махнув рукой, больше ничего не сказала. Лишь когда князь уходил, его нагнал слуга и передал предложение «уважаемой госпожи Тань Цзытао» о встрече.
Они встретились на следующий день, в небольшой закусочной в квартале Красной птицы. Тань — точнее, Мэй Цзы — шутила, но взгляд по-прежнему оставался напряжённым, злым, волчьим. До тех пор пока Баурджин не упомянул Елюя Люге.
— Елюй Люге? — В глазах Мэй Цзы вспыхнул огонь. — Откуда ты его знаешь, монгол?
— К вашему сведению — найман, а здесь — несчастный беженец, — усмехнулся князь. — Тысячник Елюй Люге с дальней границы — мой добрый друг и приятель!
— Друг?!
— Скажу больше, я от всей души поддерживаю все его планы. Как когда-то поддерживали вы!
Женщина вздрогнула:
— Ты и это знаешь, подлая ищейка?
— Я много чего знаю, Мэй, — ничуть не обиделся князь. — Рассказать про тебя?
— Попробуй.
— Итак... — Баурджин отхлебнул вина. — Начнём с того самого момента, около девяти лет назад, когда ты, любезнейшая Мэй Цзы, возвратилась из монгольских степей с позорно проваленным заданием и без денег. Военным начальникам Цзинь ты была больше не нужна — хорошо ещё, не казнили, — и призрак нищеты забил своими чёрными крыльями прямо над твоей головою.
— Ты прямо как поэт говоришь, — скривилась Мэй Цзы. — Впрочем, продолжай, интересно.
— И тогда ты решила стать куртизанкой. Дело неплохое, и у тебя было всё для начала этой карьеры — красота, холодный ум, кое-какие связи. Не было только одного — денег. Но деньги, как известно, — дело наживное. Думаю, ты немало поимела с кайфынского сяньгуна Ли Дачжао и прочих. С сяньгуна тянула бы деньги и дальше, если б не его молодой воспитанник по имени Елюй Лю...
— Ну хватит! — нервно воскликнула Мэй. — Вижу, что ты много знаешь. Слишком много... — Женщина скривила губы. Белое застывшее лицо её, чуть прищуренные глаза, похожая на гримасу улыбка не обещали собеседнику ничего хорошего.
— У меня такое впечатление, — светски улыбнулся князь, — что ты сейчас просто мечтаешь укоротить мне язык. И, между прочим, зря!
Мэй Цзы поставила недопитый бокал на стол:
— Ну почему же — зря? Врагов, даже вынырнувших из далёкого прошлого, нужно уничтожать, не так ли?
— Врагов — да! Но я-то не враг ни тебе, Мэй Цзы, ни уж тем более Елюю Люге. Он ведь младше тебя?
— Не намного, всего на пять лет. — В глазах женщины появилось мечтательное выражение, как бывает, когда вдруг неожиданно вспоминаешь о действительно дорогом тебе человеке.
Впрочем, Мэй Цзы тут же взяла себя в руки и, язвительно усмехнувшись, поинтересовалась:
— С чего это ты набиваешься нам в друзья?
— Набиваюсь? — Князь снова улыбнулся. — Ничуть. Я — ваш самый преданный друг, поверь. И не только потому, что я искренне симпатизирую такому человеку, как Елюй Люге, но и просто потому, что у нас общие интересы.
— Какие у нас с тобой могут быть общие интересы, монгол?
— Найман, с твоего позволения. Елюй Люге как-то рассказывал о тебе... о волшебной красавице Тань Цзытао. Не знаю, как ты к нему относишься, а парень тебя, кажется, и в самом деле сильно любит.
На секунду опустив глаза, князь резко вскинул их и успел заметить выражение растерянности, промелькнувшее на нарочито надменном лице Мэй Цзы.
— Ты — соглядатай Темучина... — негромко произнесла она. — Я это чувствую.
— А может, и вправду беженец?
— Ой, давай не будем, а? Мы ведь друг друга хорошо знаем... знали когда-то.
— Вот именно. И я тебе скажу так, Мэй, — мой сюзерен Чингисхан может здорово помочь Елюю Люге и всем киданям!
— Помочь? В чём?
— Только не делай, пожалуйста, вид, что не догадалась. В возрождении империи Ляо, вот в чём! — повысил голос князь.
— Сумасшедший! — Мэй Цзы отпрянула в испуге. — Что ты так орёшь?
— Стараюсь донести до тебя свою мысль, — вальяжно развёл руками нойон.
— Уже донёс. Кстати, по законам Цзинь, за подобные мысли полагается смертная казнь.
— Ага, тебя очень тревожат законы Цзинь! — Баурджин прищурился. Он хорошо видел, что наконец расшевелил собеседницу, озадачил, вывел из той надменной уверенности, которую куртизанка напустила на себя перед встречей. — Позволь спросить кое о чём. И постарайся ответить по возможности откровенно.
— Откровенно? — Мэй Цзы хмыкнула. — Ты сначала спроси, а уж там посмотрим.
— Спрошу... — Князь придвинулся к красавице как можно ближе, так, что почувствовал её горячее дыхание, ощутил, как тяжело вздымается грудь. Улыбнулся и спросил о том, что давно держал в уме: — Елюй Люге действительно имеет права на престол империи Ляо?
— Имеет, — к его удивлению, прямо ответила Мэй. — Елюй Люге — киданьский принц, последняя надежда свергнутой когда-то династии.
— Которая имеет все шансы на скорое возрождение! — Князь таки оставил за собой последнее слово.

Они расстались не то чтобы друзьями, но и не врагами, точно. Словно бы заключили пакт... А ведь и заключили! В знак примирения Мэй Цзы даже показала Баурджину некоего неприметного человечка, сидевшего в дальнем углу, пояснив, что у того под халатом — маленький, заряженный ядовитыми стрелами арбалет. Князь ничего не ответил — пусть уж женщина насладится своим превосходством. А человечка того он давно приметил, слишком уж его простоватая одежонка контрастировала с уровнем заведения. Заметил это и Игдорж Собака, вяло болтавший у входа с хозяином закусочной. Удобное там было место, чтобы резко бросить нож, а в этом искусстве Игдорж являлся большим мастером. Но ничего такого не понадобилось, да князь и не рассчитывал, что понадобится, просто перестраховался. Мэй Цзы он поймал сейчас на очень хороший крючок, с которого не сорвалась бы ни одна женщина, без разницы, любила она Елюя Люге или это было лишь увлечение. Но разве же она откажется стать императрицей? Кто угодно, только не Мэй Цзы!

Куда бы теперь деть вернувшегося Дэна Веснушку? Чену всё ж таки удалось уговорить Фэнь Ю выпустить парня, для удобства слежения. Подразумевалось, что юный водонос после освобождения начнёт заниматься своими прежними — преступными, по убеждению следователя, — делами, а Чен за ним присмотрит, они же друзья! Потому предложение Игдоржа поскорее избавиться от мальчишки пока не встретило одобрения — слишком уж это было бы подозрительно, а отправить Веснушку с караваном Гамильдэ-Ичена означало подвергнуть ненужным подозрениям его новоявленного «друга». А вдруг Фэнь Ю решит его перепроверить, подвергнет пыткам? Уж тогда слуга точно расскажет о том, кто его перевербовал и как. Игдорж, правда, и в отношении Чена предлагал всё то же кардинальное решение, рассуждая так, как враги народа приписывали товарищу Сталину, — «нет человека, нет и проблемы». Может, оно где-то и верно, да вот люди-то были у Баурджина в дефиците. Люди, через которых можно вести сложную игру с властями, — а Чен и теперь Веснушка были как раз из таких. Немного поразмыслив, напарники пришли к выводу, что позволить водоносу продолжать своё дело, а именно — торговать водой, было бы в данных условиях непозволительной роскошью. Решили без всяких сантиментов: раз уж мальчишку вытащили, так тот должен приносить пользу. Ну, и Чену ведь тоже нужно было что-то докладывать. Вот Игдорж и предложил подослать Дэна Веснушку к тому старику актёру, что считал своим человеком Чена. И Баурджин, поразмыслив, на то согласился. Дельное было предложение: о столь подозрительном старике, несомненно, следует разузнать по возможности подробнее, тем более что Дэна Веснушку внедрить в бродячий театр нетрудно — там вечно требовались мальчики на женские роли. Справится ли только со всем этим юный водонос? Ну, не справится, так и чёрт с ним, в конце концов, кому нужен бедняк-сирота? Конечно, нельзя было сказать, что Баурджин совсем не жалел мальчишку, но — дело есть дело.

Ближе к концу апреля, а по местному — периода хлебных дождей третьего месяца весны, снова объявился Пу Линь. С начала весны соседа-каллиграфа было не видно — вероятно, уезжал в служебную командировку либо устраивал личные дела — сколь помнил князь, чиновник, до того пользовавшийся услугами наложниц, собрался жениться по-настоящему.
Они встретились случайно, хотя, конечно, просто не могли не встретиться уже в самое ближайшее время — соседи всё-таки! И понеслось.
— О, любезнейший господин Бао, как я рад видеть вас в добром здравии! Уже ели сегодня? Прошу, зайдёмте ко мне, как обычно, без всяких церемоний, ведь мы же друзья!
Нет, точно Пу Линь был в командировке. И очень может быть — самым непосредственным образом связанной с ведущимися военными действиями, ведь непобедимая конница Чингисхана основательно трясла весь северо-запад цзиньской державы! Да, вот именно — как видно, чиновник соскучился по общению с интеллигентными людьми... такими, как господин Бао Чжи.
— Как с экзаменами, господин Бао?
— Готовлюсь.
— Готовитесь? — Каллиграф округлил глаза. — Что, уже получили допуск?!
— Ну... — Баурджин скромно потупился.
— В таком случае примите мои самые искренние поздравления, дружище Бао!
Князь улыбнулся — он и в самом деле был рад встрече с Пу Линём — и махнул рукой:
— Пустое! Главное — эти экзамены сдать.
— Сдадите, дружище, всенепременно сдадите, уж я в вас уверен.
— Я не так давно познакомился с председателем квалификационной комиссии, — негромко заметил нойон.
— Тем более, дружище Бао, тем более!
— Ах, как я завидую вашему саду, любезнейший Пу Линь! Право же, это прямо чудо какое-то. У вас очень хороший садовник!
— Честно говоря, не очень, — усмехнулся сосед. — Я, любезнейший Бао, и сам очень люблю ухаживать за садом.
— Это видно по всему, друг мой! По всему!
Сад и впрямь был чудесен. Не очень большой, но уютный, с аккуратными клумбами и тщательно подстриженными кустами. Причудливой формы акации, сирень, благоухающие розы, разнообразные цветы на клумбах, высаженные в виде иероглифов, — красота просто неописуемая, сразу видно, что здесь приложен не только труд, но и недюжинные знания, и чувство прекрасного. Да и дом Пу Линя тоже был под стать саду — вполне традиционных форм, но если приглядеться, то видны и хитрые изгибы крыши, и слегка округлые ступеньки, и изящные витые колонны по углам. Что и говорить — очень достойно и красиво жил господин каллиграф! Да и сам Баурджин-нойон, ежели б вдруг так вышло, что пришлось бы жить в городе постоянно, уж конечно перестроил бы своё жилище вот примерно так же, как у Пу Линя, и сад бы разбил, может быть, и не лучше, но и не хуже.
— Что, любуетесь домом? Да проходите в беседку, сейчас слуги принесут вино. Красиво?
— Очень! — честно признался князь.
Каллиграф засмеялся, по всему видно было, что похвала пришлась ему по душе.
— Садитесь, садитесь, любезнейший господин Бао!.. Удобно?
— Вполне.
— Обязательно познакомлю вас с господином Ба Пнём, архитектором и скульптором. Вдруг да вы решитесь-таки перестроить ваш дом. Правда, на то потребуется специальное разрешение градоначальника... Впрочем, он же к вам неплохо относится, так?
— Так, так, дружище Пу Линь, — засмеявшись, покивал Баурджин. — А Ба Иня я немного знаю. Его скульптура — бронзовая улитка — красуется над входом в мою харчевню. Вообще, интересно, что за человек раньше владел моим домом? Ведь если его перестраивать, хорошо бы раздобыть план да и понять, что собой представлял прежний хозяин?
— Логично, — подумав, согласился сосед. — Этот дом, кажется, выморочное имущество?
— Да, выморочное. Я арендую его у городской казны и собираюсь выкупить. Только вот думаю — стоит ли? Можно ли его перестроить, не развалится ли? Или лучше будет приобрести другой дом?
— Жаль, — искренне вздохнул Пу Линь. — Жаль мне будет потерять такого соседа, как вы, дружище Бао! Вот что, вы не торопитесь подыскивать другое жилище, думаю, что и этот дом можно перестроить так, как вам хочется. Я обязательно достану для вас план в архиве, ну и, заодно, поинтересуюсь его прежним хозяином. Знаете, он был ремесленником, точнее, владел какой-то мастерской, простолюдин, человек самого грубого пошиба, просто стыдно было общаться с таким, да и не очень-то хотелось, честно говоря. Ну, о чём можно говорить с человеком, абсолютно равнодушным к наукам и искусствам?
— Конечно, не о чём, дружище Пу Линь! — тут же поддакнул нойон.

На следующий день, через того же Чена, Баурджин узнал некоторые новости о ходе расследования убийства стражника. Слуга-соглядатай, как обычно, явился с докладом к господину Фэнь Ю, вместо которого — тоже как обычно — его принял первый секретарь Лянь — кстати, знакомый князя. К Ляню же — точнее, к отсутствовавшему Фэнь Ю — как раз в это время рвался на приём разъярённый Ба Дунь-шэньши. Орал, ругался, ничуть не стесняясь, вот до чего дошло дело! Оказывается, Ба Дунь был очень недоволен тем, что его соперник Мао Хань по велению начальника господина Фэнь Ю, отпустил восвояси водоноса Дэна Веснушку, отпустил, толком так и не допросив. Даже не успел пытать! И это — практически единственного свидетеля, имеющего все шансы превратиться в подозреваемого! И это в то время, когда восточная стража обнаружила на окраине города труп старика со следами жестоких пыток. И в старике этом быстро опознали смотрителя восточной уборной!
Нехорошая была весть. Баурджин сразу же задумался. Зачем пытали старика смотрителя, было, в общем, понятно — хотели узнать, кто из посетителей в нужное время показался смотрителю хоть чем-нибудь подозрительным. Кто пытал — тоже можно было себе представить, конечно «красные шесты». Но вот зачем они подбросили труп старика? Ведь можно же было просто избавиться от него, в конце концов, обезобразить лицо так, чтобы никто никогда не узнал. А они что сделали? Нате, мол, смотрите! Зачем? В целях устрашения? Может быть. Но кого в этом случае устрашать? Странно.
Да и что такого мог бы рассказать смотритель? Кого вспомнить? Князь усмехнулся. Кого... Лэй, вот кого! Правда, старик помнил её довольно смутно, но под пыткой вполне мог назвать. А узнал бы? Смог бы описать? Что такое необычное есть в Лэй, чего нет в других девчонках? Что бросалось бы в глаза, что можно разглядеть со временем? Ну, стройная, лёгонькая, красивенькая — да мало ли таких в Ляояне? Да она, кажется, тогда была не накрашена. Да не кажется, а точно! Значит, в глазах смотрителя — похожа на мальчика. Ах да, ещё одна примета имелась у Лэй — мозоли-накостницы на обеих руках, следы тренировок. Старик вполне мог это вспомнить. И кого тогда будут искать «красные шесты»? То ли девку, то ли парня, серьёзно занимающегося — занимающуюся — борьбой?
Стройную, красивую, немного угловатую. Найдут? Вряд ли. Ляоян — это не кочевье в степи, а большой и многолюдный город. Город...
Вот опять Баурджин поймал себя на мысли о том, что ему очень нравится городская жизнь. Нравится руководить харчевней, подбивая по вечерам баланс, нравится общаться с людьми, готовиться к экзаменам, ходить по городским улицам, жить в красивом доме с цветущим садом, нравится иметь любимые забегаловки, где можно время от времени посидеть с друзьями, пропустить стаканчик-другой вина.
А ещё нравилось наблюдать за тем, как тренируется Лэй. Князь специально разрешил ей уходить в харчевню чуть позже остальных и с раннего утра любовался, как из угла в угол бегает, летает по двору стройная девичья фигурка, как, не касаясь руками, взбирается по стене дома на крышу и тут же, сделав в воздухе кувырок, мягко, по-кошачьи, приземляется на посыпанный мелкой каменной крошкой двор. А потом, сложив стопкой старые кирпичи, ка-ак даст ребром ладони!
В пыль! Баурджин и не поверил бы никогда в этакое чудо, коли бы собственными глазами не увидел.
Князь, конечно, тоже пытался подражать девушке, и та шла навстречу, показывала те или иные удары, хотя обучать кого-либо не имела права.
— В основе лежит удар, господин! — улыбаясь, напоминала Лэй. — А для удара нужно правильно согнуть руки... Вот так... А вот теперь — неправильно! Вы поднимаете для удара руку слишком медленно. Попробуйте ещё раз... Нет, не то — теперь слишком быстро.
— Ну, не понимаю, — ворчал Баурджин. — То ей медленно, то — быстро.
— Вы видели, господин, как в небо взмывает ястреб? Вот именно так же должна подниматься и ваша рука. Не очень быстро, но и не медленно, я бы сказала — стремительно и дерзко. И падать на врага — словно кирпич... Ой, что вы делаете, господин! Запомните — никогда не сгибайте и не выпрямляйте руки до конца.
— Ну надо же, я думал — это только когда держишь оружие.
— Руки и ноги — тоже оружие, господин. О, я вижу, у вас очень правильный взгляд — не на руки, не на ноги, не в глаза, а как бы сквозь врага. Кстати, умеете, когда хотите, зевнуть? Это лишний раз демонстрирует врагу спокойствие и уверенность в своих силах!
— Да пожалуйста! Что тут сложного-то?
— Ой, господин... Вы иногда кажетесь мне совсем не тем, кто вы есть.
Ну вот ещё, не хватало. Баурджин поспешно отвернулся. То каллиграф его почти раскрыл, то вот теперь — служанка. Нет, надо завязывать со всеми этими штуками, через которые легко просчитать характер, — иероглифами, ударами, боевыми стойками и прочим. Вообще-то нойону было легко учиться — очень многое помогало из техники владения саблей. Саблей... Теперь вот получалось, что эти приёмы могли его выдать! Час от часу не легче.
— Мой господин, признайтесь, вам ведь довелось побывать в переделках? — словно кошка, ластилась Лэй. Подошла, уселась на скамеечку рядом, потёрлась плечом о плечо, только что не замурлыкала. Но вообще-то приятно было.
— Я же торговец, Лэй. — Баурджин вдруг вспомнил, что уже когда-то оправдывался таким образом. — А на торговых путях, бывает, случается всякое.
Он скосил глаза — ах, какой обворожительной казалась Лэй! Точёная фигурка с плоским животиком, в плотно обтягивающих бёдра коротких штанах, с широкой, перевязывающей грудь лентой, сквозь которую упруго торчали соски. Ах, чёрт! Схватить на руки, увлечь, уволочь в дом, бросить на ложе...
Стыдно! Получалось, Баурджин воспользовался своим положением — положением господина. Стыдно...
— Господин, вы как-то спрашивали, умею ли я делать массаж? — повернув голову, лукаво улыбнулась Лэй.
— Спрашивал, спрашивал. — Князь приобнял девчонку за талию. — Так ты ж вроде сказала, что не умеешь.
— Я и не отказываюсь от своих слов. Просто... если б вы хоть немного показали мне... Хоть чуть-чуть...
Девушка-смерть обдала князя таким жгучим взглядом, от которого, казалось, мог вспыхнуть и камень. Вот так! Не девка — вулкан! А если не очень приглядываться — скромненькая такая мышка.
— Ну, ложись на ложе, милая Лэй, — чувствуя нахлынувшее желание, быстро произнёс Баурджин. — Иди... Уж так и быть, попробую тебя поучить.
Обнажённое девичье тело, смугло-золотистое в лучах пробивавшегося сквозь промасленную бумагу окна солнца, казалось, светилось, словно древняя застывшая смола — янтарь. Тёмные волосы раскиданы по плечам, изящная шейка, остренькие лопатки, тонкая талия, попка... ох, какая аппетитная попка. Князь не выдержал, — да и кто бы смог сдержаться при виде подобной картины? — быстро скинув одежду, провёл руками по девичьей спине, обхватил талию, чуть приподнял...
— Ах... — изгибаясь, застонала Лэй. — О, мой господин...

Столь приятное для обоих занятие неожиданно прервал резкий грохот и звон. Князь вздрогнул — кто-то стоял у ворот. Интересно кто? Кто-нибудь из своих — Игдорж или Чен? Но вроде бы им было не время. Что-то случилось? Что?
Накинув халат, Баурджин побежал во двор:
— Кто?
— Господин, меня послал мой хозяин, Пу Линь-шэньши.
Ах вот оно что — Пу Линь-шэньши! Нойон быстро отодвинул засов:
— Ну?
— Велено передать лично вам, господин. — Изогнувшись в поклоне, слуга протянул князю сложенный пополам бумажный листок, запечатанный синим воском.
Поблагодарив слугу каллиграфа, Баурджин закрыл ворота и, присев на скамейке под цветущей яблоней, нетерпеливо развернул послание.
«Дом принадлежал Чуню Хуа, владельцу красильной мастерской у Южных ворот, вся семья которого, вместе с ним самим, была зверски убита два года тому назад. Дело прекращено в связи с неустановлением лиц, подлежащих привлечению в качестве обвиняемых. Иные сведения в архиве отсутствуют. С приветом, уважающий вас Пу Линь-шэньши».
— Угу... — прочитав письмо, покачал головой князь. — Значит, у южных ворот.
Он ещё подумал, правильно ли прочёл иероглиф, точно ли — «у южных», а может, «у северных»... Нет, всё ж таки — у южных, вон рядом иероглиф, означающий красную птицу — именно так именовалась южная часть города. Интересно, почему Пу Линь не поведал о результатах лично? Почему прислал письмо? А может, срочно уехал, снова в какую-нибудь командировку. Надо было спросить у слуги, а впрочем, это не так уж и важно. Важно другое — каллиграф таки сделал, что смог. Правда, толку от этого... Чунь Хуа, владелец красильной мастерской. А не навестить ли сию мастерскую? Просто так, любопытства ради. И что это за странное убийство — интересно, Ба Дунь что-нибудь об этом знает? Надо будет обязательно спросить при случае.
Ба Дунь, с которым Баурджин буквально на следующий день встретился в «Синей рыбке», об убийстве владельца красильной мастерской ничего не знал — он тогда ещё не работал по подобным делам, так, лишь слыхал краем уха. Ничего существенного. Разговор с Ченом тоже ничего нового не принёс — он, конечно, повторил, что выкрал и вручил старику-актёру узкие бамбуковые полоски, но вместе с тем и напомнил, что написано на них ничего не было. Хотя, конечно, могли быть надписи, слишком уж толстыми выглядели пластинки. Склеены? И это он только сейчас сообразил, чёрт, нет, чтоб тогда же и посмотреть, когда крал. Ну, теперь уж что говорить. Теперь уж не прочитаешь. Интересно, что там такого могло быть, ради чего неизвестные преступники пошли на кражу... и, может быть, даже на убийство красильщика и его семьи? Неизвестные преступники... А это не «красные шесты» ли, часом? Тогда становится понятным, почему они напали на только что поселившегося в доме бедняги-красильщика Баурджина. А потом, как видно, сообразили, что куда легче будет подкупить слугу. И, решив так, — достигли успеха. Тогда, может, и чёрт с ними? У «красных шестов» свои дела, у Баурджина — свои. И вроде б они не пересекаются...
Ага! Не пересекаются, как же! А кто, как не «красные шесты», пытали смотрителя восточной уборной, после чего, вероятно, смогут выйти на Лэй? И ведь у них на крючке ещё и Чен. Кто знает, что они ему ещё прикажут? Парень ведь может и не сказать — себе на уме. Нет, уж лучше побольше о них узнать... Побольше, ха! Лучше уж сказать — хоть что-нибудь! Наверное, убитый вместе со своею семьёю красильщик — хоть какой-то, но след. Значит, по нему и нужно пойти, слава богу, времени много не займёт — район Красной птицы рядом. Так что, ежели выпадет свободная минутка… Свободная минутка выпала дней через пять. На протяжении всего этого времени Баурджин и Игдорж были заняты сведением воедино всей информации, большая часть которой уже была отправлена по назначению с Гамильдэ-Иченом, но теперь осталось чётко спланировать, на кого из верных — или используемых втёмную — людей можно положиться в случае возникновения чрезвычайной ситуации, сиречь быстрого подхода монгольской конницы к городским стенам. Такие люди были, и как действовать, кажется, хорошо знали, тем не менее нужно было всё ещё раз уточнить и перепроверить. Кстати, Игдорж Собака, как показалось князю, действовал как-то вяло, нерешительно, по большей части откровенно мямлил. То ли есть запасной ключ от уличной решётки у некоего старосты пирожников, то ли нет, то ли он и вообще не ему полагается, а старосте кожевников или вообще хозяину бумажной мельницы... Устал, устал Игдорж, явно. Ухайдакали сивку крутые горки. Ничего, недолго осталось ждать — тумены Джэбэ уже вовсю громили западные крепости.
Отыскать красильную мастерскую у Южных ворот неожиданно оказалось делом довольно-таки хлопотным. Их там тучи были, этих мастерских, ну, не тучи, конечно, но не так уж и мало. Баурджин ведь как предполагал? А вот просто пойдёт себе, прогуляется по четверти Красной птицы, полюбуется живописными кварталами жилой застройки и великолепными, рвущими небо храмами, заглянет на Южный рынок, посидит в каком-нибудь кабачке, поговорит под стаканчик винца с завсегдатаями, там и узнает, где эта чёртова красильня. Просто? Просто.
Ан не тут-то было!
Нет, живописными домами и храмами князь, конечно, налюбовался всласть, благо недавно установившаяся солнечная погода тому благоприятствовала. И на рынок зашёл, и вина попил, и с завсегдатаями пообщался, только вот насчёт мастерской...
— Чунь Хуа? Не, не знаю такого, — поставив стакан, задумчиво покачал головой пожилой торговец земляными орехами. — А тебе, мил человек, какая красильня нужна?
— Ну, обычная. — Одетый в простое платье князь недоумённо пожал плечами. — А что, их здесь несколько? Говорили — одна.
— Одна-то одна, — совсем уж загадочно отозвался завсегдатай выбранной Баурджином забегаловки. — Но — несколько.
— Как это? — не понял нойон.
— Да так... Есть красильня для отбеливания, другая для окраски в темно-красный цвет, третья — в жёлто-розовый, четвёртая — в индиго... И всех по одной. Тебе какая нужна-то?
— Гм... — Баурджин задумчиво поскрёб бородку, совсем недавно тщательно выкрашенную в радикально чёрный цвет. — Я вообще-то на работу наняться хотел... Вот бы все их увидеть. Думаю, они не столь уж и далеко друг от друга, а?
— Да по-разному, — махнул рукой торговец. — Вон, видишь храм с красной крышей?
— Ну.
— Туда и шагай, а там спросишь. Справедливо рассудив, что имя Чунь Хуа местные жители уже могли и подзабыть, а вот про убийство какого-то владельца красильни вместе с семьёй наверняка помнили, Баурджин начал расспросы с упоминания именно этого прискорбного события. И на этом пути преуспел: уже третий встреченный им прохожий уверенно показал на приземистое здание под угрюмой коричневой крышей, видневшееся на углу близ крепостных стен.
Подойдя к зданию — без окон, с наглухо запертыми воротами, — нойон тут же ощутил некий смрад: пахло квасцами, известью, краской и прочей химией. Ну, что же — теперь уж точно нашёл.
Купив у уличного торговца жареный пирожок с креветками, Баурджин примостился у края улицы, среди таких же одетых по-простому людей, как и он сам. В безоблачно-голубом небе сияло яркое солнце, но растущие вдоль улицы тополя создавали приятную тень. Князь откусил кусок пирога и зажмурился — вкусно. Очень даже ничего, хоть и куплено за какую-то совсем уж дикую мелочь — одну медную монетку — цянь.
Никто не обращал на Баурджина никакого внимания — много тут было таких. Опасаясь вызвать подозрения, нойон никого ни о чём не расспрашивал, просто сидел себе под тополем да, посматривая вокруг, ел свой пирог.
Ага! Вот наконец ворота красильни со скрипом отворились, выпустив на улицу запряжённый парой волов воз с сидевшей на облучке парой — пожилым усатым дядькой и совсем молодым парнем, подростком. Как сразу охарактеризовал их Баурджин — возчик и экспедитор. Что уж они там везли на своём возу, было не видно из-за прикрывающей груз рогожки, да это, понятно, и вовсе не интересовало князя. Его интересовал не товар, а люди. Вот за людьми-то он и пошёл, точнее — за медленно продвигающимся вдоль улицы возом. Рано или поздно возчики захотят пить, или есть, или ещё что — остановятся, подзовут разносчика или вообще зайдут в какую-нибудь дешёвую забегаловку — тут и можно будет поговорить.
Ну, наконец-то! Остановились. Точно — у забегаловки. Чёрт! Показалось, будто у дверей промелькнула юркая фигурка Лэй в коротком мальчишеском платье... Нет, не она. Какой-то подросток.
Сильно пахло кислой капустой, каким-то прогорклым жиром, пряностями и печёной рыбой. Один из возчиков, молодой, спрыгнув с облучка, резво забежал внутрь харчевни и через какое-то время выскочил обратно с двумя завёрнутыми в большие зелёные листья рыбинами. Оба напарника тут же с жадностью принялись за еду. Да-а, проголодались, бедолаги.
— Здравствуйте, — тут же подошёл к ним нойон. — Вкусна ли рыбка?
— А ты что, хочешь купить? — неприветливо отозвался пожилой.
— Может, и куплю, если не очень дорого.
— Не дорого — один цянь.
— Цянь — тоже деньги, на дороге не валяются.
— Очень уж ты экономный, как я погляжу!
— Так у нас в деревне вообще транжир нет.
— А, так ты деревенский?
— Из дальнего ли.
— Ну, что из дальнего — по говору слышно. А на деревенского не похож — одет прилично, не в рвань.
— Так, коли в рвань — кто же меня на работу возьмёт? Кстати, не подскажете ли, куда здесь можно наняться? У нас в деревне бывалые люди хвалили красильные мастерские. Говорят, туда всех берут.
— Всех, да не всех, — глухо засмеялся старший. — Ты, парень, иди покупай рыбку... Можешь и винца взять — посидим, поговорим.
— Так вы не торопитесь? — обрадовался нойон.
Возчики переглянулись:
— Торопимся, но вина подождём. И про красильню расскажем, не переживай... чучело деревенское.
Последнюю фразу пожилой произнёс уже после того, как Баурджин скрылся в дверях харчевни.
Про красильню новые знакомые князя и в самом деле рассказали много, описав в подробностях весь технологический процесс, начиная от обработки ткани квасцами и известью и заканчивая просушкой.
— На известь тебя поначалу и поставят, паря, — кашлял в рукав халата пожилой. — Как вот и его, Муаня...
— Угу, дядюшка Чжан. — Поддакнув, подросток нервно вздрогнул — видать, не очень-то приятные воспоминания были связаны у него с началом трудовой деятельности в красильне.
— Работа тяжёлая, врать не буду, — сиплым голосом продолжал дядюшка Чжан. — Но все с этого начинали. Понравишься хозяину — а дальше уж от тебя зависит. Может статься, и в красили выбьешься или вот, как мы, в возчики. Милое дело.
— Понравиться хозяину? — быстро переспросил Баурджин. — А кто у вас хозяин?
— Тебе какая разница? — Чжан неприятно осклабился. — Уж поверь, лентяев никто не любит, верно, Муань?
— Угу!
— А вот люди говорят, вроде как года два назад убили какого-то красильщика, — осторожно произнёс князь. — Да не одного, а вместе с семьёй. Это правда было?
Возчики переглянулись, и Баурджину на миг показалось, будто между ними промелькнуло какое-то понимание, какое, бывает, иногда проскальзывает между цыганами, задумавшими всучить какому-нибудь бедолаге надутую воздухом лошадь.
— Вот что, парень, — усмехнулся Чжан. — Болтают всякое, но про убитого красильщика — правда. И не просто красильщик он был, а хозяин мастерской! Правда, сам во всё вникал, красил... И вот, убили бедолагу. О том мы, правда, мало что сказать можем, верно, Муань?
— Угу.
— Но есть в нашей красильне некий мастер Лунь, вот он ту историю до сих пор во всех подробностях помнит. Как рассказывать начнёт — у всех поджилки трясутся. Ну, ты, парень, ещё не передумал в красиля наниматься?
— Нет.
— Ну, а раз нет, так приходи к вечеру — как раз и хозяин появится. Чтобы в ворота пустили, постучи да спроси мастера Луня. Ну, а сейчас, извини, нам ехать надо.
— Спасибо вам, добрые люди, — от души поблагодарил Баурджин. Значит, вот оно что. Мастер Лунь. Ну-ну... посмотрим, вернее — послушаем.

До вечера оставалось — всего ничего, поэтому Баурджин не пошёл домой, а просто прогулялся по улицам, постоял на небольшой площади в тени раскидистых ив, с любопытством наблюдая, с каким неподдельным азартом сражаются в шахматы два почтенных седобородых старца.
Немного посмотрев на игру, князь подозвал пробегавшего мима водоноса, напился, невольно вспомнив о Дэне Веснушке — каково-то ему приходится в уличной труппе? Впрочем, ничего особо дурного с парнем там произойти не могло — всё ж таки Чен за ним приглядывал, да и сам Веснушка мог в любой момент убежать. Интересно, узнал ли Дэн хоть что-нибудь о старом актёре из шайки «красных шестов»? Узнал, не узнал, а всё же надо поскорей вытаскивать парня из труппы да отправлять с ближайшей оказией на север, к Елюю Люге. Заодно и передаст тысячнику кое-что... какую-нибудь «новую» рукопись. Хм, тысячнику... Наследному принцу Ляо — так верней будет сказано! Как говорила Мэй Цзы, последняя надежда династии. Ну, это уж, наверное, слишком высокопарно сказано, наверняка, если хорошо поискать, найдётся немало обладателей прав на престол Стальной империи киданей.
Увлёкшись прогулкой, Баурджин и не заметил, как начало темнеть. На город опустились быстрые синие сумерки. В многочисленных питейных заведения и закусочных зажглись фонари и светильники, остро запахло жареной рыбой, креветками, специями. На улицах стало значительно многолюдней — заканчивали свой рабочий день мелкие торговцы, разносчики, мастеровой люд. Шли компаниями и поодиночке; радуясь долгожданному отдыху, улыбались, шутили, некоторые даже пели песни. Домой, похоже, никто не торопился — многие усаживались под липами, пуская по кругу только что купленный кувшинчик вина.
— Эй, друг, — окликнул кто-то нойона.
Резко обернувшись, он увидел идущую позади компанию с кувшинчиком вина и деревянными кружками. Крепкие молодые парни, оружия при них, правда, не видно, но... Баурджин быстро прикинул, как действовать — сначала ударить в скулу вон того, самого сильного, затем — почти одновременно — достать ногой второго, длинного, после чего...
— Слушай, друг... — Выйдя вперёд, длинный широко улыбнулся и протянул князю наполненную до краёв кружку. — У нашего друга Маня сегодня родился сын. Выпей с нами!
Баурджин настороженно протянул руку... Вот сейчас... Выбить кружку — чтоб вино (или что там у них налито) выплеснулось прямо в улыбающееся лицо, а затем...
— Мань, вон ещё кто-то идёт! — Один из парней показал в сторону неприметного переулка, из которого как раз только что вышли двое. — Позвать?
— Зови, Чжэнь! Зови! — весело расхохотался крепыш. — Вина хватит, а не хватит, так купим ещё, всё-таки сын!
— Пей, дружище! — Всучив кружку нойону, длинный бросился к прохожим. — Эй, парни! У нашего Маня родился сын!
Странно, но на Баурджина никто не нападал. Да и вино неожиданно оказалось очень даже неплохим.
— Пусть жизненный путь твоего сына будет счастливым и длинным! — от всей души пожелал князь.
— Спасибо, друг, — крепыш Мань улыбнулся. — Судя по одёжке, ты, я вижу, из деревни?
— Ну да, на заработки.
— Если не найдёшь, где ночевать, — заходи в мой дом. Спросишь на улице Фонарей молотобойца Маня — всякий покажет.
— Спасибо, — искренне покивал Баурджин. — Я ночую у знакомых.
— Ну, смотри, а то мало ли? Чжэнь, налей-ка нам ещё! О, и этим парням тоже... Меня зовут Мань, а это — мои друзья: подмастерье Фань Ли, Чжи Лань, жестянщик, и кровельщик Чжэнь.
Баурджин улыбнулся. Хоть эти — не разбойники! Славные рабочие парни. Приятно с ними выпить, тем более — и повод какой! Но потехе час, а делу время...
— Спасибо за угощенье, ребята. Пора.
— Счастливого пути, неволить не будем. Может, ещё на дорожку?
— Да нет, благодарствую.
Славные парни. Простые приветливые лица. И главное, все мастеровые — молотобоец, жестянщик, кровельщик. Не какие-нибудь спекулянты или жадные конторские крысы!
Опустившийся на город вечер был прозрачным и тёплым. Одуряюще пахло цветущей сиренью, отовсюду слышались песни и смех. Славные люди. Славный город... Жаль будет, если его...
Баурджин покачал головой — слишком уж крамольные мысли вдруг пришли в его голову. Мысли о том, что тумены Джэбэ... Нет, нет, лучше ни о чём таком не думать, а просто честно исполнять свой долг. Хотя... Ляоян, Ляоси, Ляохэ, Ляо... Ляоян — чем не столица для Стальной империи Ляо? Хорошая мысль...
Подойдя к воротам красильни, нойон пару раз стукнул в них кулаком. Постоял... Никакого эффекта.
— Ты, братец, громче стучи, а лучше — крикни, — посоветовал какой-то прохожий. — У них там сторож глуховат на левое ухо.
— Глуховат, говоришь? Спасибо.
Поблагодарив неизвестного доброхота, Баурджин снова занёс кулак... И в этот момент ворота приоткрылись с лёгким скрипом.
— Что ты так барабанишь, деревенщина? — выглянув на улицу, хмуро поинтересовался сморщенный седоусый старик. — Это ж ворота, а вовсе не барабан и не бубен. Если каждый проходимец будет тут так стучать, то...
— Мне нужен мастер Лунь, — невежливо перебил Баурджин.
— Мастер Лунь? — Старик хмыкнул и открыл ворота пошире. — Ну, проходи, что стоишь?
Обширный внутренний двор мастерской был заставлен какими-то возами, поленницами дров, брёвнами. В самой красильне — три кирпичных стены и навес — виднелось несколько больших железных котлов, над которыми на высоте примерно двух — двух с половиной метров проходил помост шириной с полметра, сколоченный из толстых, плохо оструганных досок. Скорее всего, с этого помоста в котлы сыпали ингредиенты — квасцы, краску, известь — ну, или просто наблюдали за ходом процесса.
По обеим сторонам от котлов, на стенах, бог знает зачем сейчас горели светильники, по два на каждой стене. Их неровное, но неожиданно яркое пламя отбрасывало от помоста длинные колеблющиеся тени. Пахло какой-то гадостью: вероятно, котлы не пустовали.
Баурджин оглянулся, внезапно ощутив, что остался один. Так и есть, старика сторожа нигде видно не было. Ага, наверное, он остался закрывать ворота.
— Э-эй, — отвернувшись от мастерской, негромко позвал нойон. — Эй, старик. Ты где?
— Здесь! — грянул целый хор.
Князь обернулся: на помосте — и откуда взялись? — стояли трое.
— И кто из вас мастер Лунь?
— Все мы, деревенщина!
Все трое разом спрыгнули наземь — крепкие, молодые парни, если и мастера, то явно уж не в красильном деле. Опа! Один вытащил из ножен саблю! Двое других, нагнувшись, схватили спрятанные среди тюков короткие шесты. Красные шесты... Ах, вон оно что!
— Вы что это задумали, парни? — нарочито испуганным голосом пролепетал Баурджин. — Я — простой крестьянин из дальнего ли. Мне сказали: здесь можно устроиться на работу...
— На работу? — издевательски захохотал тот, что с саблей. — Всё дело в том, что ты слишком уж любопытен, глупая деревенщина!
— Любопытен?
Князь еле сдержал радость — они называли его деревенщиной. Любопытной глупой деревенщиной. Ага, он просто прикоснулся к одной тайне — тайне смерти бывшего хозяина мастерской — и теперь должен был умереть. Ну-ну...
— Мы забьём его шестами, Ма Лунь! — Один из лиходеев со свистом закрутил над головою своим оружием. — Ты увидишь, как будет корчиться на земле эта немытая деревенщина.
— Нет, — сквозь зубы бросил Ма Лунь. — Я испробую на нём остроту своей сабли. Признаюсь честно, никогда ещё не приходилось рубить головы этакой штукой. Монгольская! На колени, деревенщина! И тогда ты умрёшь быстро, клянусь всеми богами!
— О, господин, пощадите!
Рухнув на колени, Баурджин словно бы пал ниц, вытянулся всем телом...
И, ухватив Ма Луня за щиколотки, резко дёрнул.
Опешивший бандит полетел наземь, и князь, рысью бросившись на него, тут же отобрал саблю.
Вххх!!!
Одно движение — чирк — по горлу! И хрип... И застывший, стекленеющий взгляд, и чёрная, как земляное масло, кровь...
Ах, как здорово было чувствовать в руке привычное до боли оружие. Ну, теперь всё, теперь поглядим!
Те двое, к их чести, опомнились тут же. Быстро сообразив, что что-то пошло не так, они, угрожающе помахивая шестами, направились к Баурджину с двух сторон. Это было плохо, очень плохо. Если удастся избегнуть удара с одной стороны, можно пропустить с другой.
Ладно... Чуть выждать... Чуть.
Главное — не пропустить момент.
Вот они идут... шаг, второй... Кончики шестов со свистом разрезают воздух...
Третий шаг... четвёртый...
Пора!
С быстротой молнии Баурджин отпрыгнул назад и, оттолкнувшись от земли, вихрем взлетел на помост.
И бросился по нему влево.
Парни — за ним. Нет, оказались умными, на что и рассчитывал князь: один всё же остановился и побежал к другому краю помоста. Ага — а что, если «глупая деревенщина» просто возьмёт да спрыгнет? Нет, сообразил. Остался на земле, пытаясь ударить концом шеста по ногам нойона.
Князь усмехнулся. Вот и второй. Идёт, держа в руках шест, словно канатоходец. Сделав шаг навстречу врагу, Баурджин взмахнул саблей. И тут же клинок задрожал, запел от могучего удара краем раскрученного шеста! Аи, скверно... Ещё один такой удар, и...
Нойон тут же изменил тактику, стараясь больше уклоняться, подпрыгивать. И выбрать момент. О, князь умел терпеливо ждать! А этот, вражина, судя по всему, — нет. Он крутил шестом, словно ветряная мельница крыльями, и в этом была его сила... а вместе с тем и слабость.
Баурджин смотрел как бы сквозь противника, не на руки и не в глаза, угадывая каждое его движение. Вот враг сейчас передвинет левую ладонь так, а правую — этак. И оттого шест пойдёт кружить. Что ж, отойдём чуть назад, отпрыгнем. Ага! Надоело играть в бабочку? Ты, парень, переставил руки... хочешь ткнуть концом шеста в живот или грудь, хм... «коли — раз!». Красноармеец хренов! Ага-а-а... А мы — так!
Неуловимым движением клинка Баурджин обвёл метнувшийся в него шест и, уклонившись от него, достал острым концом сабли вражескую грудь!
Противник выпустив из рук шест, зашатался... и, издав слабый стон, полетел в чан с известью.
А князь уже спрыгнул на землю. Крутанул в воздухе саблей... и презрительно, с этакой ленью, зевнул.
Этот, третий, пожалуй, был не боец. Вон как бегают глазки! И с каким страхом он смотрит то на руки князя, то в глаза — совсем не так нужно смотреть в бою. Да, ещё не забыть про старика сторожа — как бы не было от него каких неприятностей. Значит, с этим пора кончать — извини, друг...
Легко отбив шест, Баурджин взмахнул саблей, уловил жалостливый взгляд врага...
— Оставьте его в покое, дражайший Бао!
В последний миг удержав саблю, князь скосил глаза на голос:
— Господин Лян?!
— Да, это я, — с улыбкой отозвался чиновник, за которым угадывался целый отряд вооружённых людей в пластинчатых панцирях и железных шлемах, с клевцами и короткими копьями.
— Со мной Мао Хань, следователь по делу «красных шестов». — Обернувшись, Лян с улыбкой кивнул на худосочного господина с узеньким, чем-то напоминавшим крысиную морду лицом. Мы, видите ли, вовремя вышли в рейд — шли по улице Фонарей, когда прибежал старик сторож.
— А, — догадливо протянул Баурджин. — Так это он вас позвал?
— Он, он... — Первый секретарь Лян весело улыбался.
Тем временем следователь Мао Хань отдавал приказы стражникам. Те уже живо скрутили оставшегося в живых разбойника и теперь пытались выловить из чана другого.
— Хотите вина, господин Бао? — неожиданно предложил секретарь.
— А у вас есть?
— Ну как же в ночном рейде — и без вина? Помилуйте, право. Эй, Хань, несите кувшин и кружки. Пейте... Какая у вас интересная сабля!
— Отобрал у этих, — усмехнулся нойон. — Похоже, монгольская.
— Надо же! Позвольте взглянуть?
Взяв саблю за кончик клинка, Баурджин протянул её Ляну... весёлая улыбка которого вдруг неожиданно превратилась в гримасу!
— Ну, — кивая на Баурджина, жёстко бросил стражникам секретарь. — Хватайте его, что стоите?
На опешившего нойона накинулось сразу несколько.
— Позвольте, позвольте, — закричал князь. — Я — честный человек. Я протестую!
— Ах, извините, — издевательски отозвался Лян. — После всего, что вы тут натворили, я просто вынужден арестовать вас, любезнейший господин Бао!

Глава 14 
«ЧЁРНЫЙ ДРАКОН» 
Весна—лето 1211 г. Ляодунский залив 

Мрак наверху и у самой земли,
Чары ночные на воды легли.
Сюй Чжи-мо. Дикие гуси

Сквозь плохо проконопаченные доски струйками сочилась вода, она стояла и под ногами, плескалась снаружи, да, казалось, была везде. Каморка — часть перегороженного досками трюма — оказалась маленькой и тёмной, с низким — так, что никак нельзя выпрямиться — потолком. Стоять было нельзя, лежать — из-за воды — тоже, оставалось лишь в полусогнутом состоянии опереться на внутреннюю стенку, что князь сейчас и делал, на чём свет стоит кляня собственную доверчивость и глупость.
Первый секретарь Лян оказался предателем. И не простым, а, можно сказать, начальствующим, главным. То-то перед ним так лебезили «красные шесты»! Наверняка этот невзрачный толстощёкий чиновник — один из главарей банды. Цзяо Ли — слишком глуп, начальник стражи Фэнь Ю — тряпка, ситуация идеальна для всякого рода злоупотреблений, тем более что в руках первого секретаря сходятся все нити власти. Лян действовал осторожно — умный, чёрт! — но вот с Ченом и Дэном Веснушкой, кажется, прокололся, по крайней мере хотелось бы в это верить. Верить...
Баурджин невесело усмехнулся: что толку сейчас верить или не верить, когда нужно думать об одном — как выбраться? Его не убили сразу, лишь сковали, а затем повезли в порт — и вот тогда-то нойон и почувствовал что-то неладное. Одно дело — арест, который можно было бы потом оспорить в суде, а вот порт... Куда они везут его на этом утлом судёнышке? Зачем? Пытать? Так это можно было сделать и в Ляояне, да на той же красильне. Казнить? Для этого нехитрого дела тоже вовсе не обязательно куда-то везти. Но тогда — зачем?! Неизвестность была страшнее всего. Спина давно затекла, ноги казались ватными, в голове шумело, словно огромные пенные волны бились о прибрежные камни. Позвякивали цепи на руках, на ногах не звенели — булькали. Хорошие цепи, крепкие. Если такие резко набросить на горло тюремщика... И что дальше? Ну, задушишь одного, далеко не самого важного, а потом?
Внезапно люк в потолке распахнулся, на миг ослепив узника ярким солнечным светом. Упала вниз узкая лестница.
— Вылезай!
Пошатываясь, Баурджин выбрался на палубу, щуря глаза от света. Пылающее в безоблачном небе солнце отражалось в бирюзовых волнах, дул небольшой ветер — бриз, пахло свежестью и влагой.
Море! Чёрт побери, море! Во-он там, далеко-далеко — берег тёмно-зелёной дымкой. И маленький рыбацкий челнок. Мирный труд мирных людей...
— Ну что, осмотрелись, уважаемый господин Бао Чжи? — выйдя из-за мачты, насмешливо осведомился богато одетый старик. Роскошный ярко-алый верхний халат с вышитыми сверкающим золотом тиграми, рукава нижнего халата — длинные, ярко-синие, тоже с вышивкой, узорчатый ярко-оранжевый пояс, зелёные сафьяновые сапоги с загнутыми носами. Экий франт. И голос... Голос...
— Вижу, вы не узнали меня, господин Бао, — всё с той же насмешкой произнёс незнакомец. Незнакомец...
— Лао?! — Не веря собственным глазам, Баурджин наконец признал в этом напыщенном богатее своего собственного слугу и повара.
— С вашего позволения, меня зовут Дэн Шикай, — издевательски поклонился Лао. — Можете даже называть — Дэн Шикай-шэньши.
Дэн Шикай-шэньши?! Ах, вот оно что... Старик... Хотя теперь он вовсе не казался таким уж стариком. Просто пожилой человек, жилистый, хитрый, умный. Лао — не тот, за кого себя выдавал, а значит... Коллега! Чёрт побери — коллега! И как же он, Баурджин, его раньше не раскусил? Ведь можно было догадаться, если обращать внимание на каждую мелочь...
— Можно было догадаться... — негромко промолвил нойон. — Вы — из Южной империи, я верно полагаю?
— Верно, — кивнул Лао... вернее, Дэн Шикай-шэньши. И вдруг улыбнулся, ну совершеннейше светски, по-приятельски даже. — А скажите-ка мне, милейший Бао Чжи, с чего бы это вы могли догадаться о моей истинной сущности? Хотя ведь всё же не догадались, а?
— Не догадался, — пожал плечами князь. — А мог бы... Не так уж и непогрешимо вы и работали, господин... Дэн Шикай-шэньши.
— Ну уж кто бы говорил, — шпион совсем по-детски обиделся. — Уж сколько вы глупостей наделали, я уже молчу! Ну зачем, скажите на милость, было показывать свои рисунки каллиграфу Пу Линю? Он ведь вас раскусил в два счёта, правда, не придал сему никакого значения.
— Но откуда вы...
— Я узнал это в тот же день от его слуг. Не одни вы с успехом вербовали верных людей, Бао! — Сунец хохотнул. — Ну, так что вы там говорили обо мне? Просто любопытно.
— Что ж. — Баурджин звякнул цепью. — Вы как-то раз очень неосторожно выказали некое знакомство с каллиграфией. Странно для нищего старика, за которого вы себя выдавали.
— Согласен, странно, — кивнул Дэн Шикай. — Просто не смог сдержаться. Что ещё вам показалось странным?
— Ваш разговор с Лэй. Помните, как жёстко вы одёрнули её, когда девчонка уже собралась было учить меня искусству борьбы?
— Я сам — Мастер гун-фу, поверьте, Бао, — совершенно серьёзно отозвался шпион. — И, видя, как эта нескромная девка попирает древние традиции, конечно, сделал ей замечание.
— И ещё слишком часто ходили за город, якобы собирать травы! Раз, а потом и два раза в декаду. Не слишком ли часто?
— Не слишком. Травы я и в самом деле собирал. Заодно. — Дэн Шикай усмехнулся. — Хотите знать, на чём попались вы?
— Ох! — Князь неожиданно рассмеялся. — Думаю, что на многом. Я таился от моих недалёких юных слуг и просмотрел вас.
Сунец был явно польщён сим замечанием.
— Да уж, просмотрели, Бао. Но, признаюсь, я далеко не сразу начал подозревать вас. Согласитесь: два разных шпиона в одном доме — это уж слишком невероятно! И тем не менее всё так и было.
— И чем же я вызвал ваше недоверие?
Дэн Шикай захохотал:
— Харчевня, друг мой, харчевня! «Бронзовая улитка». Ну скажите, пожалуйста, зачем иметь заведение, весь доход которого отдаётся некоему господину Цзяо Ли? Заведение, которое лично хозяину — вам — не приносит никакой прибыли, мало того — иногда и вовсе убыточно!
— Да уж, — согласно кивнул Баурджин. — И как же я оказался у вас?
— Я вас купил, Бао. — Сунец потёр руки. — Купил у «красных шестов», лично у господина Ляна — ему вы не нужны, а деньги сей молодой человек очень и очень любит.
— И он не попытался...
— Убить меня? Нет. Он жаден, но вовсе не настолько глуп, чтобы ссориться с Южной империей. Ведь кто знает, как ещё всё обернётся?
К беседующим вдруг подбежал матрос:
— Корабль, господин!
— Ну наконец-то! — Дэн Шикай довольно покривил губы. — Идёмте на нос, господин Бао. Полюбуемся «Чёрным драконом», уверяю вас, он того стоит.
— Чёрный дракон?
— Так называется один из лучших кораблей военного флота Южной империи! — с гордостью пояснил шпион.
И в самом деле, было на что посмотреть! Огромный — словно сказочное морское чудище — корабль быстро приближался. Именно что корабль, а не джонка, как принято называть суда китайцев. Округлый, лишь слегка заострённый нос, резные борта с галереями и торчащими... Нет, не пушки, для них это было бы слишком рано, очень похоже на торпедные аппараты... Чёрт возьми, да что же это такое? Какое-то оружие, явно — длинные цилиндры с узкими жерлами. То ли из бамбуковых пластин, то ли из выкрашенной стали... Или из бронзы. Пластины скреплены железными обручами. Начищенными — вон как сияют на солнце. А какая корма! Высокая, с четырёхэтажный дом, покрытая затейливой росписью, резьбой, на двух флагштоках — скульптуры в виде чёрных, с позолотой драконов. И такие же чёрные паруса на четырёх мачтах. Паруса не полотняные — из циновок. Медленно поворачиваются — ловят ветер.
— Кормщик, правьте прямо к этому кораблю! — громко распорядился Дэн Шикай, и утлая джонка послушно направилась к высокому борту «Чёрного дракона».
Баурджин оглянулся: позади, между кормой джонки и берегом, по-прежнему маячил одинокий рыбацкий чёлн.
Дэн Шикай то ли показал что-то, то ли был лично знаком с капитаном — по крайней мере, обоих, шпиона и его пленника, подняли на борт без долгих раздумий. Ну да, старик с капитаном знакомы... это же капитан, высокий обветренный бородач в изысканном чёрно-красном наряде. Или — шкипер. Шпион обернулся:
— Позвольте вам представить, Бао, моего друга Ван Сяопина, капитана этого великолепного судна.
Капитан молча поклонился.
— Матросы проводят вас в вашу каюту, господин Бао, — с усмешкой дополнил Дэн Шикай. — Думаю, вам там недолго придётся скучать... Капитан! — Он обернулся, не дожидаясь, пока вооружённые до зубов матросы подойдут к пленнику. — Друг мой, Ван Сяопин, ты хорошо видишь вот эту джонку?
— Да, — озадаченно протянул капитан. — Вы ведь на ней только что прибыли, господин Дэн.
— Так будь любезен, сделай так, чтоб я её больше не видел!
— Вообще никогда не видели, господин Дэн?
— Ты правильно понял, Ван.
Капитан обернулся, из уст его прозвучал команда. Баурджин видел, как матросы бросились к странным трубам... Ввах!!!
Вылетевшее из нескольких жерл пламя в единый миг охватило разбойничью джонку огненным всепожирающим вихрем! Послышались жалобные крики, кое-кто из команды — лишь несколько человек — успели прыгнуть в море, но большинство — нет. Страшная смерть... Но — какое эффективное оружие!
— Добейте спасшихся. — Отдав приказ матросам, капитан обернулся к сунцу. — А тот челнок? Во-он, у берега.
— Пусть будет. Он всё равно слишком уж далеко.
— Как скажете, господин Дэн.

Всю ночь Баурджин провёл в каюте. Просто в роскошной каюте, надо сказать. Первый класс, вернее, люкс, если бы здесь были классы. Небольшая — пять шагов на десять, — с ворсистым узорчатым ковром на полу и обитыми нежно-голубым шёлком стенами. Широкое ложе на деревянных резных ножках, мягкие подушки, невысокий столик. Затянутых промасленной бумагой окон имелось целых семь — однако все маленькие, размерами сантиметров десять на пятнадцать, да и входная дверь казалась уж слишком массивной для обычной каюты. Камера. Плавучая камера для знатных пленников.
На обращение грех было жаловаться. Уже с утра снаружи загремел засов — матросы-стражники вывели узника на оправку, затем принесли воду для омовения рук и лёгкий завтрак — лапшу и суп из куриных яиц. Цепи сняли ещё вчера, да и дверь вполне могли бы не запирать — куда здесь бежать-то? Далёкий берег синел за кормой еле видимой узкой полоской — ни за что не доплыть, при всём, как говорится, желании.
Впрочем, это хорошо, что хотя бы сняли цепи, это всё же давало некоторую свободу и некоторые надежды.
Ближе к полудню — судя по жарившему солнцу — в каюту к пленнику заглянул Дэн Шикай. Уселся на принесённый стражниками стул, небрежным взмахом руки отослал охрану. Усмехнулся:
— Я не спрашиваю, кто вас послал, Бао, честно сказать, меня это не очень интересует. Более интересно другое — высота и крепость городских стен, запасы питания, система снабжения крепостей и всё в том же духе. Следует признать, в этом вы опередили меня. Да в какой-то момент в этих вопросах я и сам стал полагаться на вас — откармливал, можно сказать, словно выращиваемую на заклание курицу, и ждал — терпеливо ждал — удобного момента... Итак, вам понятен круг моих интересов?
Князь сухо кивнул:
— Вполне.
— Кроме того, вы назовёте мне всех своих людей.
— Я всех не знаю. — Баурджин вскинул глаза. — Поймите, был ещё...
— Ах да, ваш якобы слуга Линь или как там его? Я как-то пытался послушать, о чём вы с ним говорили — но увы! Язык оказался мне неизвестным. Вероятно, уйгурский или монгольский... — Взгляд сунца вдруг стал жёстким. — Вот с людей и начнёте. Я велю принести вам бумагу и тушь. И к вечеру... к сегодняшнему вечеру, Бао, жду от вас подробнейшего отчёта, иначе... Иначе, увы, наши отношения будут уже не такими безоблачными... А жаль! Искренне жаль! В конце концов — что вам до этих цзиньцев?
До цзиньцев, точнее, до властей империи Цзинь, Баурджину и в самом деле не было никакого дела, но вот что касается верных лично ему — а равно и завербованных Игдоржем — людей, то тут ситуация выглядела принципиально иной. Люди доверились. И теперь выдать их сунцу означало предать! Да и система городской обороны, снабжение северных крепостей — это всё совершенно не нужно знать Южной империи! Ведь Ляоян и все крепости скоро — очень скоро, князь в это верил — станут... нет, не монгольскими... Союзной Чингисхану Стальной империи Ляо — вот кому они будут совсем скоро принадлежать! И с этих позиций...
— Я вам пришлю бумаги и тушь. — Дэн Шикай поднялся на ноги и стал у дверей.
Матрос за его спиной ловко прихватил стул и остановился:
— Уходите, господин?
— Да...
Сунец внезапно застыл, словно бы вдруг увидел перед собой нечто настолько чудовищное и непредсказуемое, что и описать нельзя!
— Кто? — подозвав стражников, быстро спросил он. — Кто здесь только что прошмыгнул?
— Мы никого не видели, господин. Может быть, кто-то из матросов.
— Из матросов? О, нет... Я чувствую совсем другое... — Приглушённый голос сунца казался вкрадчивым и вместе с тем угрожающе-страшным. — Чувствую! Чую! Вот что, где сейчас капитан?
— На кормовой палубе, господин.
— На кормовой палубе? Идёмте... Да, и выставьте здесь дополнительный пост!
Скрипнул засов.
Однако! Чего опасался шпион?
Впрочем, не суть. Сейчас надо думать — думать о том, как оставить «господина Дэна» с носом. Для начала он, кажется, просил сдать ему верных людей? Что ж, их есть у меня! Сдадим... Сколько угодно. Люди — это хорошо, их уж никак невозможно быстро проверить. Другое дело — точные данные насчёт городской обороны или северных крепостей, уж они-то могли оказаться и у сунца — для сверки. Так что это хорошо, что сначала — люди.
Приготовив бумагу, Баурджин обмакнул кисточку в тушь и задумался...
Итак:
«Муань... Молодой парень, работник красильной мастерской. Связан с бандой „красные шесты"...» Нет, не так! «По косвенным данным, до вербовки был связан с бандой „красные шесты"...» Да, так лучше. Кто там дальше у нас? А, стражники! Соратнички недоброй памяти покойного Ху Муня. Как их? Пуй Ши и Бань... Так их и записать... И ещё кое-кого придумать, кого никогда и на свете не было... Ага!
Набросав ещё с десяток имён, Баурджин задумался — его так и подмывало записать в завербованных ещё и Цзяо Ли или уж, по крайней мере, Фэнь Ю, но... Но не слишком ли? А собственно, почему — слишком? Ну, Фэнь Ю, пожалуй, перебор, а вот господин Цзяо Ли...

— Я так и знал! — Вошедший вечером сунец довольно ощерился, бегло просмотрев записи. — Так и знал, что Цзяо Ли — ваш человек. Слишком уж он ловко ушёл от разбойников в горах Шэнси. Впрочем, это сейчас не важно. Идёмте, Бао, хочу вам кое-кого показать.
Синь вечера. Крики чаек. Отражающиеся в море огни корабельных фонарей. И четверо стражников. Связали за спиной руки — плохой знак. Куда теперь? Обогнули мачту, прошли мимо огненных орудий... ещё одна мачта... корма... Двое часовых с алебардами.
— Прошу вас, господин Бао! — Распахнув дверь одной из кают, Дэн Шикай ухмыльнулся. — Входите, входите, не стойте же на пороге!
Баурджин сделал шаг. В небольшой — узкой и длинной — каюте тускло горели светильники. Пахло прогорклым маслом и ещё чем-то неприятным, словно бы свернувшейся кровью. Большую часть каюты занимал стол... нет, скорее верстак... Нет, горизонтальная дыба — инструмент, предназначенный для самых жестоких пыток. И этот инструмент сегодня, судя по всему, предназначался отнюдь не для князя! Нет, на нём уже было распято смуглое девичье тело... Тонкие руки, аккуратно привязанные за запястья прочной цепочкой, точно так же — за щиколотки — ноги. Тело, конечно, было полностью обнажено, но вот следов пыток не было... Пока не было. Над головой несчастной ярко вспыхнул зажжённый одним из стражей фонарь.
Баурджин перевёл взгляд на лицо пленницы... и вздрогнул.
Нет! Нет! Нет!
Не может быть!
Да откуда ей здесь взяться? Просто похоже.
— Что вы так скривились, Бао? — издевательски захохотал Дэн Шикай. — Не узнаете свою собственную служанку, Лэй?
Лэй!
Князь дёрнулся, почувствовав, как стражники крепко схватили его за локти. Лэй...
— Что вы от неё хотите?
— От неё? Ничего. — Сунец бросил на девушку полный неприкрытого безразличия взгляд. — А вот от вас, господин Бао, мы хотим многого. Это Лэй, Лэй... Если хотите, можете поговорить с ней. — Шпион обернулся к стражникам: — Отпустите его.
— Лэй. — Князь склонился над девушкой, и та, увидев его, улыбнулась.
— Господин!
— Как ты здесь оказалась, как?!
— Я... Я следила за тобой, господин. Ты пошёл в злачные районы один... Красная черепаха — на её улицах случается всякое.
— Значит, там, у торговца рыбой... это была ты?
— Я... А потом увидела, как вас тащили в джонку. Наняла челнок...
— Челнок... Ох, девушка, что же нам теперь с тобой делать?
— Я скажу что, — Дэн Шикай был тут как тут. — Кажется, вас связывали отношения куда более интересные, чем просто хозяина и служанки? Тем лучше... — Голос сунца зазвучал жестоко и звонко. — Сейчас вы назовёте мне конкретные данные по системе охраны Ляояна, Бао. И о снабжении дальних крепостей. Иначе этой девице будет плохо, очень плохо, Бао. И её мученическая — о, поистине мученическая — смерть будет на вашей совести. Вы ведь не хотите этого? По глазам вижу, что не хотите. Тогда говорите данные. Вы знаете, какие именно.
— Но... поверьте, я бы и рад, но не могу вспомнить.
— Понимаю. — Дэн Шикай хитро прищурился. — Держать в голове столь объёмные сведения мало кому под силу. Вы и не держали — записывали на обратной стороне собственных каллиграфических упражнений. Помните, вы как-то забыли их у Пу Линя? Носили, хвастались... А потом послали меня забрать? Я не поленился и сделал копии — уж больно непонятен оказался язык!
Баурджин лишь покачал головой: однако, в следующий раз надобно быть более осмотрительным.
— Ну? — хмыкнул Дэн Шикай. — Так как, будем сотрудничать?
— Будем!
— Так и ожидал, что вы не откажетесь. Все торговцы — очень разумные люди, не так ли, господин Бао?
— Да уж, не дураки. С чего же мы с вами начнём? Да... кстати... Лэй ведь и вам, в общем-то, не чужая... Ей ведь наверняка неудобно лежать так вот...
— Обещаю, её положение совсем скоро изменится. Кстати, она ведь едва не отхватила мне голову — выскочила из-за мачты, как кошка. Не был бы я мастером гун-фу... Нет уж, пусть эта девушка лучше пока останется так, как есть, слишком уж много с нею хлопот. Девочка, девочка... девочка-смерть! Начинаем, господин Бао! Вот, хоть с этого куска...
Дэн Шикай пододвинул ближе к князю листок. «План питьевого снабжения города Ляояна».
— План... — быстро перевёл Баурджин. — План снабжения крепости Няошабао...
Из уст князя легко сыпались цифры. Ещё бы: со слов Гамильдэ-Ичена, он хорошо знал, что эта крепость давно уже захвачена передовыми отрядами Джэбэ.
— А вы ведь меня не обманываете, Бао, — когда Баурджин закончил, довольно кивнул Дэн Шикай. — Всё сходится. В соответствии с этим и я выполняю своё обещание. Эй, стража! Отвяжите девчонку. Да будьте осторожней — она шутя справится с любым из вас.
— Вот эта козявка? — не поверил самый сильный и жилистый стражник.
— Вот эта, — невозмутимо подтвердил шпион. — Ну, пока я с вами — вам нечего бояться. Я сам — мастер гун-фу, и когда-то мало кто мог сравниться со мною на юге! В верхнюю каюту её — накормить, напоить, не забудьте только накрепко связать ей руки.
— А мне можно будет её навестить? — совсем обнаглел Баурджин.
— Навестить? — Сунец хмыкнул. — Ах да. Ну конечно... Только — в присутствии стражи.
— О, боги! Да не будьте вы таким подозрительным, Дэн! Куда же мы денемся с корабля?
— Это верно, никуда. Разве что только в море.

«Чёрный дракон», корабль под чёрными парусами, разрезал волны мощным форштевнем. Впрочем, лучше сказать — «утюжил», будто какой-нибудь дредноут, ведь судно, подобно китайским джонкам, имело плоское днище.
— Хороший корабль! — Баурджину уже разрешено было гулять по кормовой палубе.
— Да, — не отрываясь от румпеля, усмехнулся в бороду кормчий. — Очень хороший. Вне всяких сомнений, «Чёрный дракон» — лучшее судно Южной империи, господин.
А кормчий, похоже, очень любит свой корабль. Прямо как мать — дитя. Значит, нужно и дальше хвалить.
— А вот эти паруса, из циновок... Они хорошо ловят ветер? Я слышал, что западные варвары шьют паруса из плотного полотна.
— Хм, из полотна, — презрительно скривился кормчий. — На то они и варвары.
— А вот та штучка на мачте зачем? А эта вот, перед вами?
— Это — «указатель пути», господин. Голова рыбки всё время указывает точно на север. Можно идти и в самый сильный туман.
— А это что? А там... А — то... А — это...
К концу вахты кормчий и «господин Бао» не то чтобы стали друзьями, но прониклись друг к другу вполне ощутимой симпатией, как часто бывает с незнакомыми, но увлечёнными общим делом людьми. Прониклись до такой степени, что решили распить кувшинчик вина.
— Только я сперва пойду доложу господину Дэну Шикаю-шэньши, — с улыбкой произнёс князь. — Видите ли, любезнейший Чань, я ему должен всегда докладывать. Где его каюта?
— Вторая слева от капитанской, почти прямо под нами.
— Отлично... Я быстро, Чань.
— Подожду вас здесь.
— Да, ещё одно... У меня в каюте, кажется, протекает стенка.
— Надо говорить — «переборка».
— Ну, значит, переборка.
— Я скажу боцману.
— Ой, не надо, Чань. Мне бы несколько гвоздей... таких, побольше, я б и сам справился. Чего отвлекать по пустякам занятого человека?
— Гвозди... — Кормчий усмехнулся. — Пошли. Найдутся у меня и гвозди, и молоток.
— Вот спасибо!
Князь, уже не в первый раз за день, заметил за собой неприметного человечка в серых штанах и короткой морской куртке. Резко остановившись, развернулся, вперил в соглядатая гневный взгляд:
— Ты кто такой, парень?
Человечек отнюдь не смутился.
— Меня зовут Ли, господин, — отозвался он с поклоном. — Господин Дэн Шикай-шэньши приказал мне сопровождать вас на этом судне.
— Ах, вот как, сопровождать, — усмехнулся нойон. — Ну сопровождай, что с тобой делать? О! А не сходил бы ты, уважаемый Ли, за вином?
— За вином? — Соглядатай озадаченно вытаращил глаза. Похоже, что на этот счёт у него никаких инструкций не было.
— Ну сходи, что тебе? А принесёшь в каюту моего друга Чаня. — Баурджин кивнул на расхохотавшегося кормчего. — Надеюсь, ты его знаешь?
— О, да!
— А я пока пойду с ним, так что можешь быть спокоен, Ли, никуда я с корабля не денусь, и в небо не улечу, и в море не брошусь.
Ещё раз поклонившись, соглядатай неслышно скользнул за мачту. Князь передёрнул плечами:
— Ну и матросы у вас, Чань!
— Это не наш. — Кормчий покачал головой. — Этот парень из тех, что всегда сопровождают «Чёрный дракон» на пути к северным берегам. Ой! — Чань понял, что сморозил лишнее, и поспешно замолк.
— Да ладно, — негромко засмеялся нойон. — Господин Дэн говорил, что корабль всегда ждал его в дельте реки Ляохэ в определённое время.
— Это так, — согласно кивнул Чань. — Вот, кстати, моя каюта. Пришли.
Они не успели ещё разлить то вино, что было припасено у кормчего, как в каюту настойчиво постучал уже вернувшийся Ли. Нашёл-таки вино, стервец, и очень быстро.
— Выпьешь с нами? — предложил Баурджин, пряча усмешку.
— О, спасибо, господин, нет. — Ли поклонился. — Сами понимаете, служба. Я лучше постою у дверей.
— Стой, нам-то что? Ну, наливайте наконец, любезнейший Чань!
Всё время попойки Баурджин больше слушал, чем говорил, лишь иногда поддакивая и задавая всякие дурацкие вопросы. А на самом деле — думал. Думал, как оторваться от слежки, как вызволить Лэй, как убежать. В конце концов, можно воспользоваться привязанной за кормой разъездной шлюпкой, лишь бы не сразу хватились. Да-да — шлюпкой! И нейтрализовать шэньши — ну, это князь уже придумал, как сделать. Только бы теперь избавиться от соглядатая... Как? А вот как!
Уже стемнело, когда Баурджин покинул каюту кормчего, пряча под халатом молоток и гвозди. Честно говоря, молоток-то ему был и вовсе не нужен, но вот гвозди — хорошие, большие, плотницкие... В руках же, на виду, нойон нёс полупустой кувшин, к которому время от времени и прикладывался.
— Слушай, Ли... — Пьяно шатнувшись, князь обнял соглядатая за плечи, щедро обдавая запахом перегара. — А не мог бы ты принести мне в каюту ещё вина? Ну, того, вкусного... Ну, ну, решайся, парень!
— А... а вы не будете потом буянить, господин? — задумчиво осведомился Ли.
— Буянить я буду сейчас — после двух кувшинов. А после третьего я обычно сплю!
— Что вам и сказать? Ну, ждите.
Соглядатай исчез, а князь быстро направился к корме — но сначала не к своей каюте, а к каюте Дэна Шикая. Осмотрелся, прислушался... И надёжно заклинил дверь огромными плотницкими гвоздями.
А потом настал черёд соглядатая. Когда тот вошёл в каюту, Баурджин недвижно лежал на спине на узком ложе. Широко раскрытые глаза князя были устремлены в потолок, правая рука судорожно сжимала узкое горло кувшина.
— Эй, эй, господин! Что с вами?!
Поставив принесённое вино на пол, Ли бросился к лежащему...
И получил по башке, да так, что осколки кувшина разлетелись по всей каюте!
Слабо застонав, соглядатай повалился навзничь.
— Ну, вот, — проворно связывая упавшего, ухмыльнулся нойон. — Расслабились тут, совсем нюх потеряли. Соглядатаи, мать ити...
Если бы Ли не поддался на уловку с вином, пришлось бы придумывать что-то иное, не исключая и полностью летального исхода. Но соглядатай поддался — и в самом деле, ну куда денется с корабля некий озабоченный лишним кувшинчиком пьяница? Не улетит же и не бросится вплавь к берегу, которого уже и не видно? Расслабилась, расслабилась служба... И Баурджин, как бывший генерал, это сразу почувствовал! И не преминул воспользоваться. Кувшином по башке — просто и без затей, но вполне надёжно. Теперь Лэй выручить...

На палубе дул вполне ощутимый ветер, наполнял паруса, со скрипом раскачивал висевший на кронштейне фонарь из плотной бумаги, пропитанной маслом до полупрозрачности. Помещённый внутрь светильник коптил, давая тусклое жёлтое пламя, свет от которого время от времени вырывал из темноты части палубы и двери кают. Баурджин осторожно прокрался вперёд. Одна, вторая, третья... Кажется, здесь!
Наклонился, осторожно позвал:
— Лэй!
Услышит ли? Узнает ли? И вообще — здесь ли девчонка? Здесь ли?
— Лэй!
— Господин! — вырвался из-за двери громкий шёпот.
— Сейчас я попытаюсь сшибить замок!
— Не надо, мой господин. Просто отойдите и посмотрите, чтобы на палубе никого не было.
Ветер сделался сильнее, завыл в снастях, заглушая все прочие звуки. И это было хорошо... для первого этапа плана, для второго — не очень.
Удар неожиданной силы вдруг потряс выскользнувшую из пазов дверь, а металлический засов, согнувшись, словно был из фольги, со звоном отлетел в сторону. Баурджин оглянулся: не услышал ли кто? Нет... Вроде нет.
— Я здесь, господин!
Лэй уже позволили одеться — в короткие морские штаны и куртку, и в сумрачном свете фонаря она походила на смазливого юнгу.
— Идём, девочка, — ободряюще улыбнулся князь. — Там, за кормой, шлюпка. Эх, жаль, нет ножа.
— Я развяжу узел.
Они спустились в море по огненным трубам, неслышно нырнув, и вынырнули уже далеко за бортом корабля. Море шумело, и волны были похожи на горбы исполинских верблюдов.
— Плывём к корме, Лэй, к корме, — отплёвываясь от попавшей в рот воды, закричал князь.
Девчонка улыбнулась:
— Я поняла, поняла...
Она хорошо плавала, эта девушка-смерть, почти как рыба. Что же касаемо Баурджина, то тот едва добрался до шлюпки.
— Здесь есть вёсла? Отлично!
— Ещё и парус!
Баурджин с сомнением посмотрел на складную мачту:
— Нет уж, пока пойдём так. Да и ветер сейчас боковой. Сносит.
— Нам надо плыть так, чтобы восход был по правую руку.
— Восход? Но ведь сейчас же ночь!
— Оглянитесь, мой господин!
Баурджин лишь хмыкнул, повернув голову направо, где уже давно багровели облака на тёмном краю неба.
— А и в самом деле, светает. Гребём!
На счастье беглецов, шторма не случилось. Поднявшийся было ветер к утру утих, конечно, не совсем, но стал гораздо слабее. Не чувствуя быстро натёртых мозолей, Баурджин и Лэй орудовали вёслами, словно гребцы на галерах, только гребцов подгоняла плётка надсмотрщика-подкомита, а молодых людей — желание жить, и, по возможности, долго и счастливо. Именно об этом, повернув голову, и сказал князь.
— Да-да, — улыбнулась девушка. — Долго и счастливо... — И прибавила, уже гораздо тише: — И вместе...
А князь услышал. И поспешно спрятал улыбку. Вместе? Кто знает...
Светлело, и алая заря вставала по правому борту шлюпки, а над головой заголубело чуть тронутое белыми облаками небо. Баурджин оглянулся — позади, далеко-далеко, но всё же не так далеко, как хотелось бы, — угадывалась точка — «Чёрный дракон». Как долго там ещё будут в неведении? Дэн Шикай наверняка проснулся рано, начал шуметь — ну, пока прибегут, разберутся...
— Я вижу впереди парус! — вдруг воскликнула Лэй.
— Парус? А чему ты улыбаешься? Помогут ли нам рыбаки?
— Не думаю, чтоб это были рыбаки, господин. Слишком уж далеко.
А парус впереди быстро приближался, и видно было, как небольшое судёнышко умело лавирует, подставляясь к боковому ветру бортом.
— Это Чен! — всмотревшись, радостно воскликнула девушка. — Ведь мы с ним отправились за тобой вместе. Наняли джонку.
— Чен? — Баурджин недоверчиво хмыкнул. — Вот уж никогда не поверю, что этот парень вдруг переквалифицировался в юнгу.
— Парусом управляет хозяин джонки, — повернув голову, пояснила Лэй и, бросив весло, приподнялась, закричала: — Чен! Чен! Эге-гей!
На джонке тоже заметили шлюпку, закричали в ответ, замахали руками. Беглецы с новыми силами налегли на вёсла. И вот уже стал хорошо виден украшенный резным изображением какого-то чудища нос джонки, а за ним — улыбающаяся физиономия Чена.
— Ну наконец-то. — Помогая выбраться, парень протянул руку Лэй и приветственно улыбнулся князю. — Рад вас видеть в добром здравии, господин! А мы уже собрались было поворачивать обратно, да вот Джанг, хозяин джонки, решил на заре половить рыбки.
— И ведь здорово поймал! — засмеялся с кормы пожилой бородач, коренастый и крепкий. — Так, стало быть, вы и есть знаменитый господин Бао Чжи?
— Чем же это знаменитый? — Нойон грозно посмотрел на Чена — видать, парень трепал языком без меры.
— О, не беспокойтесь, господин Бао. — Джанг молитвенно сложил руки. — Я доставлю вас куда пожелаете. Помните рыбака Сюня? Так это мой старый приятель. Я знаю — вы сильно помогли ему.
— Ну, ладно, хватит болтать. — Баурджин осмотрел шлюпку. — Джанг, можете сделать так, чтобы она сама по себе шла под парусом по ветру?
— Сделаем, — заверил рыбак. — Тут всего ничего закрепить. Эй, Чен, помоги-ка!
Восточный ветер наполнил поднятый парус, быстро увлекая пустую шлюпку туда, где всходило солнце, окрашивая небо и море в жёлто-красные цвета. Туда же немного погодя повернул и заметно приблизившийся «Чёрный дракон» — лучший корабль Южной империи.
— Ага! Сработала наша приманка! — глядя на удаляющие паруса, довольно засмеялся князь. — Как себя чувствуешь, Лэй?
— Очень здорово! — улыбаясь, обернулась девчонка. — Ведь у меня всё получилось! Ну... или почти всё...
— Здорово ты вышибла дверь, не ожидал. — Нойон покачал головой. — Не пойму только, почему этого не смог сделать Дэн Шикай... ну, старик Лао? Он ведь очень хороший боец.
— Да, хороший, — согласно кивнула Лэй. — Но он — южанин, а мой учитель, мастер Вэй Цзэнь, был монахом из Шаолиня. А Шаолинь — северный монастырь.
— Ну и что? Не пойму, к чему ты клонишь? В этом... как его, Шаолине лучше учат?
— Нет, господин. Просто по-разному. На севере больше нагружают ноги. Потому я и смогла так легко вышибить дверь. Они связали мне только руки — дурачки, да так, что я сразу же развязалась.
Лэй улыбалась, довольно поглядывая на князя. Сидя впереди, орудовали вёслами хозяин джонки и Чен. Дул тёплый ветер, сильно пахло водорослями и йодом, а далеко впереди вставал в голубой дымке берег.

Глава 15 
ИГДОРЖ 
Осень 1211 — зима 1212 гг. Ляоян 

Где родина?
Где наш дом?
Я вижу спину партнёра,
На плече у него мартышка...
Аи Цинн. Бродячие актёры

Они жили теперь на северной окраине города, в округе Чёрной черепахи, в жутких трущобах, куда без особой нужды не осмеливались соваться даже воины городской стражи. Дом был и не дом, а хижина, фанза — глинобитная, с двускатной тростниковой крышей, с большими решетчатыми окнами по фасаду. Маленький дворик, сарай для дров, внутри фанзы — низенькие печки, сложенные из круглого камня, с вмазанными в них котлами. Печки ещё по осени лично сложил сам Баурджин, а котлы где-то раздобыл Чен. Одно небольшое помещение, по обеим сторонам — покрытые циновкой лежанки-каны, под которыми проходил тёплый дым. На одном кане спал Баурджин, на другом — Лэй, Чен же расстилал циновку прямо на полу у самого очага. Тесновато, конечно, но ничего, жить можно. Ещё хорошо, что хоть так удалось устроиться, всё благодаря прежним связям, грузчикам Тану и Вану, конопатчику Хэню Чжо, тележнику Луню. О, эти сильные парни имели большой вес в здешних трущобах, и мало кто осмеливался в открытую с ними связываться, даже «красные шесты», традиционно опиравшиеся на южную городскую четверть — район Красной птицы. А здесь, в Чёрной черепахе, были свои шайки. Памятуя о парнях-грузчиках, местные гопники и так-то старались на задевать новых жильцов, ну а когда, словно бы невзначай, попытались обидеть Лэй... ещё больше зауважали. Ещё бы — пара сломанных рёбер да вывихнутые руки-ноги чего-то да стоят. Тем более Лэй и била-то не во всю силу.
А вскоре по всем соседям пошли упорные слухи о том, что высокий молодой человек, поселившийся в старой фанзе со своими слугами, есть не кто иной, как знаменитый кайфынский налётчик Ху Чжан, пережидающий в Ляояне сложное для себя время. Кто распространил эту нелепицу, Баурджин не выяснял, в конце концов, налётчик так налётчик — кому от этого худо? Наоборот, удобно — всем ясно, зачем в фанзу постоянно приходят самые разномастные гости, большей частью сильные молодые парни или, иногда, неприметный мужчина средних лет, одетый в скромное платье чиновника низшего ранга — именно так в целях конспирации теперь разгуливал Игдорж.
Со временем беглецы осмотрелись, прижились и кое-что выяснили, к примеру про те же «красные шесты». Ну конечно же, щекастый господин Лян носил всё ту же маску преданнейшего своему начальнику секретаря, используя Фэнь Ю в качестве ширмы. Верный его сторонник, следователь Мао Хань, с блеском провёл расследование порученных ему сложнейших дел об убийстве Кардамая-шэньши и стражника Ху Муня, полностью посрамив своего конкурента Ба Дуня, сосланного ныне на самую низшую должность в канцелярию ведомства общественных амбаров. Как удалось установить храбрейшему и умнейшему шэньши Мао Ханю, оба убийства совершили одни и те же люди, а именно — рыбак Сюнь и его покровитель, известнейший преступник Лао. Оба они были убиты при захвате шайки. К сожалению, при захвате погиб и чужестранец господин Бао Чжи вместе с двумя слугами. О безвременной смерти торговца горевали даже в определённых кругах высшего общества — ведь многие люди надеялись, что господин Бао вот-вот станет уважаемым всеми шэньши, к тому ж и шло всё дело, но, увы, судьба распорядилась иначе.
Изуродованные до неузнаваемости трупы несчастных были погребены подобающим порядком стараниями самого господина градоначальника, как известно, принимавшего живейшее участие в судьбе несчастного чужестранца. Ещё два трупа — тоже неузнаваемых — были предъявлены суду следователем Мао Ханем. То, что это и в самом деле останки известнейших злодеев — Сюня и старого бандита Лао, — подтвердили надёжнейшие свидетели: сторож красильной мастерской в квартале Красной птицы и работники этой же мастерской Чжан и Муань. Все трое как раз находились по месту своей работы, когда там — в красильне — и удалось наконец поймать почти совсем уже оторвавшихся от преследования бандитов. Те — оба! — при задержании отчаянно сопротивлялись и — оба! — упали в чан с гашёной известью. Ну, пока их оттуда вытащили... Сами понимаете.
Услыхав сию версию, Баурджин даже поцокал языком — молодцы, молодцы, вполне правдоподобно сочинили, ничего не скажешь. А потом напустился на слуг:
— Вот что, хорошие мои, надо бы нам всем как-нибудь измениться. Ведь, увы, мы ж с вами покойники! А встретится кто знакомый? Что тогда? Ладно, знакомый заикаться начнёт, так ведь ещё и зашевелится весь этот змеиный клубок — я имею в виду Ляна и всех его подручных.
Изменились, куда денешься? Баурджин вновь выкрасил волосы в радикально чёрный цвет, а бороду и усы сбрил, став похожим на истинного советского офицера, этакого молодого лощёного подполковника или майора. Чен и Лэй, наоборот, волосы со временем отпустили, превратившись в этаких лохматых лахудр, которых князь именовал теперь не иначе как «хиппи волосатые». Таким образом, несколько замаскировавшись и выждав, пока всё затихнет, Баурджин с новыми силами приступил к активной деятельности, явно направленной против государственного строя «Золотого» царства. Очень жаль, конечно, было потерять наработанные связи в высшем обществе — среди чиновников и поэтов, правда, уж больно уважительной являлась причина — собственная смерть. Пришлось нарабатывать связи в несколько ином направлении, используя подвернувшуюся под руку корчму с романтическим названием «Двое в ивах». На двери сего не очень большого питейно-закусочного заведения была грубо намалёвана сообразная названию картина — две целующихся в каких-то кустах тени. Не то чтобы князю сильно уж нравилась эта, не отличающаяся изысканным вкусом и доброй репутацией забегаловка, просто в ней очень любили сидеть стражники с Северных ворот. Заходили пропустить стаканчик-другой с утра, после смены. Вот и Баурджин стал захаживать. Так, поболтать да поиграть в шахматишки с хозяином, господином Нянь Хаем. Вот под это дело — шахматы — и сблизился кое с кем из воинов, да не из простых — с десятниками, один из которых, красивый молодой парень по имени Жунь, стал почти постоянным партнёром князя. Второй десятник, Ань Чао, играл уж больно хорошо, и сражаться с Баурджином ему было неинтересно, другое дело — Жунь. Неизвестно, кто из них играл хуже, десятник или же всё-таки князь, но обоим ничего, нравилось, тем более что Жуню, как и всем прочим стражникам, льстило знакомство с поэтом, пусть даже пока и непризнанным.
Чтобы как-то объяснить акцент, Баурджин назвался уроженцем Сюаньдэ — северного города, давно захваченного Чингисханом. Мол, от проклятых монголов и убежал, заодно хотел сдать в Ляояне экзамен, да вот провалился и теперь, в ожидании следующей попытки, пробавлялся написанием заказных од к различного рода частным праздникам и вечеринкам.

— Так вот и живу! — передвинув вперёд королевскую пешку, покачал головой Баурджин. — От строчки к строчке. Да если б ещё и платили вовремя!
— Ничего, — утешил десятник Жунь. — Я слыхал, тех, кто завалил экзамены, всё равно вписывают в особый резерв и в случае особой нужды всё же назначают чиновниками, правда на не очень значительные должности. Но ведь главное — с чего-то начать, верно?
Князь согласно кивнул:
— Верно, главное начать. Всё хотел спросить... Жунь, ты ведь не ханец?
— Нет. И не чжурчжэнь. Я кидань, если тебе что-нибудь это говорит.
— Кидань? Ну как же... Великое государство Ляо!
— Прошу тебя, тише, парень!!! — Десятник испуганно оглянулся. — У нас в казарме, знаешь ли, не поощряются подобные разговоры.
— Так то — в казарме, — лениво отмахнулся нойон. — Твой ход, Жунь... Кстати, у вас в отряде много киданей?
Жунь хмыкнул:
— Да почти все, можно сказать. Видишь ли, ханьцы не очень-то любят служить в армии, предпочитают становиться шэньши, а чжурчжэни несут службу в коннице либо в императорской гвардии. Кому же остаётся охранять крепости да кормить вшей в дальних гарнизонах? Нам, киданям.
— Не знавал ли ты, случайно, тысячника Елюя Люге?
— Елюй Люге? — Стражник нахмурил брови. — Нет, лично я его не знал. Но кое-что слышал.
— Шах! — прервал думы десятника князь.

А ведь пригодилось, пригодилось это случайное — или не совсем случайное — знакомство, пригодилось, и очень скоро.
Всё началось с театра. Вернее, со спектакля одной бродячей труппы. Был не сезон, да и погода не баловала, и представление давалось на грубо сколоченном помосте, на маленькой площади, неподалёку от трущоб.
Шла какая-то классическая вещь — мелодрама, соединённая с комедией и элементами ужаса, — о том, как некий господин, уличив слуг в воровстве, принимается их строго наказывать, заодно читая нравоучения.
— О, разве я не говорил тебе, мой неучтивый слуга, что красть грешно? Или не тому учил великий мудрец Кун-цзы? Ведь слуга должен почитать своего господина, как сын своего отца. А что делаешь ты, о, недостойный? Вместо почтения ты нагло обворовываешь меня! И за это будешь наказан! Правильно я говорю, почтеннейшая публика?
В толпе — надо сказать, довольно редкой ввиду непогоды — раздались одобрительные крики и рукоплескания:
— Дай, дай ему, шэньши! Проучи ворюгу!
— Слыхал? — Господин — его играл краснорожий толстяк — наклонился к слуге. — Уж я попотчую тебя плетью!
— Так, так, плетью!
— Или нет, лучше — розгами. Вымоченными в солёной воде розгами! Эй, где же вы, мои верные слуги?
И тут же на помост вскочили два дюжих молодца с разрисованными физиономиями, схватили нерадивого слугу, вернее, актёра, который его играл, кинули на помост, содрав короткую бедняцкую куртку. Свистнули в воздухе розги.
А ведь этого парня порют по-настоящему, проходя мимо, заметил про себя Баурджин. На что только не пойдут ради заработка эти несчастные комедианты.
Актёр снова закричал. Князь скривился — видно, это и привлекало публику — и замедлил шаг, узнав в кричащем комедианте юного водоноса Дэна Веснушку. Ну правильно, где ему ещё быть, как не в театральной труппе? На спине — кровавые следы от розог, на левом плече — татуировка, жёлтая роза. Да, это именно Дэн Веснушка! Ишь как кричит. Всё ж таки жаль парня...
Вообще-то было бы куда лучше просто пройти мимо. Баурджин так и сделал бы, если бы неожиданно не ощутил укол совести. Такой маленький, слабый...
Встав за углом, дождался окончания спектакля. Слава богу, сия бездарная пьеса не продлилась и десяти минут — а больше и нельзя, актёр замёрзнет. Лениво покидав мелочь, разошлись зрители, и балаганщики — включая шмыгавшего носом Веснушку — принялись разбирать помост. Баурджин, как ни всматривался, не смог заметить того мерзкого старика из «красных шестов», что когда-то перевербовал Чена. Вероятно, старика давно уже не было в труппе...
Хмурилось покрытое серыми тучами низкое зимнее небо. Ветер швырял в лицо мелкую дождевую взвесь. Балаганщики, завернувшись в дерюги, медленно побрели вдоль по улице, и князь зашагал следом. Шли недолго — свернули в какую-то подворотню, перешли узкий вонючий ручей и оказались в полуразрушенной фанзе с давно протекающей крышей. Баурджин остановился у входа.
— Восемь цяней, — громко объявил выручку толстый актёр. — Всего восемь. Извини, дружище Дэн, но твоя бедная спина сегодня больше не собрала. Старая лиса Мэнь Чжо не зря бросил нас, словно носом чуял.
— Говорю тебе, Тянь, Мэнь Чжо — преступник, — громко воскликнул Веснушка. — Он был дурной человек, и очень хорошо, что теперь его с нами нет. Ну, так будем ужинать или вы все сытые?
— Ну, скажешь тоже, — засмеялся кто-то из парней. — Клянусь всеми богами, надоела такая жизнь! Наступит весна — подамся в грузчики или запродамся какому-нибудь сельскому господину, по крайней мере — всегда буду сыт!
— О, дражайший Цао! — Толстяк трагически воздел руки к небу. — Прошу тебя, откажись от этой идеи, иначе «Золотая» империя лишится великого актёра.
— Я — великий актёр? — возмущённо воскликнул Цао. — Жалкий фигляр — вот как надо говорить. А наши нынешние пьесы, если их можно назвать пьесами, полное дерьмо!
— Согласен — дерьмо, — схватился за голову Тянь.
Сквозь трещину в стене Баурджину было хорошо видно, как из глаз толстяка брызнули самые настоящие слёзы.
— Думаете, мне не стыдно всё это играть? Лупить почём зря бедного Дэна? О, прости, друг мой...
Тянь подошёл к Веснушке и обнял.
— Да ладно, — сконфузился тот. — Да ладно. Я уж того... перетерплю как-нибудь. Были бы деньги. Это ничего, что сегодня у нас всего восемь цяней, зато пять дней назад помните как заработали?
— Надо было отложить!
— Так тогда был праздник.
— Зато наелись от пуза! А праздники ещё будут.
— Ох, друзья мои! — Толстяк наконец перестал всхлипывать. — Прискорбно, что собирающаяся на наши представления толпа обожает только боль, кровь и слёзы. Да, «Троецарствие» здесь явно не будет уместным — трущобы. А в более престижных районах нам просто не дадут выступать — нечем заплатить квартальному.
— Слушайте, мы наконец будем сегодня ужинать? — снова возмутился Веснушка. — Ты, Тянь, разводи костёр, вы, парни, ищите воду и купите что-нибудь пожрать, а я пойду посмотрю ещё дров... кажется, видел по пути старый плетень... Ну, не сжигать же помост, в конце-то концов?
Они вышли все трое — парни, Веснушка. Спрятавшийся Баурджин выждал момент, нагнал:
— Эй, Веснушка!
Бывший водонос Дэн обернулся и, сделав испуганные глаза, пустился наутёк. И князь нипочём его бы не догнал — с такой скоростью нёсся мальчишка, если бы не помощь стражников под руководством десятника Жуня.
— Он что-то украл у тебя, дружище? Хорошо, что мы со вчерашнего дня патрулируем этот квартал.
Жунь обернулся к воинам:
— Держите воришку, парни, а мы с моим другом пока отойдём, обсудим общих знакомых.
— Общих знакомых? Ах, ну да, конечно.
— Есть новости, друг. — Взяв князя под руку, десятник отвёл его в сторону. — Хотел посоветоваться, ты ведь знаешь многих. У нас набирают желающих отправиться в военную экспедицию в Ляоси.
— Ну правильно, против монголов.
— Нет, друг. В Ляоси нет никаких монголов. Там только крепость с гарнизоном Елюя Люге. Думаю, не против него ли набирают войско? Ни один кидань не вступит в него!
Баурджин посмотрел прямо в глаза воину:
— А может быть, как раз киданям и стоит туда вступить? А дальше... поступать как велит совесть и древняя честь Ляо!
— Это ты верно сказал... — задумчиво протянул десятник. — Древняя честь Ляо... Что с воришкой? Забрать и наказать?
— Оставь его мне, Жунь. Я сам разберусь.
— Ну, как знаешь...
Десятник шутливо отсалютовал приятелю, и воины отправились дальше. Лишь колыхались над шлемами копья и алебарды.
— Ну? — Баурджин крепко держал Веснушку за шиворот. — Надеюсь, ты никуда больше не собрался бежать?
— О, господи-ин... — жалобно заканючил мальчишка. — Я всегда был почтителен с мертвецами... никогда их не обижал, не говорил ничего дурного... О, прошу вас, не забирайте меня с собой, господин...
— Угу, — удовлетворённо кивнул князь. — Значит, узнал. От кого слыхал, что я умер?
— Да от разных... — Бывший водонос опасливо косился на Баурджина. — Слухи ходили. Господин...
Не выдержав, нойон сильно тряхнул парня за грудки:
— Да ты издеваешься или и в самом деле не видишь, что я жив, а, Веснушка?
— Но, господин...
— Я смотрю, ты всё в труппе?
— А куда денешься? У меня ж ни родных, никого... Пару раз заглядывал в «Улитку», там уже новый хозяин. В «Синей рыбке» бывал... Линь — ну тот, угрюмый, ваш слуга, предупредил, чтоб я не появлялся на старом месте. Сказал, можно нарваться на людей Мао Ханя или на «красные шесты».
— Что, впрочем, почти одно и то же, — невесело усмехнулся нойон. — Он прав. И долго ты здесь подставляешь спину?
— Вы видели?! Нет, эту пьесу мы играем не так давно. Я её и сочинил, вернее, подсказал тему Тяню.
— Ты? — Князь удивился. — Ну надо же. Что же не секут розгами кого-нибудь другого?
— А больше некого, господин Ба...
— Тсс! Не произноси зря моё имя.
— Понял. Так вот, больше действительно некого. Тянь слишком упитан, а остальные — здоровяки, да и слишком взрослые — никто из них не вызывает сочувствия, один презрительный смех. Вот и приходится мне отдуваться. Ничего, скоро праздник, а затем и весна. Заработаем! Приходите на спектакль, господин!
Баурджин покачал головой:
— Нет уж, увольте! Слишком уж ваши пьесы грустны.
— Уж какие есть. Кстати, у меня на спине во время представления вовсе не кровь, а краска. Правда, потом её долго смывать. — Веснушка зябко повёл плечами. — Ну, я пошёл. Рад, что вы живы, господин.
— Постой! — Что-то быстро сообразив, Баурджин в три прыжка догнал парня. — А почему вы выступаете только здесь? В глубине квартала зрителей куда больше. Тут, знаешь, народ весьма специфический, не любит зря показываться в таких местах, где можно нарваться на городскую стражу. Но, в общем, они добрые люди и, полагаю, всей душой хотят приобщиться к искусству! Только не к той гнусной пьесе, что вы сегодня играли!
— О, господин, у нас есть и другие!
— Вот их и играйте, — с уверенностью распорядился князь. — Я, кстати, знаю почти наизусть одну классическую вещь, очень смешную. Вот только, к сожалению, не помню автора. Там один ловкий человек приезжает в глухую провинцию под видом посланного для проверки чиновника.
— А! — моргнул Веснушка. — Так и я что-то подобное помню. Но надо хорошенько подготовить сюжет, расписать роли. Вам надо поговорить с Тянем!
— Сам с ним говори, а мне некогда, — засмеялся князь. — А я пока пойду, присмотрю вам площадку для выступлений.
— А...
— Платить никому не надо! Я же сказал, что договорюсь.
— И...
— Встретимся завтра в корчме «Двое в ивах», знаешь, где такая?
— Да, знаю... О, господин, как я рад, что...
— И запомни, парень, — про то, что я жив, никому не слова!
— Кремень, в смысле — чтоб я сдох! — тут же поклялся Веснушка.
Возвращаясь к себе, Баурджин испытывал двойственные чувства.
С одной стороны, он, конечно, грубо нарушил все правила и поставил под угрозу свою конспирацию, но с другой... с другой стороны — совесть больше не колола, не мучила. Мучило другое — Елюй Люге! Похоже, надежде династии Ляо грозила нешуточная опасность.

Знаменитая куртизанка и почти что официальная любовница градоначальника, госпожа Тань Цзытао, естественно, жила на широкую ногу, насколько это было позволено женщинам подобного рода. Просторный двухэтажный особняк с загнутыми карнизами и невысокой оградой, сложенной из красного кирпича, располагался в округе Белого тигра, неподалёку от дома «коммунальщика» Лу Синя-шэньши. Баурджину это поначалу показалось удобным — можно было спокойно дожидаться куртизанку на улице, любуясь видневшимся из-за ограды садом — якобы шёл мимо, к своему другу Лу Синю... Чисто случайная встреча... Ага, случайная — только покойники по улицам не разгуливают, ну, как-то не принято это. Да, князь совсем забыл, что для всех своих друзей — кроме особо посвящённых людей Игдоржа Собаки — он, увы, умер, точнее, погиб от рук жутких разбойников из знаменитой шайки «красные шесты». Вот в соответствии с этим теперь и приходилось действовать, да ещё и опасаться совсем не нужной встречи с проживающими неподалёку друзьями — поэтом Юань Чэ или тем же Лу Синем-шэньши. В той одёжке — короткая крестьянская куртка и полотняные штаны, — которую нойон обычно носил в последнее время, его, конечно, вряд ли бы кто опознал, но сейчас он просто вынужден был одеться поприличнее — всё же сей квартал считался довольно-таки престижным. Мощёные улицы, красивые особняки под зелёными чиновничьими крышами, прекраснейший вид на расположенный неподалёку императорский дворец. Да-а, отнюдь не дёшево стоила земля в таком месте, отнюдь не дёшево!
Проходя мимо дома Мэй Цзы — Баурджин именно так и продолжал её именовать, — князь не преминул заглянуть во двор и приметил двух слуг, тщательно подметавших садовые дорожки. Ещё один слуга — по-видимому, привратник или сторож — важно прохаживался у самых ворот.
— Эй, служивый, — останавливаясь, окликнул его Баурджин.
— Да, господин? — Бросив на неизвестного крикуна пристальный взгляд, привратник, похоже, счёл его достойным краткого разговора.
— Передай своей хозяйке, что...
— Прошу меня простить, господин, но моя госпожа никого и никогда не принимает, — поклонившись, твёрдо заявил слуга. — И вас тоже не примет, можете не надеяться!
— Но я — её старый друг.
— Тем более вы должны были знать, что не стоит приходить в этот дом.
— Ах, да...
Князь задумчиво кивнул: ну да, уж конечно, господин Цзяо Ли, несмотря на всю свою тупость — а, может, и благодаря ей, — принял все меры для ограждения своей любовницы, и Баурджин его прекрасно понимал. Да уж, за такой женщиной нужен глаз да глаз, Мэй Цзы ведь не домашняя кошечка, а дикая, смертельно опасная пантера. Вот именно так — пантера. О, подобная женщина вряд ли будет послушно выполнять все указания своего любовника, которого вовсе не любит, а лишь цинично использует. Наверняка она не сидит дома всё время, а выходит в свет, или, верней, в полусвет, одна, без покровителя, очень может быть, что инкогнито, в маске...
А со слугами здесь разговаривать бесполезно, наверняка все они — на содержании у Цзяо Ли. Потому и называться собственным именем не стоит.
Черт! Что же делать-то? Как подкараулить Мэй Цзы? И не просто подкараулить, а ещё и вдумчиво с ней побеседовать.
Наверняка есть какое-то заведение, где она бывает, не та Мэй Цзы женщина, чтобы спокойно сидеть взаперти. Эх, прежние бы связи! Выпил бы вина с Юань Чэ да вызнал бы всё, что надо. Увы, сие пока невозможно, ведь он, Баурджин, — покойник, как и его слуги. А что, если... А кого? Лэй или Чена нельзя, поэт может их вспомнить, узнать, да и сами они не артисты... Артист... Тянь? Нет, ему пока сложно доверять, да и не следует использовать для такого дела нового человека... Дэн Веснушка! Вот кто точно подойдёт! Он артист, да ещё какой! Если уж он столь вдохновенно исполняет роль мальчика для битья, то уж тем более легко сыграет и юного провинциального поэта, явившегося за советом к своему кумиру. Юань Чэ это будет приятно, а под это дело можно выспросить что угодно. Только надо не забыть научить бывшего водоноса, какими словами в приличном обществе говорят о женщинах! И сочинить для него стихи, пусть даже самые плохонькие, глупые. Что-нибудь типа «любовь-морковь».

Дэна Веснушку он обнаружил всё в той же фанзе, естественно, не одного, а с приятелями-артистами. Князь с удовлетворением отметил и залатанную крышу, и чисто подметённый двор с аккуратно сложенной поленницей под небольшим навесом. Обустраиваются люди, чувствуя постоянный заработок. И — не без его, Баурджина, помощи.
Нойон не стал ждать, когда парнишка выйдет во двор, а просто громко, по-мальчишески свистнул. Из дверей выглянул толстяк Тянь, и князь поспешно убрался за дерево, а потом свистнул ещё — и на этот раз удачно.
— Эй, Веснушка! Есть к тебе дело.
Парень оглянулся вокруг и, увидав Баурджина, захлопал глазами:
— Господин?
— У меня к тебе дело. Можешь сейчас уйти?
— Легко. Только предупрежу своих.
Чен и Лэй были искренне рады видеть бывшего водоноса, да и тот, похоже, совсем успокоился и теперь заливисто смеялся над своими прежними страхами. Ну в самом деле, не могут же внезапно ожить сразу три покойника? Хотя, конечно, бывали случаи в старину... Но эти-то на оживших мертвецов, какими их представлял Дэн, вовсе не были похожи! Сверкали глазами, орали какие-то глупости, хохотали...
— А ну, цыц! — прикрикнул на ребят Баурджин. — Ишь устроили тут хорошо организованный бардак. Чен, ты должен знать здесь хорошего портного!
— Дядюшка Фань отлично перешивает краденое. И главное, быстро.
— Замечательно! На тебе деньги. — Князь отсчитал парню связки монет, недавно подброшенных Игдоржем, который сумел сохранить значительную часть средств. — Пойдёшь на рынок, купишь ткани, не дорогой, но и не слишком дешёвой, такой, чтоб была по карману интеллигентному юноше из провинции. В таком же роде и закажешь костюм — штаны, обувь, халаты, в общем, всё как полагается.
— Понял вас, господин. — Чен кивнул на гостя. — Размеры — его?
— Его.
Ещё раз кивнув, слуга испарился, словно и не было.
— И как он так может? — Покачав головой, Баурджин строго взглянул на Лэй. — Ты, что ли, учишь?
— Не, не я. — Девчонка прыснула. — Он сам учится. Я тоже схожу на рынок, господин? Надо купить продукты.
— Давай, — милостиво разрешил князь. И, дождавшись, пока девушка выйдет, повернулся к Веснушке: — А с тобой, друг мой, мы сейчас займёмся поэзией.
— Поэзией? — с неожиданным восторгом вдруг воскликнул мальчишка. — Откуда вы знаете, господин, что я сочиняю стихи?!
Стихи у Веснушки оказались славными. Про дождь за окном, про синие горы, про луч солнца и розы, «растущие для двух влюблённых сердец». Хорошие стихи, вовсе даже не глупые и вполне приятные. Выслушав, Баурджин улыбнулся — подобные вирши просто не могут не понравиться Юань Чэ.
— Юань Чэ?! — услыхав имя поэта, подпрыгнул Веснушка. — Я должен встретиться с самим Юань Чэ!!!
— Ты его знаешь? — удивился нойон.
— Да-да, конечно, как его можно не знать? Я собирал его стихи, ещё будучи водоносом. Ммм... Вот солнца луч качнулся над лазурным небом, и стало вдруг на сердце веселей. И дом, и сад, и те места, где не был, везде...
— Ладно, ладно, — перебил Баурджин. — Вечер поэзии устроим как-нибудь позже. О! Кажется, кто-то идёт... Неужели Чен? Что-то быстро.
И в самом деле, тщательно вытерев во дворе ноги, в фанзу вошёл Чен со свёртком под мышкой.
— Обменял купленную ткань на уже готовое платье, — кратко доложил он. — Вы ж сами сказали — чтобы быстрее. А у дядюшки Фаня заказов сегодня много.
— Угу, много, — князь хмыкнул. — То-то я смотрю, местные гопники с утра уже пьяные ходят. Небось грабанули ночью каких-нибудь купцов. Ну ладно, это их дела. Значит, ты взял готовый костюм. А подойдёт ли?
— Да я прикинул, — широко улыбнулся слуга. — Мы ж с ним почти одного роста.
— Прикинул он... Давай, Веснушка, переодевайся.
Юный артист быстро скинул свою потрёпанную одёжку.
— Всё хочу спросить, — задумчиво протянул князь. — Откуда у тебя эта татуировка?
— Роза? — Веснушка оглянулся с некоей гордостью. — Она у меня с детства. С самого раннего. Говорят, такие не делают кому попало!
— Да уж, — тут же подтвердил Чен, как будто его кто-то спрашивал. — Ну-ка, повернись-ка... Смотрите, господин, — очень тонкая и тщательная работа. И краска до сих пор не выцвела. Недёшево такая красота стоит, а, Веснушка?!
— Уж конечно, думаю, что недёшево, — согласно кивнул артист.
Баурджин качнул головой:
— Что же, выходит, ты внебрачный сын какого-нибудь шэньши?
— Ха, шэньши! — натянув штаны, довольно засмеялся Веснушка. — А может, какого-нибудь князя или... самого императора?!
— Ну давай, давай, одевайся, принц в изгнании, — усмехнулся нойон. — От Юань Чэ тебе нужно будет узнать вот что...
Закончив подробные инструкции, Баурджин ещё раз объяснил парню, как добраться до заведения тётушки И, а также каким образом там себя следует вести, после чего, отечески благословив Дэна, отправился на встречу с Игдоржем Собакой.

Напарник ждал князя в неприметной закусочной неподалёку от Северных ворот, полной самого разного народа: какие-то угрюмые парни, по виду — носильщики или грузчики, распространявшие запах навоза крестьяне, мелкие торговцы, зашедшие укрыться от начавшегося дождя, и прочие.
— Здесь подают неплохую рыбу, нойон, — вместо приветствия негромко сказал Игдорж. — Рад тебя видеть.
Рад... Баурджину вдруг почему-то показалось, что на самом деле не очень-то он и рад. Почему? Действительно — не рад или просто почудилось? Да нет, едва ли — князь привык доверять своим чувствам. А может, напарник просто устал?
— Выйдем, пройдёмся, поговорим, — предложил нойон.
— Пройдёмся, — поспешно — слишком поспешно — согласился Игдорж.
Расплатившись, они покинули закусочную и двинулись по тянувшейся вдоль городской стены аллейке, усаженной раскидистыми платанами с аккуратно подстриженными ветками. Баурджин давно заметил, что китайцы — ханьцы — в отличие, скажем, от русских или тех же монголов, не очень-то любят дикую природу: по их мнению, она далеко не совершенна и, несомненно, требует всяческих улучшений. Поэтому ветки у деревьев и кустов нужно обязательно подстригать, траву — скашивать, да и следить, чтобы цветы, даже полевые, росли не абы как, а по чётко определённому плану.
— Красивый город! — Князь оглянулся, любуясь полускрытым пеленой дождя разноцветьем крыш.
— Да, красивый... — согласился напарник. И почему-то вздохнул.
Устал? Да нет, похоже...
— Говорят, ты нашёл себе женщину, дружище?
— Да. — Игдорж не стал спорить. — Она очень красива и умна. Вдова одного чиновника.
— Значит, вполне обеспечена.
— Я бы сказал — богата. Но не это главное.
Эти слова Игдорж произнёс с вызовом, глаза его хищно блеснули, а правая рука скользнула под полу халата. Князь тут же понял — зачем. Впрочем, он давно уже всё понял...
— Не стоит так торопиться, Игдорж. Да и я ведь не поросёнок, не дам себя спокойно зарезать. Нет, нет, не дёргайся — выслушай.
Напарник молча скривился, но кинжал всё же не вытащил... хотя что ему помешало бы сделать это в любую секунду?
Только слова князя.
— Ты встретил женщину, Игдорж, — тихо сказал Баурджин. — И я за тебя рад. Нет, не усмехайся, действительно рад. Тебе уже немало лет и надоело жить как перекати-поле. Ни дома, ни семьи, ни друзей, по большому счёту. Заботы кочевника тебя привлекают мало... Не надо, не спорь, я это давно заметил. Город. Вот этот город, в котором у тебя вдруг появилось всё — семья, дом, друзья. Да-да, я думаю, все те парни — грузчики, носильщики, конопатчики бочек, — они давно уже превратились в твоих друзей. Ты ведь встречаешься с ними часто и отнюдь не только ради дела. Просто посидеть, пообщаться, выпить. Ты стал среди них своим, Игдорж. И этот город, прежде чужой и незнакомый, теперь воспринимается тобою как свой! Да он и есть твой. Внезапно обретённая родина. И ты теперь очень не хочешь, Игдорж, чтобы его улицы топтали копыта монгольских коней!
— Что ж. — Напарник снова скривился. — Ты очень умён, князь.
Баурджин улыбнулся:
— Я знаю. И знаешь, почему я тебе всё это рассказываю?
— Интересно...
— Потому что я тоже этого не хочу!
— Что?! — Игдоржу показалось, что он ослышался.
— Да, да, — подтвердил нойон. — Повторю ещё раз: я не хочу, чтобы Ляоян был разрушен монголами! Этот прекрасный город вовсе не достоин этого. Он должен стать столицей! Прекраснейшей столицей Стальной империи Ляо!
— Елюй Люге... — тихо протянул поражённый словами князя напарник. — Он станет императором... Однако не самый плохой выбор.
— Для Ляояна — единственный. — Баурджин прищурил глаза, любуясь величественной панорамой города.
— Но непобедимые тумены Джэбэ скоро будут здесь!
— И пусть будут! — рассмеялся князь. — Нам и Елюю Люге это только на руку! Скажу больше, мятеж киданей невозможен без поддержки великого хана.
Игдорж усмехнулся в усы:
— Ну, это понятно. И всё же...
— Я знаю, как сохранить город! — уверенно заявил Баурджин.

Глава 16 
РАЗЯЩАЯ СТАЛЬ 
Зима—весна 1212 г. Ляоси 

Император войска посылает на север пустыни,
Напоим перед дальним путём в наших реках коней.
Сколько битв предстоит нам, и сколько их было доныне...
Без конца этот спор у владык: среди них кто сильней?
Ли Бо. По ту сторону границы

Поднимался ветер. Становясь всё сильнее, он гнал по узким тропкам бурые, давно опавшие листья, поднимал по урочищам тучи серовато-жёлтой пыли. Пахло ковылём и сухими степными травами, внизу, в предгорьях, моросил дождь, а здесь, над горой Цзины-нань, порывы ветра разогнали тучи, очистив сверкающее голубизной небо.
— Добрый знак. — Чингисхан, владыка степей, завидев подъезжавшую кавалькаду, по-молодому ловко спрыгнул с коня.
Окружавшие его нукеры, приветствуя подъезжавших, вздёрнули вверх копья. На стальных лезвиях вспыхнуло солнце.
Поднимавшиеся на гору всадники в блестящих шлемах и панцирях остановились, двое из них спешились и быстро пошли к вершине. Яркие солнечные лучи отражались от их доспехов, ветер развевал за спинами разноцветные плащи: у одного — небесно-синий, у другого — императорски-жёлтый.
Подойдя к властелину степей, оба приветственно поклонились.
— Рад видеть тебя, брат мой Елюй Люге! — С обаятельной улыбкой Чингисхан обнял путника в жёлтом плаще. — Рад приветствовать славного императора Ляо!
Услыхав эти слова, нукеры отсалютовали копьями.
— Я также рад видеть и тебя, Баурджин-нойон. — Повелитель устремил свои тигриные глаза на князя, синий плащ которого трепетал за спиной, словно победное боевое знамя. — Сонин юу байна уу? Какие новости?!
Баурджин почтительно преклонил колено.
— О, небесный брат мой, славный император киданей и ханьцев. — Чингисхан повернулся к важному гостю. — Прошу за мною в шатёр, отдохни с дороги. Заодно и поговорим, решим наши дела к обоюдному удовольствию.
Тысячник... впрочем, какой уж тысячник? Вождь! Вождь восставших киданей, милостью богов властелин Стальной империи, Елюй Люге улыбнулся:
— Рад встрече с тобой, великий хан! И всё же жаль, что она будет краткой, — цзиньское войско Баньяна Чэнюя идёт к Луньаню. Я должен быть там!
— Ты будешь не один, брат мой, — негромко рассмеялся Чингисхан. — Я пошлю тебе на подмогу тумены моего лучшего полководца — Джэбэ. Идём же в шатёр и всё обсудим. Тебя с нами не приглашаю, Баурджин, но напоминаю, что ты достоин самой высокой награды. И её получишь! — Властелин степей обернулся и неожиданно подмигнул князю. — Кроме того, здесь есть тот, кто рад тебя видеть куда более, чем даже я!
Чингисхан с улыбкою поднял руку и обернулся к нукерам. Баурджин тоже повернул голову и увидел, как, отделившись от стройных шеренг воинов, бежит по пожухлой траве красивый русоволосый юноша в сверкающих на солнце латах.
Сердце нойона дрогнуло... Распахнув объятия, он зашагал навстречу...
Подбежав, юноша, не обращая никакого внимания на улыбающихся императора и нукеров, бросился Баурджину на шею:
— Отец!
— Алтай Болд... Сын... Как дела дома, сынок?
По счастливому лицу князя текли слёзы... Или виной тому был ветер?

А с Мэй Цзы всё ж таки не обошлось без постели. Впрочем, князь это предчувствовал и, сказать по правде, не очень-то и сопротивлялся. Нет, сам ни на что не намекал, упаси боже! Главное-то было как можно быстрее предупредить Елюя Люге о том, что его заговор раскрыт — как всегда и бывает, нашёлся предатель, и не один. У Мэй Цзы, как подозревал Баурджин, наверняка были возможности для экстренной связи.
— Да, я предупрежу его, — просто отозвалась женщина, похоже, ничуть не удивляясь воскрешению князя из мёртвых.
— Да, и мне нужно самому как можно быстрее попасть к нему.
— Вот так... — Мэй Цзы неожиданно улыбнулась. — Раньше мы были врагами, нойон... А сейчас...
— Времена меняются.
Они пили чай на втором этаже роскошного особняка куртизанки, куда приехали из одного неплохого местечка, где посетители играли в кости и иные игры. Адрес его не так давно выспросил у модного поэта Юань Чэ бывший водонос Дэн Веснушка. Надо сказать, Мэй Цзы прекрасно владела собой — даже бровью не повела, увидев перед собой Баурджина. Ну ещё бы... с таким-то прошлым! Нойон хорошо помнил, как девять... нет, уже десять лет назад Мэй Цзы умело изображала несчастную шпионку, а затем, подставив своего хозяина, едва не погубила всё монгольское войско и самого Баурджина в придачу. И главное, сумела скрыться!
— Странно. — Мэй Цзы снова усмехнулась. — Мы с тобой пьём чай и разговариваем, словно давние друзья!
— Мы и есть друзья... Ваше будущее величество.
— Елюй Люге... — Прекрасные глаза куртизанки затуманились. — Он казался мне просто милым и упорным мальчиком. О его истинном предназначении я узнала позже...
— Надо быстрее послать ему весть! — напомнил нойон. — Думаю, у тебя найдутся верные люди.
— Найдутся. — Женщина легко поднялась из-за стола и, взяв гостя за руку, улыбнулась. — Идём.
Они вошли в довольно просторную комнату, даже скорее небольшую залу. Мэй Цзы подняла в пазах оклеенное полупрозрачной бумагой окно и, обернувшись, кивнула куда-то в угол:
— Смотри.
Баурджин повернул голову и увидел стоявшую в дальнем углу золотую клетку. В клетке ворковали белые птицы.
— Голуби! — ахнул князь. — Почтовые голуби!
— Именно! — Куртизанка кивнула. — Они быстро донесут любую весть.
— А не...
— Перехватят? Я пишу шифром. И отправлю сразу трёх. А через три дня ты и сам явишься к Елюю. Или я не права, нойон?
— От тебя ничего не скроешь!
— Можешь пока присесть. — Куртизанка кивнула на широкое ложе, покрытое мягким узорчатым покрывалом. — Я пока напишу и отправлю записки.
Она уселась за небольшой столик, спиной к гостю, обмакнула кисточку в тушь... Баурджин закусил губу, глядя, как под тонким шёлком халата двигаются лопатки. Ах, всё же какая женщина!
— Ну вот, пусть теперь тушь высохнет... Ты смотришь на меня, князь?
— Да...
— Смотри...
Встав со стула, Мэй Цзы, не оборачиваясь, изящным движением развязала пояс... и медленно скинула халат... сначала с левого плеча... потом с правого... Всё та же точёная фигура, девичья, ничуть не постаревшая... Узкая линия позвоночника, тонкая талия, бёдра, золотистая кожа... Право же, эта китаянка ничуть не изменилась за прошедшие десять лет... Право же...
Куртизанка резко обернулась. Качнулись пухлые груди, а в руке блеснул кроваво-красный коралл... Тот самый, что и был раньше, тогда?
— Только не говори, что ты этого не хочешь, князь, — подойдя к ложу, тихо произнесла Мэй Цзы.
— А никто и не говорит!
Баурджин с улыбкой погладил женщину по плечам, провёл рукою по бёдрам и крепко прижал к себе...
С молодой энергией — ведь никто из них вовсе не был старым — тела любовников слились в страсти, полетело на пол скомканное покрывало, заскрипела кровать, изогнувшись, сладко застонала Мэй Цзы...
Блестящие антрацитовые волосы куртизанки разметались по плечам, чувственные пухлые губы — кораллы — приоткрылись, закатились глаза... О...
Трещала — да-да, уже трещала — кровать, на спинке которой... на спинке которой внимательный взгляд Баурджина заметил рисунок из жёлтых роз. Сначала, правда, не обратил внимания — ну и розы, и что? Вон они, ещё и на стенах, и на спинке стула. Жёлтые... А потом вдруг словно что-то замкнуло в мозгу. Жёлтая роза!
Князь осторожно погладил женщину по плечам:
— Хочу тебя кое о чём спросить, Мэй.
Куртизанка лишь усмехнулась:
— Знаю о чём. Не противно ли мне обманывать сейчас Елюя Люге? Нет, не противно! Противно каждый... почти каждый... вечер делить ложе с этой толстой жабой Цзяо Ли! Но без этого... К тому же я куртизанка, и этим всё сказано. Елюй Люге прекрасно знает, чем я занимаюсь, всегда знал, и тем не менее...
— Всё это очень интересно, Мэй, — мягко улыбнулся князь. — Но я хотел спросить о другом... У тебя никогда не было детей?
— Нет! — резко выкрикнула куртизанка.
— Плохо... — Баурджин пожал плечами. — А мне вот подумалось...
— Почему ты об этом спрашиваешь?!
— Так... просто... Ну, взял да и спросил, а что? Ну, не было, так извини. Без детей плохо.
— Сама знаю...
А на воротах дома, кстати, тоже был тот же рисунок — жёлтая роза.

Войско знаменитого полководца Золотой империи Ваньяна Чэнюя двумя узкими языками втягивалось в долину, обходя вздымающиеся посередине развалины крепости. Чжурчжэньские конники, прищурясь, смотрели на видневшиеся впереди холмы, на вершинах которых выстроилась армия мятежного тысячника. Шестьдесят тысяч вёл с собой Ваньян Чэнюй, конницу и пехоту, в основном ханьскую, вовсе не хотевшую воевать и с тоской вспоминавшую недавний разгром у Лукового хребта Ехулин. На поднявшемся ветру победно реяли имперские знамёна, украшенные золотыми изображениями драконов, блестели на солнце доспехи, сверкающей радугой переливались разноцветные мундиры солдат. Им сказали, что на сей раз придётся биться с оборванцами. С какими-то там киданями, затеявшими очередной мятеж.
И в самом деле, армия Елюя Люге выглядела куда как бледнее по сравнению с войском Цзинь. Но в рядах цзиньцев большинство составляли люди, давно уставшие воевать, а сами чжурчжени рассматривали подавление мятежа почти как развлекательную прогулку. Иные настроения господствовали у киданей. Победить и возродить великую империю или умереть — третьего было им не дано. Об этом знал вождь, об этом знали воины. И никто из них, конечно же, не хотел смерти, а значит, нужно было победить.
Цзиньцы шли уверенно и нагло, и Елюй Люге с ненавистью смотрел на них, прикрывая глаза ладонью от ярких лучей солнца. Его воины — опытные солдаты дальних крепостей — не проявляли ни нетерпения, ни страха, спокойно ожидая приказа.
Вот втянулась в долину ярко-алая змея левого фланга Цзинь, вот пошла правая — голубая, а зелёный центр уже подходил к сопкам.
— Пора! — Елюй Люге поднял руку и резко опустил, направляя основную часть своих сил в центр долины.
Грохнули барабаны, запели трубы, просвистели свою смертельную песнь выпущенные с обеих сторон стрелы, и отряды мятежного тысячника с громкими криками бросились с холмов вниз. Впереди, размахивая саблями и мечами, неслись всадники, за ними шла щитоносная пехота и лучники.
— Хэй-гей, Ляо! — кричали воины Елюя Люге. — Сталь разит золото! Да здравствует сталь!
Словно разящий меч, войско киданей вонзилось в передовые отряды Цзинь. И закипела битва.
Звон мечей, треск ломающихся копий смешался с ржаньем коней, с хрипами и стонами раненых.
— Хэй-гей? Ляо!
— Золото сильней всех!
Уже не пели стрелы, уже невозможно было разобрать, кто где, — войска сошлись врукопашную, и мятежники чувствовали, что теснят, теснят врагов, а те — пусть упираясь, пусть медленно, но отступают!
— Да здравствует разящая сталь!
Казалось, вот ещё немного, и цзиньцы, дрогнув, обратятся в бегство. Казалось, ещё вот чуть-чуть... Вот ударить, смять, ну, ещё... Вот уже враг попятился. Ага!
Нахлынувшее воодушевление придало мятежникам новые силы. И враг действительно пятился, отступал, и победные кличи киданьких воинов становились всё громче...
А Елюй Люге на вершине холма видел совершенно другое. Как центральная часть обороны цзиньцев поддалась, прогнулась дугою, как вторглись в неё мятежные части, постепенно увязая, как увязает в патоке муха. А с двух сторон, и слева и справа, уже наползают на киданьское войско красные и голубые стрелы.
— Клещи... Они хотят взять нас в клещи. — Елюй Люге подозвал вестового. — Поднимайте жёлтый флаг.
Взвилось ввысь жёлтое трепещущее знамя... Снова завыли трубы. И, согласно этому знаку, ринулась в бой засадная конница будущей империи Стали.
И сражение вспыхнуло с новой силой, и жёлтая конница Ляо увязла в громаде чжурчжэньских сил, и шум битвы стал напоминать грозный шум моря. Елюй Люге морщился — не совсем так всё складывалось, и оставалась уже одна надежда — на красный флаг, на последний — действительно последний — резерв.
И мятежный тысячник всё же вынужден был бросить его в дело.
Впрочем, была ещё одна надежда... последняя надежда династии.

— Думаю, им давно пора подать знак, — подъехав к предводителю киданей, нервно усмехнулся Баурджин. — Что ж они медлят? Порох отсырел?
— Может быть, они просто не знают, куда именно посылать ракеты. Да и... Прибудет ли подмога?
— Прибудет. — Нойон усмехнулся, уклоняясь от стрелы на излёте. — Правда, могут чуть опоздать. Но ударить они должны в чётко указанном месте. Смотри, император — там!
Баурджин показал рукой на то место, где разделялись фланги. Вот туда и ударить, вот там и прорвать узкую оборону, разделив врагов на две части.
Но что же специально оставленные люди никак не подадут сигнал?
— Пойду сам, гляну. — Нойон сбросил с плеч богато расшитый плащ. — Император! Давай дымовую завесу!
— Слышал? — Елюй Люге мрачно глянул на вестового.
Отсалютовав копьём, тот тут же умчался.
Грохотнули барабаны... И чёрный дым, выпущенный из длинных труб, кои Баурджин прозвал батареями, начал окутывать битву. Дым становился всё гуще, и ветер нёс его на врагов.
— Ну, пожалуй, пора. — Баурджин пригнулся в седле и стегнул коня. — Не поминайте лихом!
Рванулись к глазам разноцветные боевые порядки, и шум битвы ворвался в уши. Поджарый гнедой жеребец легко вынес нойона в самую гущу битвы. Впрочем, в гущу князю было не нужно, ему б обойти, да только как тут обойдёшь, в подобной гигантской каше.
И тем не менее Баурджин сумел уклониться влево. Задержав дыхание, сунулся в клубы дыма... А когда вынырнул — нос к носу очутился перед здоровенным чжурчжэнем, настоящим богатырём на белом коне. Позади богатыря виднелись вооружённые люди — небольшой отряд, может быть, даже гвардия, Баурджину некогда было их рассматривать, он с ходу бросил коня в бой, целя в сопернику в грудь длинной кавалерийской пикой.
Пика скользнула по вражескому щиту. И тотчас же нойон едва уклонился от мощного удара палицы. Вот вражина опять замахнулся... Князь вытащил саблю и дал своему жеребцу шпоры. Ага! Вражий удар снова получился смазанным — дрогнул, отскочил в сторону конь, и чжурчжэнь, выругавшись, в ярости швырнул палицу, целя Баурджину в лицо. Ну и дурак. Не составило никакого труда пригнуться.
Подскочив ближе, нойон с силой полоснул саблей по щиту, ожидая неминуемого отбива... он и последовал, этот отбив, он и придал вовремя повёрнутому клинку такую силу, что тот прорвал вражескую кольчугу, вошёл в неё, словно в масло... Ну, пусть не словно в масло, но вошёл же!
Чжурчжэньский богатырь недоумённо дёрнулся, побледнел... и тяжело повалился с седла. Стоявшие за ним воины с воем бросились на князя... Но сзади уже наступали свои!
— Бей их, ребята! — оглянувшись, расхохотался князь.
И, подогнав коня, вихрем понёсся дальше. В суматохе ему удалось добраться почти до самой башни, вернее, до того, что от неё осталось. Почти удалось. Вот и парням-киданям тоже почти удалось. Вот они лежат в высокой траве — силач Джанг, красавчик Люэй, хитрюга и выжига Шань Ду... Значит, не успели, нарвались всё ж таки на вражью засаду. Что ж, придётся делать всё самому. Утешение одно — не зря скакал.
Спешившись, Баурджин размотал аркан и, раскрутив, набросил петлю на оставшийся в целости зубец. На самой вершине башни.
Оглянулся. Подтянулся. Полез.
Не то что бы было страшно, скорее как-то неуютно, что ли... В любой момент можно было ожидать стрелу. Пока спасало лишь то, что чужрчжэни слишком увлеклись битвой и ушли далеко вперёд. Однако, а вдруг мятежники из последних сил рванут в наступление? Что тогда? А тогда, уж наверное, лучше спрыгнуть...
Но Бог миловал, и князь спокойно добрался до вершины башни, где загодя были приготовлены заряженные взрывчатым зельем петарды.
— Отлично! — Осмотревшись, Баурджин потёр руки.
Всё было видно как на ладони — и серовато-жёлтые ряды мятежников, и — ало-зелёно-голубые — цзиньцев. Ну, вот туда вот... Вот, где совсем узенько. Ударить бы с тыла! Сейчас...
Поплевав на руки, Баурджин приладил на парапете бамбуковые трубки — ракеты. Одну — жёлтую — направил вертикально вверх, другую — красную — как раз туда, куда надо, на ту самую узость. Вытащив кресало, поджёг фитиль и, подавшись в сторону, зажал руками уши. Со свистом ушла вверх бамбуковая труба... с грохотом разорвалась в небе на тысячи солнечно-жёлтых осколков. Прямо Новый год… Только вот нет поздравлений партии и правительства. «Дорохгие товарищи...»
Честно сказать, Баурджин (Иван Ильич Дубов) недолюбливал Брежнева, ему куда больше импонировал деятельный и подтянутый Косыгин...
Ах вы, гады!
Пущенная снизу стрела едва не угодила нойону в глаз. Укрывшись за уцелевшими зубцами, Баурджин осторожно выглянул и чертыхнулся, узрев внизу человек десять цзиньцев — вероятно, арьергард или боевое охранение. Оп! Выбив каменную крошку, чиркнула по зубцу стрела. А вот ещё одна, ещё... Чёрт побери, а ведь и не высунуться! Хорошо стреляют, сволочи. А зачем им стрелять? Да ясно зачем — чтоб не высовывался. Значит, кто-то решил забраться на башню. Ну да, во-он тот дальний зубец захлестнула ремённая петля. И — тот... И этот...
Господи... Если б не стрелы... А ведь они его скоро достанут, эти цзиньцы. Ишь как слаженно действуют. Эх, была б гранатка... Гранатка... Баурджин заинтересованно осмотрел оставшиеся ракеты. Если ситуация не изменится, — а похоже, она вовсе не собиралась меняться, — чтобы указать направление наступающим, ему понадобится только одна, вот эта — красная. А эти две — синяя и зелёная. Вот вам и порох. Гранатки!
Связав обе ракеты вместе, Баурджин поджёг шнуры и, выждав требуемое время, швырнул импровизированные гранаты вниз, на головы цзиньцам. Громыхнуло с такой силой, будто нойон и в самом деле бросил гранату. Пока противники приходили в себя, князь быстро пересёк открытое пространство между зубцами и перерезал накинутые петли. И осторожно выглянул... Трупы — один, два... семь! Семеро. Вот это рвануло!
Вжик! Снова прилетела стрела! Да сколько же их там, этих цзиньцев? Нойон невольно улыбнулся — сколько? Шестьдесят тысяч!
Затаившись за зубцами, Баурджин замер, не подавая решительно никаких признаков жизни. Пусть думают, что попали... Ага, вот просвистел аркан. Натянулся... Кто-то лезет... князь приготовил саблю... вот-вот над зубцом должна показаться голова врага. И тогда... Ну, головы у него точно не будет. И вот!
Взмах сабли! Нет, не достал — противник просто отпрянул и полетел вниз нелепой тряпичной куклой.
Баурджин задумчиво покачал головой — а ведь больше они на этом не попадутся. Что же делать? А вот что! Использовать камни. Их ведь тоже можно неплохо метать вниз... под те зубцы, на которые накинут арканы.
Ломая ногти, нойон выломал-таки из стены подходящие камешки. Ну, прошу пожаловать в гости, господа чжурчжэни!
А никто в гости почему-то больше не лез. Не жаловал. Неужели — из-за негостеприимства хозяина? Ай-ай-ай...
Ого! Баурджину что-то показалось... нет, не показалось, послышалось... Ур-ра! Ур-ра! Ну да! Хур-ра! Боевой клич монголов, точнее, бывших среди монгольских войск тюрков!
— Хур-ра! Хур-ра-а-а!!!
— Хур-раа-а-а!
Поправив прилаженную меж зубцами ракету, нойон прицелился и поджёг запал.
Ввухх!!!
Огненно-красная стрела ушла точно в предназначенное ей место.
И туда же ринулась доспешная конница Джэбэ!
— Хур-ра-а!!!
Баурджин, ликуя, выглянул с башни... а затем и встал во весь рост, хорошо различая ворвавшихся в долину всадников. Вон, на холме, сам Джиргоадай-Джэбэ, с которым когда-то отбивались от нападения северных людоедов, вот у самой башни — Гамильдэ-Ичен с выбивающейся из-под шлема гривой тёмно-русых волос... побратим-анда... А рядом с ним — молодой воин в сверкающей на солнце кирасе... Алтай Болд! Сын!
— Хур-ра!!!
Воины Цзинь расползлись в беспорядочном бегстве.
— Хур-ра!
Возрождённая сталь Ляо разила поблекшее золото Цзинь.
— Хур-ра!

Глава 17 
МЕНЯ ЗОВУТ БАУРДЖИН-НОЙОН 
Весна 1213 г. Ляоян 

В грязи и в лужах башмаки промокли,
Но ливень освежил и вымыл душу...
Вэнь И-до. Первые строфы о весне

— Они, отступают, отступают! — свесившись со стены крепости вниз, громко заорал молодой и безусый воин. — Отступают, клянусь всеми богами!
И в самом деле, непобедимые монгольские орды — тумены любимца Чингисхана, полководца Джэбэ, оставили все попытки взять укреплённые ворота и, сохраняя чёткий порядок, отходили к реке, время от времени выпуская по защитникам города тучи стрел, часть которых, несмотря на массивные укрепления, всё же находила свои жертвы.
— Ну, наконец-то ушли, — улыбнулся воин постарше, как, видно десятник, в стёганом панцире и ярко начищенном железном шлеме.
— Ушли, — с облегчением промолвил кто-то и тут же с опаской протянул: — Но они могут вернуться.
Десятник залихватски подкрутил усы:
— А и вернутся — так точно так же отвалят, дикари не умеют штурмовать укрепления!
— Да, но северные-то крепости они взяли.
— Так то — крепости... а это — город! Попробуй его возьми.
Десятник лукавил, утешая себя и других, и, пряча своё лукавство, старался говорить веско и сдержанно, чтоб выходило поубедительнее. На самом-то деле все защитники города прекрасно знали, что единства среди жителей нет: уж слишком многим надоела пришлая чжурчжэньская власть — власть деспотичных взяточников и казнокрадов. Гарнизону приходилось всерьёз опасаться, как бы сами горожане не подняли мятеж, а уж тогда мало не показалось бы никому.
По синему весеннему небу неслись тёмные облака, окрашенные оранжевым вечерним солнцем. Облака несколько напоминали силуэты всадников, что вызывало в воинах новый приступ беспокойства, заставляя с плохо скрытым ужасом пристально вглядываться вверх — не разозлились бы боги.
— Они всё же ушли, князь, — привалившись к высокому крепостному зубцу, сквозь зубы промолвил Игдорж. — Может, мы с тобой зря всё придумали?
Баурджин усмехнулся, покачав головой:
— Игдорж, Игдорж... Семейная жизнь явно тебя портит. Ты что, всерьёз полагаешь, что они не вернутся? В таком случае ты плохо знаешь Джэбэ!
— Вернутся, конечно... — Игдорж сплюнул вниз. — Просто вот... показалось...
— Твои люди сделали всё?
— Да, нойон. Башни выстроены, ворота усилены.
— Пусть твои люди будут готовы сегодня же ночью.
— Они всегда готовы, князь! Да и я прослежу лично.
Кивнув, Баурджин завернулся в плащ и, простившись с напарником, неспешно направился вдоль по крепостной стене. После ухода безуспешно осаждавших город монголов защитники резко повеселели, вот уже и на стенах, на крепостных башнях — везде — появилось вино, заиграли музыкальные инструменты, послышались песни. Воины гарнизона веселились, радуясь — пусть не окончательной победе, но всё же... Пусть орды дикарей ушли не навсегда, но ведь император обязательно окажет помощь столь самоотверженно защищающемуся городу, пришлёт войска и прогонит монголов назад в их пыльные степи. Так рассуждали многие. Надеялись. Верили.
Но Баурджин знал другое...
— Эй, друг, не проходи мимо! — позвал князя усатый десятник, с компанией молодых воинов вольготно пристроившийся у стенного схода. — Выпей вина, дружище, повод есть! Ты ведь из ополчения?
— Да, из отряда господина Лу Синя, — Баурджин произнёс первое пришедшее на ум имя. Да, Лу Синь-шэньши и в самом деле командовал отрядами ополчения, но только не здесь, а в своём районе — округе Белого тигра. Впрочем, здесь тоже о Лу Сине слышали.
— Садись, садись, друг. — Кто-то из воинов подложил на приступок плащ, другой протянул князю кружку. — Вот, выпей.
— За нашу победу! — Баурджин улыбнулся и, одним глотком осушив кружку до дна, вернул её воину. — У меня в городе лавка. Не подослать ли вам продовольствия, ведь вы будете караулить всю ночь?
— О, не откажемся! — захохотал десятник. — Как вовремя мы тебя встретили, друг.
— Я распоряжусь, чтоб прислали, — поднимаясь, кивнул нойон и, вне всяких подозрений, покинул укрепления.
А небо уже стало чёрным, и медно-золотой месяц, покачиваясь, зацепился рогом за зубцы надвратной башни.
Славные парни... Оглянувшись на пирующих воинов, нойон хмыкнул. Пьют себе, веселятся... А того и не знают, что всё уже решено. И что скоро — совсем скоро — их сменят, сменят воины особого отряда Фэнь Ю, а фактически — Ляна, первого секретаря и, по совместительству, главаря разбойничьей шайки. «Красные шесты» давно уже предали город, получив от монголов дозволение принять участие в грабеже. Они, монголы, дозволили... добрые... Только предупредили, чтоб все члены шайки нашйли себе на плечи красные светящиеся шарики — чтобы кочевники невзначай не перебили союзников.
Баурджин, искоса посматривая по сторонам, уже приметил несколько человек с подобными украшениями. Скорее всего, именно эти разбойники, — а не люди Игдоржа — и откроют ворота... Впрочем, нет, это сделает специальный, посланный секретарём Ляном отряд... хотя какая разница? Разбойники-то — и те и другие. Во-он, уже идут, кажется. Ну да, шагают, уверенно так, храбро...
— Стой! — Ага, часовой-то у башни не спал и не пьянствовал, видать, люди усатого десятника, несмотря ни на что, службу свою знали.
— Синий орёл! — донеслось снизу. Пароль.
— Золотой лев! — часовой прокричал отзыв. — Проходите. Вы к нам на смену? Во-он там десятник, сейчас покричу.
— Не надо зря кричать, парень, мы сами найдём.
Ого! Баурджин прислушался, а затем и отошёл немного назад, к башне, больно уж голос показался знакомым.
Разгоняя ночную тьму, на башне горели факелы, в звёздном небе ярко светила луна.
— Синий орёл!
— Золотой лев. На смену?
— На смену. Сдавайте посты.
Ну, точно — он! В серебристом нагруднике поверх ярко-голубого халата, в шлеме, с саблей у пояса, и не узнаешь. Вот только толстые щёки прямо, можно сказать, из-за спины видать. Он это, он! Первый секретарь Лян. Смотри-ка, как уверенно держится, собачина гнусная.
Да, ворота сегодня явно откроют... и, может быть, не только здесь, людей у «красных шестов» хватит.
Подняв капюшон, Баурджин сплюнул под ноги и быстро пошёл прочь. Нет, далеко он и не думал уходить, просто свернул на широкую дорогу, ведущую к императорскому дворцу и храмам.
— Стоять!
— Синий орёл!
— Золотой лев. Проходи, друг. Как там на стенах?
— Спокойно.
— Ну, так бы и дальше.
Не доходя до дворцового комплекса, князь ещё раз свернул и оказался на узенькой улочке, с двух сторон сжатой массивными каменными оградами высотой в два человеческих роста. Оглянувшись, он остановился примерно у середины ограды и заливисто, по-мальчишески свистнул.
В ответ тут же раздался свист, а затем — и хохот.
— Кто там ржёт, как кавалерийская лошадь? — недовольно воскликнул нойон.
— Мы, господин.
— Кто — «мы»?
— Я, Дэн по прозвищу Веснушка, а со мной подмастерье Лю.
Услыхав имена, Баурджин выругался:
— Чёрт бы вас всех... Как же вы одни справитесь-то, а?
— Не беспокойтесь, господин, с нами ещё конопатчик Хэнь Чжо и Тан, грузчик. Они ребята не слабые.
— Знаю, что не слабые. Парни, вы и впрямь здесь?
— Здесь, господин, — глухо донеслось из-за ограды.
— Ну, тогда я спокоен.
Не поленившись, князь лично проверил все идущие в жилые кварталы улицы и остался доволен. Всё ж таки они с Игдоржем поработали на славу — везде, абсолютно везде были теперь свои люди. Что ж, вроде всё сделано. Всё, что возможно... Теперь пускай начинается. Баурджин усмехнулся — интересно как получалось: великий хан монголов прислал их — его и Игдоржа — сюда в своих интересах, но вот сейчас посланцы действовали вовсе не так. А так, как решили и как хотели сами. Ну, вот никак не хотелось ни Баурджину, ни Игдоржу Собаке, чтобы доблестные тумены Джэбэ оставили после себя кровь, развалины и дым пожарищ. Город словно околдовал обоих своей красотой, а вернее даже, отношениями людей и разумным устройством жизни. Это была городская жизнь, давно, казалось, забытая Баурджином и внезапно напомнившая о себе столь властно.
Стоя напротив тёмной громады дворца, нойон вдруг вздрогнул, прислушался. Показалось, будто... Нет, не показалось! За городскими стенами гулко тряслась земля и ржали кони — это шла на штурм непобедимая конница Джэбэ.
— Хур-ра! Хур-ра!
— Монголы идут, монголы!
Ужасные крики прорезали гнетущую тишину, и Баурджин, ухмыляясь, юркнул в первый попавшийся переулок — ну наконец-то, наконец-то!

— Хур-ра! Хур-ра!
Мчащийся на кауром коньке десятник Хайрагийн, жадно пуская слюни, ворвался в распахнутые ворота одним из первых. За ним, воя и хохоча, нёсся верный десяток, а за ним ещё и ещё — все неисчислимые рати непобедимого Джэбэ-нойона, великого полководца Чингисхана. Чингисхан сказал степнякам: в городах желтолицых вы найдёте золото, серебро и драгоценные камни. А кроме этого, и податливых чернооких женщин, красавиц, с глазами как звёзды! Берите всё, что встретите на своём пути, верные воины, это всё — ваше! Все эти женщины, дети — будущие рабы — все богатства... Берите всё! А что не сможете взять — жгите!
— Хур-ра! Хура-ра!
Воины Хайрагийна, распространяя вокруг терпкий запах кумыса и отроду не мытых тел, не встречая сопротивления, свернули в первую попавшуюся улицу, исчезающую в ночи.
Придержав коня, десятник жадно, по-волчьи, оглянулся. Судя по крепким оградам, эта улица явно вела в какой-нибудь богатый район. Хайрагийн радостно потёр руки и ухмыльнулся — ух!
И тут же что-то ухнуло!
Ухх!
Что-то тяжёлое упало вдруг впереди... Тяжёлая решётка из крепких брёвен!
Ухх! И ещё одна... А между ними полетели камни... Да так, что проход к вожделенным богатствам оказался крепко закрыт.
— У-и-и-и-и!!! — обиженно, по-поросячьи, завыл-заверещал Хайрагийн.
— Заберёмся на стены и убьём-перережем всех! — взмахнув саблей, прошипел один из воинов.
— Заберёмся... А лошади? — Нет, Хайрагийн всё ж таки не зря был назначен десятником!
— Оставим под присмотром.
— А далеко ли без них мы уйдём?
— Хур-ра! — вдруг послышались позади. — Хэй-гей, кто здесь?
— Хайрагийн с десятком!
— Что вы там шаритесь? Давайте скорей с нами, жечь и грабить дворец местного хана!
— Дворец?! — В глазах воинов вспыхнуло жадное пламя.
— Дворец! За мной, братцы! Там хватит на всех!
Завопив от радости, монголы повернули коней и с ужасающей быстротой помчались к дворцовой площади, куда уже стекались все отряды Джэбэ! Ну, а куда им было деваться, ведь все пути в город оказались надёжно закрыты? Зато дворец — дворец был открыт! Иди, жги, грабь, бери что хочешь!
Джэбэ и не сдерживал никого. Монголы вошли в город, немногочисленные защитники частью сдались на милость победителя, а большей частью просто разбежались. Всё! Соперников, врагов не было. Так что теперь только грабить. А грабить во дворцах было что!
Обезумевшие от радости кочевники, не понимая ценности захваченного, разбивали о мостовую великолепнейшие поливные вазы прежних династий, жгли древние рукописи, а заодно и словно бы невзначай попавшие под руку долговые расписки. Весело запылали костры. Кое-кто из наиболее ушлых уже добрался до дворцовой сокровищницы. Потащили золотые и серебряные блюда, кувшины, дорогое, украшенное драгоценными камнями оружие и упряжь. Джэбэ не скрывал удовольствия — практически без потерь взяли и город и все его богатства. Ночь... Эта ночь — всего лишь ночь — для его воинов. А потом нужно будет уступить добычу новому союзнику великого хана — киданю Елюю Люге. Что ж, вот и пусть этот Елюй, если ему вдруг захочется, штурмует в поисках оставшихся богатств запёршиеся городские кварталы, теряя своих воинов в этих мерзких узких улочках, столь противных сердцу любого сына степей! А он, Джэбэ, возьмёт лишь то, что лежит под рукою. Этого хватит. Вполне. Пусть остальное — вместе с гневом жителей — останется киданям. Пожалуйста, забирайте!

— Князь! «Красные шесты» хотят провести монголов в район Белого тигра! Видать, желают свести кое с кем счёты!
— Увести монголов от дворца? От золота и прочих богатств? — переспросив, скептически усмехнулся Баурджин. — И как, получается?
— Пока что не очень, — шмыгнув носом, доложил Чен. — Но Веснушка сказал, что они вполне могут обойтись и без монголов. Ограбят, сожгут — потом на монголов и спишут.
— Где они? — Князь вскинул глаза.
— Недалеко, у дома Лу Синя.
Не говоря больше ни слова, князь вытащил саблю, развернулся и быстро зашагал по узкой извилистой улочке, освещённой лишь медно-жёлтым светом луны и звёзд. Чувствовал, как шли позади друзья и соратники. Немного, очень немного — их основные силы были сейчас рассредоточены, считай, по всему городу.
Дойдя до широкой улицы, Баурджин остановился и негромко позвал:
— Эй, Веснушка!
— Я здесь, господин.
— Где они?
— Уже ушли. Вот только что. Так и не дождались монголов.
— Ты не заметил, кто у них за главного?
— Как же, не заметил! — Мальчишка приосанился. — Кто и всегда — сам секретарь Лян! У, гнида щекастая! И Мао Хань-шэньши с ними.
— Мао Хань? — Баурджин закусил губу. — Он знает, где что можно взять... Быстрее, друзья!
Князь хорошо знал тот район, куда они сейчас шли следом за лиходеями. Особняк Лу Синя, рядом — дом модного поэта Юань Чэ, тут же рядом жилища разных чиновников, многие из которых стали Баурджину друзьями и многие давно наступали на мозоли секретарю Ляну и его прихлебателю Мао Ханю.
— Где же они?
И в самом деле — где?
Вот, прямо — дом Лу Синя, вот — Юань Чэ, а вон там... Нет, и там тоже пусто.
— Разделимся, — коротко приказал нойон. — Ты, Веснушка, вместе с Ченом обойдёте дом Лу Синя и Юань Чэ. Остальные... ты, Лю, и все прочие — пойдёте во-он к тем домам. Что на той улице?
— Не знаем...
— Ладно, я — туда. Как кого-нибудь увидите — кричите сойками!
— Крикнем, господин!
— Удачи!
Баурджин юркнул в проулок и, пройдя по грязной луже, вскоре оказался на небольшой чистенькой улочке, усаженной ивами и платанами. В свете луны поблескивали распахнутые настежь ворота небогатого с виду дома. Впрочем, тут все домики были такие — небогатые, но чистенькие, уютные. И все — с запертыми воротами. А вот этот...
Скрываясь под кронами ив, нойон юркнул во двор... И тотчас же прижался к стене! Как раз в этот момент в доме послышался женский крик — крик ужаса и боли. И ещё какой-то безнадёжности, что ли...
Двое здоровяков с красными светящимися шариками на плечах в буквальном смысле слова выбросили из дому миловидную женщину лет тридцати — растрёпанную, полуодетую, плачущую. Следом за ней во двор полетели и дети — мальчик и две девочки — все на вид лет по десять-двенадцать.
— Возьмите её! — выйдя из дома, распорядился щекастый секретарь Лян — Баурджину было хорошо видно его искривлённое гнусной гримасой лицо.
Остальные члены шайки — шестеро мускулистых бойцов и один задохлик, следователь Мао Хань-шэньши, — почтительно поклонившись главарю, ринулись ревностно выполнять его приказание. Несчастную женщину рывком подняли на ноги. А Мао Хань так даже глумливо разорвал на ней халат:
— Ты только взгляни, господин Лян, — какие титьки! — Он усмехнулся и ущипнул схваченную за грудь. — Ах, как приятно, правда? А будет ещё приятнее, тебе и твоим ублюдкам, если ты не скажешь, куда твой муженёк дел списки?
— Какие списки? — плача, замотала головой женщина. — Клянусь, я не знаю, о чём идёт речь.
— О том, что он обманом отнял у одного старика, актёра уличной труппы! О том, что вовсе не принадлежит и никогда не принадлежало твоему паршивому муженьку Ба Дуню, сука! — В бешенстве произнеся эту фразу, Лян принялся хлестать несчастную по щекам. — Говори, говори,тварь!
Баурджин у стены весь обратился в слух. Ба Дунь! Вот, оказывается, чья это семья. М-да, не повезло бедолагам...
— Я не знаю... Не видела... муж никогда не приносил с работы никаких бумаг.
— А это и не бумаги, сука! — Лян схватил женщину за волосы и вкрадчиво пояснил: — Такие узенькие бамбуковые пластинки, понимаешь? С надписями... Где они?
— Не понимаю, — гулко произнёс Мао Хань. — Зачем вообще нужно было составлять эти списки?
— Видишь ли, друг мой... — Лян ненадолго оторвался от своей жертвы. — Их сделал Чунь Хуа, владелец красильни, когда задумал выйти из нашего дела. О, это опасная вещь! Там много имён, очень много... и каких имён! Так где ж они, сука?! Мы перевернули весь дом — и ничего. Где? Где? Где?!
Голова несчастной дёрнулась.
— Сейчас мы тебя изнасилуем, — гнусно ухмыльнулся Лян. — Все по очереди... Хотя... — Бандит на секунду задумался и улыбнулся ещё гнуснее. — Нет, зачем доставлять тебе удовольствие? Эй... — Он обернулся к своим и кивнул на детей, застывших в ужасе. — Хватайте ублюдков и рубите им головы. Быть может, эта тварь сейчас станет сговорчивей!
— Я не знаю, ничего не знаю...
Выскочив из своего укрытия, нойон взмахнул саблей. И двое разбойников, бежавших к детям, упали, обливаясь собственной кровью, А князь подскочил к остальным:
— Отпусти женщину, гад!
— Отпущу, — послушно отозвался Лян и, узнав Баурджина, ухмыльнулся. — Видать, вам не очень-то понравилось в Южной империи, господин Бао Чжи? Хватайте его!
Заголосив, он резко швырнул женщину князю и, отскочив в сторону, бросился вон со двора. Баурджин хотел было рвануть следом, но... Не оставлять же этих здесь!
— Догоните его, господин, — глухо произнесли откуда-то сверху. — Догоните и убейте. А этих я покараулю, никуда не денутся.
Смеясь, с росшего за оградой платана легко, словно пантера, спрыгнула во двор Лэй, девушка-смерть, в своей крестьянской одёжке похожая на красивого мальчика.
— Это кто ещё? — удивился один из здоровяков.
И тут же согнулся, упал, получив резкий удар в живот.
Подпрыгнув, Лэй перевернулась в воздухе через голову и, сделав стремительный мощный выпад, пробила ребром ладони кладку колодца, чем вызвала нешуточное замешательство в рядах врагов.
— Идите же, мой господин. Догоняйте. А вы... — Она повернулась к опешившим лиходеям и, подтянув правую ногу, застыла, словно журавль. — Встали у забора в ряд... быстро! И если хоть кто-нибудь из вас даже шевельнётся...
— Нет, нет, что ты... — Мао Хань испуганно затряс головою. — Мы вовсе и не думаем шевелиться, нет.
— В общем, я вас предупредила.
А Баурджин давно уже нёсся по пятам за убегающим в ночь главарём шайки. Лэй... Он даже не мог вспомнить, с каких пор эта девушка стала для него небезразличной, более того, сделалась такой же дорогой, как и две его жены, дети... С той первой, довольно-таки неожиданной близости? Вряд ли. Скорее, с того самого момента, когда нойон решил чему-то поучиться у собственной служанки. Или — с огромного корабля по имени «Чёрный дракон»? А может, чувства к девушке возникли у князя постепенно, не связанные с каким-то конкретным моментом?
Оп! Оглянувшись, главарь банды взмахнул рукой... Баурджин инстинктивно пригнулся, чувствуя, как что-то просвистело над самым ухом. Метательная звёздочка! Не самое распространённое оружие... Однако нужно быть осторожным.
Лян забежал в какой-то проулок, откуда — князь хорошо знал это — начинались трущобы, и беглец мог свободно укрыться, так что и не найдёшь. А расстояние между Баурджином и главарём банды сокращалось медленно — надо признать, бегать секретарь Лян умел, не мешали и пухлые щёки. Князь видел: не догнать, ну никак не успеть, вот сейчас беглец юркнет в щель меж оградами — и поминай как звали.
Разбойник тоже прекрасно понимал ситуацию, оглянулся с насмешливо-торжествующей улыбкой — что, мол, взял? — снова махнул рукой...
Словно бы напоровшись на невидимую преграду, Баурджин схватился за горло, громко захрипел и повалился наземь. Жалобно звякнула выпавшая из руки сабля.
Увидев такое дело, Лян настороженно посмотрел на лежащего князя. Тот не шевелился, лишь порывы налетевшего ветра играли его чёрными крашеными волосами. Лиходей огляделся и быстро подбежал к лежащему. Торжествующая улыбка снова заиграла на тонких устах главаря «красных шестов», довольно сплюнув, он наклонился...
И враз оживший «покойник» проворно схватил его за горло!
Лян захрипел, толстые щёки его ещё больше налились кровью, пылая огненным пурпуром в первых лучах восхода. Однако бандит и не думал сдаваться, хотя княжеская хватка была крепка и не хватало воздуха даже для крика или стона. Однако хватило «для того, чтобы нанести удар — быстрый удар ладонями по ушам.
Удар достиг цели. На миг испытав болевой шок, Баурджин непроизвольно выпустил шею врага. А тот, закрепляя удачу, двинул нойона коленом в подбородок.
Ох, и этот удар неплох! Прямо искры из глаз! Жаль, не дотянуться до сабли — далековато. Впрочем, может, наконец хватит изображать мальчика для битья — персонажа дешёвой балаганной пьесы? Баурджин почувствовал, как всё существо его наполняется злобой, и это в данный момент было правильно. Правда, надо её вовремя подавить, чтобы никакие эмоции не отвлекали от схватки.
Получив очередной удар, князь упал и, схватившись за живот, громко застонал, чем вызвал дикий хохот врага. Тот снова занёс ногу для удара... Князь, словно юркая веретеница, живо перекатился на спину и, ловко перехватив ногу разбойника, резко дёрнул на себя. Не удержав равновесия, Лян растянулся на земле рядом, но, надо отдать ему должное, тут же вскочил на ноги, ругаясь и шипя, словно рассерженная змея.
Если противник остановился — заставь его двигаться! Именно так говорила Лэй, а уж эта девчонка зря не бросалась словами. Пусть начнёт движение, пусть выдаст свой замысел. Ну же! Баурджин держал руки перед собой, как Лэй, локти чуть согнуты, ладони — вперёд, локоть правой руки прикрывает сердце. Он! Шаг вперёд — и неуловимое движение (князь всё же не зря тренировался под присмотром прекрасной наставницы), — и теперь сердце прикрывала уже левая рука. Ага! Противник начал смещаться влево — зачем? Там стена... глухая стена — Баурджин хорошо видел её краем глаза, сам же смотрел как бы сквозь противника и даже издевательски зевнул! И увидел, какое бешенство вспыхнуло во взоре врага! Злись, злись... А к стенке он, скорее всего, сейчас и метнётся, оттолкнётся ногами, прыгнет, словно с трамплина, и — ногами же — нанесёт смертельный удар... Ну, давай, прыгай!
Лиходей бросился к стенке... Только вот совершить эффектный прыжок князь ему не дал — первым нанёс удар, хороший такой, незаметный глазу. Как говорила Лэй — «хороший удар нельзя заметить, руку не должно быть видно».
Руки не было видно... было видно другое — как, согнувшись, отскочил в сторону Лян.
Естественно, Баурджин не стал дожидаться, пока тот придёт в себя, и нанёс ещё несколько ударов ногами, после чего, нагнувшись, подхватил саблю.
Нет, всё-таки оружие есть оружие, как бы не были сильны натренированные руки и ноги! Ощутив в руке тяжёлый клинок, нойон сразу почувствовал себя намного увереннее, и эта его уверенность подействовала и на врага. Злобный взгляд разбойника неожиданно вильнул, правая рука нырнула за отворот халата...
Баурджин лишь чуть шевельнул саблей, без особого труда отбив летящий в него предмет — серебристую шипастую звёздочку. Как-то недовольно звякнув, звёздочка с такой же силой полетела в обратную сторону. Лян вдруг дёрнулся, схватился за левую часть груди. По его светлому халату быстро расплывалось бурое пятно... Оскалив зубы, лиходей зашатался и, оперевшись рукой на ограду, медленно сполз наземь. И вытянулся... И замер.
Не опуская сабли, нойон подошёл к врагу — тот был мёртв. Остекленевшие, широко раскрытые глаза главаря шайки недвижно смотрели на князя.
— Хорошая штука. — Нагнувшись, Баурджин не без труда вытащил впившуюся в сердце врага звёздочку с длинными, чуть загнутыми лучами. Улыбнулся: — А неплохо мы с ним в бадминтон сыграли. Один — ноль в мою пользу!

Князь прислушался — со стороны дворца доносились крики. Тянуло дымом. Ну конечно, доблестные воины Джэбэ занимались грабежом. Как бы весь город не сожгли, остолопы. Однако надобно вернуться к дому Ба Дуня, посмотреть, как там дела. На Лэй, конечно, вполне можно положиться, но всё же... Всё же интересно было бы побеседовать с разбойничками — узнать, о каких это списках шла речь? Впрочем, и так ясно, о каких. О списках членов банды и сочувствующих им лиц — покровителей. А молодец Ба Дунь, всё ж таки отыскал старика-актёра, вытряс из него списки. Молодец... Интересно только, где он? А вот, у жены и спросить — уж та наверняка знает.
Когда Баурджин подошёл к дому Ба Дуня, там уже собралась толпа. Толпа зрителей — следует уточнить. Народ топтался у ограды, а кое-кто забрался и на деревья, с интересом следя за ходом разворачивающегося действа.
— Что? — с трудом продираясь сквозь толпу, громко спросил князь. — Что тут такое случилось-то?
— Да, понимаешь, шёл я сейчас мимо, слышу — кричит кто-то, — обернувшись, охотно пояснил сухонький старичок в широкополой соломенной шляпе. — Заглянул за ограду — а там какие-то здоровенные рожи вроде как собрались поиздеваться над одной девочкой. Я скорей к соседям, за подмогой, прибежали, а тут... Да вон, смотри сам! Эй, люди, дайте взглянуть парню.
Баурджин протиснулся вперёд и с интересом взглянул... Собственно, смотреть уже было не на что — валялись в пыли стонущие на все лады парни, следователь-бандит Мао Хань, причитая, держался за ухо, а посреди всего этого бардака, на широкой ступеньке крыльца, словно ни в чём не бывало, этакой отличницей-скромницей сидела Лэй и, улыбаясь, посматривала на зрителей. Видать, их внимание ей было приятно.
— Ну, ладно, хватит тут Любовь Орлову из себя строить, — подойдя к девушке, с нарочитым неудовольствием пробурчал князь. — Ещё автографы начни раздавать, право слово!
— Господин! — Лэй живо вскочила на ноги. — Вы догнали того?
— Догнал, догнал. Что с этими? — Баурджин с усмешкой кивнул на побитых разбойников.
— А чего они обзывались? — обиженно надула губы девчонка, да так, что князь едва подавил приступ гомерического хохота. Ну надо же — обзывались. Интересно как?
— Всяческими нехорошими словами. — Лэй шмыгнула носом. — Стыдно даже и повторять. Особенно — вот этот.
Она тут же направилась к одному из разбойников — мускулистому здоровяку, слабо причитающему под яблонями.
— Эй, эй, — увидев приближающуюся к нему девушку, насторожился тот. — Ты зачем сюда идёшь, а? Я ведь ничего тебе не сделал, просто пошутил... Я больше не буду, не буду, клянусь! Эй, люди, остановите её, эта гнусная девка сейчас меня убьёт!
— Как ты меня назвал?!
— Помогите! Помогите! Люди!
— Ну, ладно, хватит! — Баурджин решительно пресёк начинавшийся балаган. — Кстати, на город напали враги, вы не знали?
— Как же не знали? — отозвался всё тот же старик. — Целую ночь защищали ворота квартала. Какая-то умная голова придумала устроить во множестве эти ворота, точнее сказать, завалы. Монголы туда и не сунулись и не сожгли ни одного дома, ни одного постоялого двора, ни одной забегаловки. Даже до заведения тётушки И не дошли!
— Умная голова, говоришь? — Нойон приосанился было, но тут же закашлялся — уж больно похоже было сейчас на то, что и он сам не прочь побыть на месте Любови Орловой. Да чего уж там... Зря только над Лэй издевался.
— Да нужен монголам этот бордель! — в ответ на слова старика расхохотался какой-то вооружённый зазубренной алебардой воин. — Они дворец грабят — и наши кварталы им, похоже, совсем не нужны.
— Да, — согласился старик. — Во дворце есть что взять. Говорят, они нагрузили уже сотню телег! И этот обоз покидает город.
— Значит, скоро его покинут и монголы, — усмехнулся воин.
— И всё же пока не стоит на это надеяться, — громко заявил Баурджин. — Друзья, надо бы препроводить этих разбойников в надёжное место да запереть до суда.
— А кто вам сказал, что мы разбойники? — высокомерно вскинул голову Мао Хань.
Князь не удостоил его и взглядом, лишь обернулся и негромко позвал:
— Лэй!
— Согласен, согласен. — Мао Хань тут же опасливо втянул голову в плечи. — Ведите нас в узилище, господа, да поскорей.
— Я отведу! — громогласно пообещал воин. — До самой Северной тюрьмы доведу, если кто поможет.
— Поможем, поможем! Заодно узнаем новости про монголов. Вдруг и вправду уйдут?
— Уйдут? Не для того они город захватывали.
— И всё же ходят слухи...
— Какие ещё слухи?
— Многие видели вместе с монголами киданей Елюя Люге!
— Елюй Люге? Это ещё кто такой?
— Ну, тот самый, что поднял восстание на севере! Будто не слышали?
— Да слыхал... Ну, нам что кидании, что чжурчжэни — всё одно. Лишь бы не дикари!
— Да, кидани — это было б неплохо.
Отправив вместе с конвоем и захваченными разбойниками Лэй — для пущего контроля, Баурджин, тщательно вытерев ноги, вошёл в дом:
— Разрешите?
— О, господин! — узнав спасителя, вскочила с кана миловидная хозяйка, уже успевшая приодеться и накраситься.
— Вы — супруга Ба Дуня?
— Вы знаете моего мужа, господин?!
— Да, я его хороший знакомый. Бао Чжи — может, слышали?
Женщина задумалась и вдруг улыбнулась:
— А ведь и в самом деле, мой несчастный супруг как-то про вас говорил.
— Несчастный? Он, кстати, где?
— В дворцовой тюрьме, господин Бао Чжи.
— В дворцовой тюрьме? — негромко рассмеялся князь. — Надо же, какое совпадение — я как раз туда и направляюсь.
— Но там же монголы!
— Я сам монгол! — обернувшись на пороге, весело расхохотался нойон.

Без особых приключений миновав несколько устроенных по собственной же идее квартальных ворот, Баурджин выбрал укромное местечко и, распоров полу халата, вытащил оттуда золотую пайцзу с изображением головы тигра, повесил её на шею и уверенно зашагал в сторону дворцовой площади. И чем дальше шёл, тем больше вокруг становилось монгольских всадников. Некоторые тут же поворачивали к нему, но, увидев пайцзу, почтительно расступались.
Один — по виду десятник — даже участливо поинтересовался:
— Вы кого-то ищете, господин? Князь усмехнулся:
— Да, ищу, своего друга Джиргоадая-Джэбэ.
— Джэбэ?! — Воин едва не свалился с лошади. — Великий Джэбэ-нойон — ваш друг?
— Да. Полагаю, он будет весьма рад меня видеть.
— Он там, на площади, у ступеней дворца!
— Проводишь меня?
— С удовольствием!
Воин тут же спешился и, передав поводья коня подскочившему слуге, почтительно зашагал рядом с нойоном. Высокий парнишка лет двадцати, сероглазый, со смуглым обветренным лицом и выбивавшейся из-под шлема прядью рыжеватых волос. Кожаные, тщательно отполированные до блеска латы, синий плащ, на боку — тяжёлая сабля в обтянутых красным сафьяном ножнах.
— Ты меркит? — на ходу поинтересовался князь.
— Нет. Я из кераитов. Моё имя Навгал.
— Знаю кераитов, бывал в их кочевьях. — Баурджин улыбнулся. — Давно в походах, Навгал?
— Четвёртый год. Как они здесь живут, господин? — Покосившись на трёхэтажные дома и высокие стены, десятник с ужасом передёрнул плечами. — В этих теснинах, друг у друга на головах... Кстати, господин, вот мы и пришли!
Навгал показал рукой на столпившихся на широких ступенях дворца людей в сверкающих доспехах и шлемах:
— Тот, крайний, — Джэбэ-нойон.
Баурджин усмехнулся:
— Я вижу.
— Позволите сопровождать вас, господин? Князь усмехнулся — а десятник-то ушлый.
— Ну, что ж, идём.
Они прошли мимо всадников, мимо груженных награбленным дворцовым добром телег, мимо вьючных верблюдов, мимо пленников...
— Здравствуй, Джиргоадай! Сонин юу байна уу? Какие новости?
Полководец немедленно обернулся — совсем ещё молодой, подтянутый, крепкий. С минуту вглядывался, потом улыбнулся, показав ослепительно белые зубы:
— Баурджин! Наконец-то. Давно тебя жду. Впрочем, не только я.
— Я вижу. — Князь и в самом деле давно заметил высокого человека в сверкающем позолотой панцире и с залихватски подкрученными усами. — Здравствуйте, Елюй. Или как вас теперь называть — ваше величество?
— Для вас — так же, как и всегда, господин Бао! Ведь мы же друзья!
— Я присмотрел для вас советника, Елюй. — При этом Баурджин почему-то взглянул на Джэбэ. — Он же будет и представителем великого хана.
— Знаю, — полководец ухмыльнулся. — Игдорж Собака, да? Ну, кто же ещё?
— Игдорж, Игдорж, — покивал князь. — Я видел его с утра. Что ты всё улыбаешься, Джиргоадай?
— Так... Думаю, что лучшее сражение — это то, которое толком не началось, но уже выиграно. Ты посмотри, что творится, князь! Мы за день взяли город для нашего союзника, императора киданей, при этом захватили богатую добычу и потеряли так мало людей, что об этом не стоит и говорить. Всегда бы так, Баурджин-гуай, всегда бы так!
— Уже уходите?
— Да, завтра выступаем в поход. Ещё много городов нами не взято, ещё лязгает зубами недостойный чжурчжэньский царёк. Мы разобьём его.
— Кто бы сомневался! — искренне рассмеялся князь. — Что там делают твои воины? Кажется, собираются что-то жечь? — Баурджин кивнул на обложенное хворостом здание.
— Там засели какие-то чиновники. И не сдаются.
— Император Елюй Люге уже говорил с ними?
— Ещё нет.
— Тогда идёмте вместе.
— Оглянись, Баурджин-гуай, — снова захохотал Джэбэ. — Там, за твоей спиной, уже давно кое-кто переминается с ноги на ногу.
Князь едва повернул голову...
— Отец! Позволь обнять тебя!
— Здравствуй, Алтай Болд! — Баурджин с радостью обнял сына. В блестящей кольчуге со стальным нагрудником, при сабле, Алтай Болд выглядел очень солидно — как и подобает воину.
Баурджин с удовольствием смотрел на сына:
— Ты стал совсем взрослым, Алтай Болд. Я горжусь тобой!
— И я — тобой, отец! Хочу спросить тебя...
— Спрашивай.
— Разрешишь ли ты мне жениться после окончания похода?
— Жениться? — Нойон озадаченно хмыкнул. — А что, твоя невеста, дочь моего старого друга, уже достаточно подросла?
— Конечно, достаточно! — с жаром откликнулся юноша. — Она любит меня и ждёт.
— Ну, раз любит, так по осени справим свадьбу! — Похлопав сына по плечу, Баурджин посмотрел на Джэбэ. — Нет ли хоть какого-нибудь плаща? А то хожу как оборванец.
— Найдём, — заверил полководец. — Это кто там ходит за тобой тенью?
— Тенью? Ах да. Это Навгал. Он сопровождает меня.
— Сопровождает? — Джэбэ прищурился. — Будешь удостоен награды, парень!
— Рад служить! — вытянулся в струнку Навгал. — А за плащом, если позволите, сбегаю. У меня есть, в перемётной суме.
— Ну, беги, — князь махнул рукой. — Побыстрей только.

Вчетвером — Джэбэ, Елюй Люге и Баурджин с сыном — они подошли к обложенному хворостом зданию. Баурджин пинком отбросил в сторону связанную фашину.
— Стой, иначе будем стрелять! — выкрикнули сверху.
— Стрелять? — Нойон усмехнулся. — Ну, попробуйте. Смею заверить, у меня нет против вас никаких каверз. Кстати, что-то мне кажется знакомым ваш голос. Не вы ли это, уважаемый господин Пу Линь?
В здании надолго замолчали, видать, пристально рассматривали Баурджина.
— А господина Лу Синя у вас там, случайно, нет? А то я видал по пути несколько разрушенных колодцев. Их ведь ремонтировать нужно, а кто этим будет заниматься, коли господин Лу Синь-шэньши здесь? Ну?! Что примолкли?
— Мы... Мы не разговариваем с покойниками, господин Бао! — выкрикнули из прорванного окна.
— О как! С покойниками! Ну, а насчёт Бао... — Князь приосанился. — Меня зовут Баурджин-нойон! Я — монгольский вельможа, друг полководца Джэбэ и великого Чингисхана. Я гарантирую вам всем жизнь. Мало того — и прежнюю службу. Клянусь вам в этом жизнью моего сына, Алтай Болда. Подойди сюда, сынок. А также словом вашего нового императора!
— Нового императора?
— Да. Императора Елюя Люге, возродившего наконец великую империю Ляо! Цзинь проиграла! Сталь поразила золото.
Елюй Люге — импозантный и, надо признать, величественный — встал рядом с Баурджином и Алтай Болдом.
— Ты тоже будешь обещать нам жизнь, Елюй? — несколько издевательски осведомились сверху.
— Нет. — Елюй Люге презрительно поджал губы. — Не я дал вам жизнь, не мне и забирать. Меня больше интересует дело! Нужно как можно быстрее восстановить всю городскую жизнь. Если вы готовы работать на своих должностях или чуть выше — работайте, если же нет — убирайтесь куда подальше. Мне не нужны бездельники! Работу начинайте прямо сейчас, как можно быстрее! — Император улыбнулся. — Я всё сказал. Баурджин, Алтай Болд, идёмте. Право же, мы потеряли здесь слишком много времени.
— Постойте... Вы дадите гарантии нашим семьям? Мы согласны... согласны...
— Кто б сомневался? — усмехнулся князь.
Они вышли, один за другим, настороженно посматривая по сторонам и — со страхом — на Баурджина.
— Да не покойник я, уважаемый господин Пу Линь! — в который раз уже произнёс князь. — Кстати, как та роза, что я вам подарил? Цветёт?
— О, конечно! И очень красиво, смею вас уверить.
— Ага, и вы здесь, господин Юань Чэ! Кстати, у меня есть на примете одна театральная труппа, которая с удовольствием поставит вашу пьесу, если вы для неё напишете. Ха! Однако! Вот кого не ожидал встретить! Господин Ба Дунь! А ваша супруга сказала, что вы в тюрьме.
— Когда всё началось, меня освободили друзья, — буркнул следователь.
— Отлично, отлично. — Баурджин потёр руки. — Вот что, Ба Дунь, вам таки придётся возглавить отдел городской стражи! Банда «красные шесты» ещё не разгромлена до конца, займитесь ею как можно скорее. — Князь хитро улыбнулся. — Тем более что у вас есть списки... есть, есть, не отпирайтесь. Уверен — с ними вам будет гораздо легче работать.
— Вечером приглашаю вас в гости, — улыбнулся приветствовавшим его чиновникам император Ляо. — Приходите в дом моего доброго друга Тань Цзытао. Вы знаете, где это. Я, может быть, задержусь, так что начинайте пир без меня. Впрочем, думаю, что вас там вполне хорошо развлекут.

Баурджин явился одним из первых. С сыном. И с Дэном Веснушкой. Мэй Цзы лично встретила гостя во дворе, с улыбкой проводила в покои.
— Присаживайтесь сразу за стол. Твои сыновья очень похожи на тебя, князь.
— Ты ошибаешься, Мэй. Мой сын, Алтай Болд, — вот он. А это — Дэн, мой приятель.
— Всё равно я рада его видеть.
Нойон утёр со лба пот и громко пожаловался:
— Жарко. Дэн, друг мой, не хочешь ли снять халат?
— Но, господин...
— Снимай, снимай, пока не пришли остальные гости.
Мэй Цзы с удивлением взглянула на Баурджина — мол, это ещё что за вольности? Но сказать ничего не успела: под властным взглядом князя Дэн Веснушка повернулся, медленно стаскивая халат...
И вот тут Мэй Цзы вскрикнула, увидав на левом плече мальчишки пылающую жёлтую розу!

По пути домой — ну, туда, в старое здание рядом с домом каллиграфа Пу Линя. — нойон встретил Чена. Чрезвычайно чем-то озабоченный, тот едва узнал князя.
— Куда так спешишь, парень?
— О! Господин! А сказали, что ты уже уехал на родину.
— Кто это сказал?
Чен повёл плечом:
— Да так, говорили. А я спешу по важному делу, господин! — не удержавшись, похвастался юноша. — Председатель квалификационной комиссии сейчас знаете кто? Знаменитый поэт Юань Чэ!
— Ну да, — улыбнулся князь. — Я его туда и рекомендовал. А ты-то что такой радостный?
— Юань Чэ сказал, чтобы я приходил на экзамены! Вот, иду...
— Ого! — Баурджин вполне искренне удивился. — Вот это событие! Никак скоро станешь шэньши?
— Всё к тому идёт, господин, — радостно согласился парень. — Господин Лу Синь берёт меня к себе младшим секретарём!
— Ну что же... Дело хорошее. Остаётся только выпить за ваше коммунальное хозяйство! Ты не видал Лэй?
Чен махнул рукой:
— Там она, в доме. Мы всё с ней честно поделили, господин, — и дом, и харчевню... ты ведь всё равно уезжаешь, так что...
— Правильно поступили, — прервал нойон. — Только довольна ли осталась Лэй? Впрочем, эту девушку вряд ли обидишь.
— Вот именно, господин! Она так и сказал, что ей ничего не надо. Сидит сейчас, плачет.
— Плачет?
— Ну да, рыдает. — Юноша скривил губы. — Я хотел подойти, утешить, так она пообещала дать мне по шее — а рука у неё тяжёлая, знаете... Ну, так я побегу?
— Беги, Чен. Удачи!
— И вам, господин!
Войдя в дом, Баурджин сразу же увидел лежащую на циновке девчонку. Спит? Или о чём-то мечтает? Тихонько позвал:
— Лэй!
Девушка вздрогнула, повернулась — сверкнули залитые слезами глаза, и мягкая улыбка тронула пунцовые губы.
— Господин!
Князь погладил Лэй по плечам и крепко прижал к себе:
— Милая Лэй...
— Я знаю, вы пришли проститься...
Девичьи плечи затряслись в рыданиях.
— Ну, ну, не плачь. Да не плачь же!
— Когда ты уезжаешь, мой господин?
— Завтра. Мой сын Алтай Болд и мой давний друг Гамильдэ-Ичен ждут меня с небольшим отрядом. Ну? Снова начала рыдать? Давай прекращай это дело.
— Господин... Осмелюсь спросить.
— Спроси...
— Возьмите меня с собой, господин! Ну, пожалуйста, возьмите... Я буду охранять вас... буду верной слугой и наложницей. Клянусь, вы не разочаруетесь, нет...
— И тебе не жаль бросить родные места?
— Нет! Тем более что они мне вовсе не родные.
— Хм... — Князь на секунду задумался, а затем решительно тряхнул головой. Честно говоря, он всё продумал значительно раньше, и вот теперь, похоже, можно было переходить к непосредственным действиям.
— Милая Лэй, — откашлявшись, нежным голосом произнёс Баурджин. — Ты очень славная девушка, очень... Взять тебя в наложницы? Нет, никогда!
— О, господин...
— Подожди, только не вздумай плакать... Я предлагаю тебе стать моей третьей женой!
— Женой?! Вы шутите, господин?
— Отнюдь. А то что это такое — две жены? Ни рыба ни мясо. Пусть уж, для ровного счёта, три будет. Тем более и сын у меня по осени женится... и мы с тобой заодно свадьбу справим.
— О, господин... — Казалось, девушка сейчас умрёт от счастья.
— Нет, не господин... уже не господин, милая Лэй. Монгольские женщины свободны.
— Но...
— Меня зовут Баурджин-нойон, милая Лэй. И ты зови меня Баурджином.
Девушка обхватила руками шею нойона и с жаром поцеловала в губы.
Они уехали вместе, а осенью у Баурджина-нойона было уже три жены.
Провозгласивший себя правителем киданей Елюй Люге до самой своей смерти оставался верным вассалом Чингисхана. Его государство Ляо было не очень мощным, но всё же постепенно заставило себя уважать всех своих склонных к агрессии соседей. Бывшая шпионка, обворожительная куртизанка Мэй Цзы стала императрицей, а бывший водонос Дэн Веснушка был усыновлён Елюем Люге и вскоре проявил себя как умный и способный воин. Следователь Ба Дунь довёл-таки до конца дело «красных шестов», и больше никто и никогда не слышал об этой гнусной банде. Вот, пожалуй, и всё...
Да, Чен — пройдоха Чен — стал наконец чиновником, быстро взлетев из секретарей в заместители начальника общественных амбаров. Должность пусть и не слишком заметная, но весьма удобная для различного рода злоупотреблений, чем наш юный шэньши и занимался, правда не зарываясь. Переписав на себя дом и харчевню «Бронзовая улитка», Чен женился на девушке из хорошего рода, обзавёлся слугами и подобающим рангу выездом. Его принимали уже везде, вернее, это Чен был повсюду вхож, на равных держась и с Лу Синем-шэньши, и с поэтом Юань Чэ. А к каллиграфу Пу Линю, на правах старого соседа, частенько заглядывал в гости, и тогда они вместе подолгу рассматривали старые свитки — каллиграфические упражнения Баурджина. Получали эстетическое удовольствие, между прочим.
А ещё в саду Пу Линя цвела та самая, подаренная нойоном роза, из слабого черенка разросшаяся в огромный благоухающий куст.

Синяя луна 

Глава 1 
Сентябрь 1216 г. Восточная Монголия. 
К югу от оз. Буир-Нор 
ПЬЯНАЯ МЕРКИТКА 

С давних пор так бывало —
Ухожу я и в горы и к рекам,
Среди вольной природы
Знаю радость лесов и равнин...
Тао-Юань-Мин

—  Отец! Отец! Батюшка! — распугивая диких уток, раздался, казалось, на всю степь, радостный детский крик. — Батюшка-а-а-а!
— Кажись, Альчинай кричит, — откладывая в сторону охотничий лук, негромко заметил молодой черноволосый мужчина на вид лет тридцати или чуть меньше, одетый в коричневый монгольских халат — дэли — с наборным — с серебряными бляшками, поясом.
— Альчинай? Ну да, это он, — напарник его, чуть старше, светловолосый, с небольшой бородкой и аккуратно подстриженными на китайский манер, усиками, выбрался из кустов и, приложив руку ко лбу, внимательно смотрелся в бегущего по краю сопки мальчика лет пяти. — Интересно, может, мы с тобой, Гамильдэ, что-то забыли?
В больших серых глазах Гамильдэ — Гамильдэ-Ичена — при виде бегущего паренька вспыхнула радость:
— Хороший парень твой Альчинай, Баурджин-нойон. Ишь, как быстр, да ловок.
— Да, — Баурджин-нойон с улыбкой смотрел на бегущего мальчишку. — Быстр — уж тут ты прав. Весь в маму, красавицу Гуайчиль.
— В маму? — Гамильдэ-Ичен усмехнулся. — Вот уж не сказал бы. Гуайчиль смуглявая, а этот вон, светленький. В тебя, в тебя, князь. Ай, какой хороший мальчишка!
Нойон спрятал улыбку:
— С чего это ты его хвалишь, а, Гамильдэ? Что покраснел? Знаю, знаю — свою младшую дочку думаешь за него выдать? А?
— А и так! — молодой человек расхохотался. — Не зря ж ты у неё крёстным отцом был.
— Ну да, ну да, — князь покивал. — Крёстным... А имя-то мы ей красивое придумали, твоей дочке — Хайралан! Звучит, а! А твоя Боргэ как хотела назвать? Карчибеей! Ну и имечко, прости, Христородица, почти как Сколопендра какая-нибудь. Нет, Хайралан куда уж лучше.
— Верно, лучше... Так насчёт свадьбы-то как?
Баурджин махнул рукой:
— Мне б сначала оставшихся деток пристроить — кого женить, кого — замуж... Старшие-то, уже, слава Христу, люди семейные, скоро внуков подарят, а вот остальные... Скоро пора их и оженить.
— Да уж, дети растут быстро, — снова захохотал Гамильдэ-Ичен. — Тебе, князь сейчас сколько? Тридцать пять, кажется?
— Тридцать шесть...
— Ну, вот... А уже внуки скоро!
— На себя взгляни! — нойон шутливо погрозил приятелю кулаком. — У самого скоро внуки, а ты уж и помладше-то меня... года, наверное, на два...
— Да, так... Смотри-ка, уже и Альчинай прибежал! А!
Схватив подбежавшего мальчугана, Гамильдэ-Ичен поднял го на руках к пронзительно-голубеющему небу, подбросил, поймал:
— Ай! Ай! Дядюшка Гамильдэ! — счастливо заверещал малыш. — Ой, отпусти, дай слово важное молвить.
— Отпусти, отпусти его, Гамильдэ, — нойон улыбнулся в усы. — Разбалуешь, потом что твоя дочь делать будет?
Оказавшись на траве, мальчонка напустил на себя самый серьёзный вид, откашлялся и по-взрослому степенно поклонился отцу:
— Дядюшка Угедей приехал! Велел вас срочно позвать.
— У-ге-дей... — схватившись за голову, со стоном произнёс Гамильдэ-Ичен. — Опять явился! И дня не прошло, как уехал... О, Христородица-дева! Послушай-ка, князь, может, я всё ж сейчас в родное кочевье рвану? Ну, не могу я столько пить, клянусь, не лезет уже!
— Э, э! — Баурджин-нойон укоризненно покачал головой. — Одного меня, значит, бросить хочешь? Побратим-анда называется!
— Шучу, шучу! Уж, так и быть, вернёмся вместе. И чего это Угедея назад понесло? Ведь вроде всё уже выпили...
Выпили...
Князь вздохнул и неожиданно улыбнулся. Да уж, что и сказать, попили! Третий сын повелителя Чингисхана Угедей гостил в кочевье Баурджина целую неделю — для столь почётного гостя выставили в юрте-гэре самое лучшее вино, недавно привезённое от тангутов, эх, и славно было вино, жаль вот только быстро выпили. Потом и до ягодной бражки дело дошло, и до арьки, и до хмельного кумыса... Нет, кумыс, он ещё только вчера был — им ведь и похмелялись. Что и говорить, хороший человек Угедей-хан! Умный, рассудительный, много чего знающий, с таким и так-то поговорить — одно удовольствие, а уж если вместе выпить... Кроме всего прочего, Угедей ещё отличался жизнерадостностью и весельем, дородный такой был, добродушный, смешной, добрый — детишки его ужас как любили, вот тот же Альчиной, к примеру. Уж верно, и на этот раз не остался без подарка! Что и говорить — хороший человек Угедей, отличный просто. А что выпить не дурак... так какой же монгол выпить не любит? Да нет таких монголов, и, наверное, никогда и не было. Пьянство — это ведь некое сакральное действо, чем-то сродни доблести — кто кого перепьёт? Кто больше под выпивку разных смешных историй расскажет? А начинаться они — истории эти — всегда должны одинаково: «Как то раз приехал ко мне анда — пили-пили, всё выпили, конечно, показалось мало, стали думать — где взять? И придумали!» — ну, а дальше уже кто на что горазд, всякие там придумки — вот, примерно так.
Что и говорить — уж какие строгие законы не придумывал повелитель Чингисхан супротив пьянства, — а зелёный змий всё время выходил победителем, хоть ты тресни! Потрясателя Вселенной легко на обе лопатки валил, вот уж, поистине, коварное пресмыкающееся. Да что там законы — в своей-то собственной семье и то... Ладно ещё Угедей, а вот младший сын Чингисхана, Толуй — тот вообще не просыхал никогда. Из принципа! Так вот и жили...
— Интересно, с чего бы это Угедей вернулся? — потрепав будущего зятя по голове, задумчиво проговорил Гамильдэ.
Баурджин хмыкнул:
— Ты б лучше спросил — чего он вообще ко мне приезжал? Знаешь?
— Нет.
— Вот и я — нет. Выпить — так и поближе к Керулену есть, с кем. С тем же Боорчу или Джэбэ.
— Джэбэ в последнее время не пьёт. Говорит — печень болит.
— Ага, не пьёт. Смотрит! Как же, верь ты больше, Гамильдэ, всем этим слухам, которые Джэбэ-Джиргоатай сам же про себя и распускает — ишь, трезвенником хочет прослыть, умник!
Фьюуить!
Оглушительно свистнув, князь подозвал пасшихся невдалеке на пологом склоне сопки коней. Ох, не кони — соколы! Пусть и неказистые с виду — такова уж монгольская степная порода — да зато надёжные, неприхотливые, быстрые. Главное — и кормить их особо не надо — в степи сами кормятся.
Потрепав коня по гриве, Баурджин птицей взлетел в седло и обернулся к сыну:
— А ты что же, Альчинай, без коня нынче?
— Ага, — Альчинай, такое впечатление, обиделся. — Неужель без коня? Что я, хуже всех, что ли? Пешком одни трупоеды ходят.
— Ай, молодец, хорошо сказал! — не преминул похвалить Гамильдэ. — Ты, Альчинай-батыр, заезжай-ка ко мне в кочевье, с дочкой познакомлю — ах, красавица!
— Хэй, Армаш, хэй! — мальчик громко закричал, захлопал в ладоши... Из кустов, бросив разнотравье, выскочил белый конёк — смирный такой, невысокий, как раз для ребёнка... Ну, в кочевье-то не дураки, такому мальцу горячего скакуна не дадут...
Посмотрев на сына, князь довольно погладил бородку:
— Ну, коли ты, Альчинай, при коне, так не теряй времени, скачи к Хал кин-Голу-реке, к Ильясу на пастбище...
— Вай-вай! — ловко вскочив на коня, обрадованно закричал мальчуган. — К Ильясу! К братцу!
— К Илье, к Илье... — сына от второй жены, смуглой красавицы Гуайчиль, Баурджин назвал в честь своего отца — Ильёй... Ну уж тут переделали на местный манер — Ильясом кликать стали. Тринадцать лет скоро мальчишке — батыр, воин... Женить пора. От Гуайчиль было у князя трое детей — Ильяс с Альчинаем и дочка, Ниналь — в честь матери названная. Дети от старшей жены — пышноволосой оторвы Джэгэль-Эхэ — четверо — уже, можно сказать, совсем стали взрослыми, особенно старшие — сын Алтай Болд и дочка Жаргал — «Счастье» — отцова любимица. Восемнадцатилетний Алтай Болд превратился в совсем самостоятельного воина, багатура, и нёс сейчас службу на южных просторах монгольской империи, успев, между прочим, жениться на старшей дочери Гамильдэ. Шестнадцатилетняя Жаргал тоже — вот как раз недавно — вышла замуж за сына татарского вождя Кэзгерула Красный Пояс — старинного друга и побратима Баурджина. Теперь вот и князь и его старшая жена Джэгель-Эхэ ждали внуков... А ведь ещё совсем не старые! Да и от младшей супруги — китаянки Лэй — сыночку Иньсяну уже пошёл второй год. Совсем ещё малыш — а уж глядит грозно! В маму, девушку-смерть — что убивать раньше, чем читать, научилась... верней, научили...
— Ты слишком-то не радуйся, — урезонил сынишку нойон. — Не просто так к брату поскачешь — с наказом. Пусть берёт самого быстрого коня и скачет за Буир-Нор, к Хизмару... Он знает. Возьмёт у него там вина, бражки, кумысу... ну, что будет, арьки тоже можно... Угедей, хоть и второй раз за два дня приезжает, а всё ж — гость.
— Да я для дядюшки Угедея... Ой! — Альчинай, видать, только что вспомнив, похвастался пояском. — Смотри-ка, отец, что мне Угедей-хан подарил!
— Красивый, красивый подарок, — похвалил князь. — Ну, ты скачи, Альчинай. А всё, что Ильяс возьмёт, путь тут же везёт в кочевье. Да побыстрее, так ему и передай.
— Переда-а-ам! — стегнув плетью коня, мальчик помчался в степь.
Баурджин с довольной усмешкой смотрел ему вслед — на буро-зелёный океан трав, чуть тронутый редкими осенними цветами, на белого коня, на бело-голубой халат-дэли... Потом обернулся, поправил на плече лук:
— Да уж, вот и поохотились мы с тобой, Гамильдэ. Ничего, в следующий раз как-нибудь...
А Гамильдэ-Ичен нойона, между прочим, не слушал. Подумал-подумал, да бросил коня в галоп, догоняя только что умчавшегося мальчишку:
— Эгей, Альчиной! Постой! Постой-ка!
Малолетний всадник, услыхав крик, взвил коня на дыбы, обернулся.
— Арьки только не везите! — что есть силы, с надрывом, закричал Гамильдэ. — Не нада-а-а-а-а-а!!!

Угедей вместе со своей свитой дожидался хозяина в просторном гэре, благостно принимая положенные гостю вкусности от Джэгэль-Эхэ. А та уж — хозяйка! — с поклоном потчевала важного гостя кумысом, творогом, молоком, да густо белёным костной мукою чаем со сливками.
Скрепя сердце Угедей с полагающейся по случаю улыбкою прихлёбывал кумыс из большой белой пиалы, которую держал двумя руками. Тут во всём был смысл — гостю полагалось подавать белое — символ чистоты помыслов — ну а брать всё двумя руками — всё равно, что благодарить, только без лишних слов — жестом. По страдальческому лицу гостя, по его красному, с прожилками, носу и трясущимся рукам, по тяжёлым вздохам, которые он время от времени всё-таки себе позволял, видно было, что человек явно страдает жутким похмельем, и не кумыса бы сейчас ему, и, уж, тем более, не чая с мукою, а хорошую чарку молочной водки — арьки или, уж на худой конец, бражки из трав да ягод.
— Кажется, скачет кто-то? — Джэгэль-Эхэ прислушалась. — Наверное, муж.
— Ой, хорошо бы — муж, — закивал головой гость. — И хорошо б — не пустой.
Хозяйка очага улыбнулась:
— А я уже послала в соседнее кочевье служанку... Скоро привезёт вина.
Услыхав про вино, Угедей сразу оживился:
— Вот, славное дело, вот, хорошо ты придумала, голубушка Джэгэль.
Откинулся полог, впуская в гэр дуновенье свежего степного ветра.
— Гость в дом — радость в дом! — войдя, заулыбался гостям Баурджин-нойон. — Сонин ую байна у? Какие новости?
— Всё хорошо, слава великому Тенгри, — Угедей молитвенно сложил руки на объёмистом животе. — Славная у тебя жена, Баурджин. А старший сын — великий воин!
— Счастье отца — слышать такие слова, — князь улыбнулся. — Впрочем, и моих младших детей, думаю, сегодня будет за что похвалить... Солнце сегодня, тепло... Может, Угедей-гуай, не будем сидеть в душном гэре? Тут недалеко есть одно чертовски уютное местечко, я уже велел расстилать там кошмы для пира.
— Для пира?
При этих словах оживилась вся, так сказать, главная часть свиты — человек пять — допущенных Угедеем с собою в гэр, остальные гуртовались на улице, пересмешничая с девчонками из кочевья.
— А что, есть чем пировать? — гость хитро прищурился.
Баурджин лишь расхохотался в ответ:
— Добудем!
— Э! Вот это дело! — Угедей потёр ладони и быстро поднялся с кошмы. — Поистине, для настоящего багатура нет ничего невозможного.
Выйдя из гэра, гости в сопровождении хозяина направились к пологому склону холма, поросшей уже пожухлой травою. В дальнем конце осеннего луга, за поскотиной, виднелась окружённая невысоким кустарником балка, по дну которой журчал ручей. На краю балки слуги как раз растянули кошму и теперь споро таскали из летней кухни закуски — варёное и копчёное мясо, печёную птицу, острый овечий сыр, творог...
— И в самом деле, хорошо тут! — углядев расставляемые слугами объёмистые глиняные пиалы, Угедей ухмыльнулся и подмигнул хозяину.
— Весной тут ещё лучше, — улыбнулся тот.
— Весной везде хорошо, — усаживаясь, согласился хан. — Однако, ведь не зря говорят — одна осень лучше трёх вёсен!
— Да, говорят...
Баурджин поспешно отвернулся, чтоб гости не успели заметить внезапно накатившей на него грусти, тоски... казалось бы, давно, на всегда, ушедшей тоски...
Вот этот холм каждую весной по всему склону покрывали алые маки... «Дикие маки», как на картине Клода Моне — любимого художника Баурджина... Ивана Ильича Дубова, красного командира, потом — генерала Советской Армии, умершего... и странным образом возродившегося в теле кочевого паренька Баурджина — бедного, никому не нужного юноши из племени найманов. Дубов и раньше-то надеялся только на себя — и всего добивался сам: трудом, знаниями, упорством, так и карьеру себе сделал — исключительно сам — и там, в СССР, и здесь... Путь от простого кочевника до степного князя — ближайшего советника Чингисхана — был ох как не прост, и много чего на этом пути случалось. И смерть, и предательство, и коварство... И друзья, и любовь!
Да-да — и это тоже. Все жёны — Джэгэль-Эхэ, Гуайчиль, Лэй — это ведь по любви, не просто так, понарошку... И дети... Вот уж где счастье-то!
И всё же... И всё же затосковал в последнее время Баурджин-Дубов. Вот почти никогда не брала его так тоска-злодейка, но тут... Два года назад, в Ляояне — при выполнении ответственнейшей миссии, порученной ему Чингисханом, было не до тоски, а вот потом... потом навалилось... Нет, назад, в то, своё, время совсем не хотелось, ведь вот здесь, в степях, почти за семьсот лет до собственного рождения, Баурджин прожил уже больше двадцати лет. Нет, назад не тянуло... почти... Лишь накатывало иногда. Но в последнее время... В последнее время этот монгольский мир стал казаться нойону каким-то неправильным. По возвращении из Ляояна Баурджин вдруг со всей отчётливостью осознал, что его больше не радуют ни бескрайние многотравные степи, ни блёклый синий простор небес над покрытыми цветами сопками, ни многочисленные табуны и отары... его, между прочим, табуны и отары. Город! Городская жизнь властно звала степного князя! Можно сказать, ухватила за шиворот властной рукою... Город... Да-а, наверное, зря Чингисхан послал его тогда в Ляоян... Город, который Баурджин спас от натиска туменов Джэбэ. Так вышло... Нет, он, Баурджин-нойон, так захотел! И поступил так, как велела совесть.
— Эй, Баурджин, там не твой сын скачет?
— Где?
Да, действительно, к гэрам скакал Ильяс — смуглый, светловолосый, зеленоглазый — на трёх заводных конях вёз бурдюки... Ах, молодец...
— Сюда, сюда, Ильяс!
— О! — завидев юного всадника, Угедей поспешно поднялся на ноги и добродушно рассмеялся. — А ну-ка, князь, покажи своего средненького! Ай, совсем багатур! А ну-ка... — хан обернулся и жестом подозвал слуг. — Тащите мой лук... Тот, охотничий, лаковый... Славный багатур!
Спешившись, Ильяс почтительно поклонился:
— Гость в гэр — радость в гэр. Сонин юу байна у?
— А вот... — приняв из рук слуги красный, инкрустированный золотом, саадак с луком и стрелами, Угедей с улыбкой протянул его мальчику. — Владей, Ильяс-багатур! Вот тебе мой подарок.
— Ой... — Ильяс заметно смутился.
— Бери, бери, — с улыбкой подтолкнул его Баурджин. — Помнишь, я тебе пословицу говорил: дают — бери, бьют — беги...
— Благодарю...
Приняв подарок — вот уж, поистине, царский! — смущённый юноша с благодарностью поклонился.
— А теперь — живо на пастбище! — проследив, как слуги сгружают с коней бурдюки, князь хлопнул сына по плечу. — Негоже оставлять табун на малыша Альчиная.
Ильяс улыбнулся:
— Наш Альчинай с чем хочешь справится!
— А если волки? Или, не дай бог, конокрады?
— Пусть! У меня теперь есть, чем их встретить.
Простившись с отцом и гостями, подросток вскочил в седло и, взвив коня на дыбы, погнал его мелкой приёмистой рысью.
— Багатур! — одобрительно прищурился хан. — Совсем уже взрослый. Послушай-ка, князь, знаю я на примете одну молодую девушку...
— Рано ему ещё о девушках думать, Угедей-гуай, — пусть пока с табунами управляться научиться, да в военный поход сходит... как старший.
— Да уж, старший у тебя молодец...
И в этом тоже был весь Угедей, все знали — никогда без подарков не явится.
Они просидели на склоне оврага почти до самого вечера. Баурджин, Гамильдэ-Ичен, гости. Пили вино и брагу... и даже арьку... рассказывали всякие весёлые истории, да громко орали песни. В основном — короткие — «богино дуу», но всё же спели и одну длинную, протяжную — «уртын дуу». Тема во всех песнях была одна — степь, да сопки, сопки да степь. Ну, ещё — пустыня.
Угедей — вот уж, и впрямь, душа-человек — напившись, веселил всех: шутил, рассказывал пошлые истории, а потом, встав на колени, принялся изображать медведя. Рычал — у-у-у, у-у-у... размахивал руками, потом пополз куда-то к самому краю балки, упал на спину в траву да махнул свите рукой:
— Устал, отдохну. Князя позовите... Забыл ему одну историю рассказать. Ну, про ту пьяную меркитку... вы знаете...
Кивнув, Баурджин подошёл, уселся рядом, сложив по-турецки ноги. Остальные гости вместе с Гамильдэ остались у кошмы... Темнело, в синем небе показались первые, ещё блёкло-серебристые, звёзды, и половинка луны закачалась над бескрайним озером Боир-Нор. Холодало. Слуги сноровисто разводили костры.
— У меня ведь есть к тебе дело, Баурджин-нойон, — усаживаясь в траве, тихо, совершенно по трезвому, произнёс Угедей. — Точнее, это даже не моё дело, а поручение отца. Он просил переговорить с тобой... Помнишь Ляоян?
Баурджин молча кивнул — ещё бы, не помнить... А сердце уже занялось, забилось в каком-то знакомом предчувствии...
— Ты тогда хорошо справился с делом, — так же негромко продолжал хан. — И мы... я, Шиги-Кутуку, киданьский мудрец Елюй Чуцай... мы вспомнили о тебе, когда отец, Повелитель, заговорил о Си-Ся. Там неспокойно, ох, не спокойно... Отец не зря не доверял их прежнему правителю, Ань Цюаню. А нынешнему, Цзунь Сяну, доверяет ещё меньше... и, по-моему, правильно делает... Там есть один крупный и богатый город, сразу за пустыней, в долине реки Эдзин-Гол... Тангуты называют его Ицзин-Ай, цзиньцы — Хэйчжунчен или Хочжоу... Елюй Чуцай говорил, что когда-то он назывался Гаочаном. В общем, не в названии суть... Это город на Великом шёлковом пути, в серединных землях тангутского царства Ся. Отец и все мы хотим, чтобы ты, Баурджин-нойон, стал там наместником великого хана!
— Наместником?! — Баурджин облизал враз пересохшие губы.
Угедей улыбнулся:
— Да, наместником. Практически — властелином. Но не обольщайся, в этом городе полно проблем.
— Что ж, — князь зябко повёл плечом, старательно скрывая радость. — Если надо, то...
— Я вижу, ты даже рад, — негромко засмеялся гость. — И это — славно, нет, и впрямь, славно, коли дело тебе в радость — оно и будет спориться куда как лучше, нежели из-под палки! Я прав?

Ну да, в логике третьему сыну Чингисхана нельзя было отказать... как и в проницательности. И ещё — в умении тщательно маскировать свои планы.

— Да, — вдруг усмехнулся гость. — Сейчас мы вернёмся в гэр и напьёмся. А по пути я расскажу тебе о пьяной меркитке — ты запомни и всем повторяй целый вечер, всю ночь. Что б знали — для этого я тебе и звал. А рассказ занимательный, право же, его стоит послушать. В общем, дело было в те времена, когда меркиты ещё не признавали власть Темучина...
Оба вошли в гэр, смеясь, хозяин и почётный гость.
— Ну, Гамильдэ, подвинься! — усаживаясь на кошму, подмигнул побратиму нойон. — Сейчас расскажу тебе одну занятную вещицу. Слышал ли ты когда-нибудь об истории, случившейся с одной пьяной меркиткой?

Глава 2 
Осень 1216 г. Юго-Западная Монголия 
УГОЛЦЗИН-ТОЛОГОЙ 

И вот — гоню коня,
Лечу сквозь мглу ночную... 
Тань Сы-Тун. Пишу, сидя в седле
(перевод Л. Черкасского)

Выл ветер, бросая в лица всадников холодную песчаную пыль, вокруг, насколько хватало глаз, тянулась пустыня — жёлто-коричневые пески, барханы, голо и пусто, лишь кое-где виднелись редкие заросли саксаула и тамариска да безводные русла высохших рек. Шёл пятый день пути, которому пока что не было видно ни конца, ни края.
— Господин! — перекрикивая ветер, обернулся к Баурджину проводник — седой и морщинистый старик, несмотря на свой возраст ещё вполне жилистый и сильный. — Скоро будет хребет, а сразу за ним — урочище, там и заночуем. Прикажи ускорить ход, князь, хорошо бы успеть в урочище к вечеру!
Молча кивнув, нойон махнул рукой и хлестнул коня плетью. Следом за ним ускорились и остальные караванщики. Если б не запряжённые в тяжёлые повозки медлительные волы, можно было бы двигаться куда быстрее, правда, тогда пришлось бы бросить повозки, а так можно было бы поступить лишь в крайнем случае — песчаной бури или внезапного вражеского нападения. Да, конечно, в повозках не имелось ничего особенно ценного для каравана — лишь богатая одежда, золотая и серебряная посуда, парчовые и шёлковые ткани, украшения и прочая дребедень, вполне даже необходимая — ну, не являться же господину наместнику нищим! Население Ицзин-Ай — в основном торговое: купцы, караванщики, обслуга проходящего через город Великого шёлкового пути. Вот пусть и видят: Повелитель Чингисхан — человек не бедный, а его представитель Бао Чжи вовсе не нуждается во взятках. И, кроме того...
— Понимаешь, нойон, ты должен произвести впечатление временщика, причём, такого временщика, которому и этот город, и его жители, и богатства — нужны, как пятая нога собаке, — инструктировал перед самым отъездом Елюй Чуцай, киданьский мудрец, ещё не так давно служивший цзиньцам, но попавший в плен и, волею Чингисхана, ставший одним из мудрейших вельмож нарождавшейся Монгольской империи. Высокий и представительный, с узкой седой бородой и звучным голосом, кидань сильно напоминал князю некоего Елюя Люге — правителя «стального» киданьского царства Ляо, возрождённого к жизни не без помощи самого Баурджина.
— То есть ты в Ицзин-Ай как бы на время, быть может — на очень короткое, но, может — кто знает? — Елюй Чуцай покачал головой. — Ведь нет ничего более постоянного, чем временное. Это прекрасно знают шэныли из Ицзин-Ай.
— Вот как? Там есть и шэныли?
— Есть, есть — как же без мудрецов и чиновников? Они не должны видеть в тебе нечто незыблемое, постоянное... должны действовать свободно, даже, может быть, на первых порах, не особенно с тобой считаясь.
— Как это — «не считаясь»? — нехорошо прищурился князь. — Я наместник, или собачий хвост?
— Вот-вот! — мудрец улыбнулся. — Так ты и должен рассуждать, как рассуждал бы на твоём месте любой вельможа. Да, городские чиновники должны испытывать перед тобой трепет... который вовсе не помешал б им втихаря обтяпывать свои делишки — мздоимствовать, покровительствовать разбойникам, воровать из казны... Ну, что тебе об этом рассказывать, ты ведь не так давно вернулся из Ляояна, сам должен всё хорошо понимать.
— Да понимаю, — махнул рукой Баурджин.
Елюй Чуцай погладил бороду и потянулся к кувшину:
— Ты не сиди, как истукан, князь! Давай-ка выпьем немного.
— Выпьем? — нойон удивлённо вскинул брови. — Вот уж не ожидал даже услышать такого слова от ближайшего советника Великого хана!
— Я сказал — «выпьем», а не «напьёмся», — внезапно расхохотался мудрец. — В этом большая разница. Вино — прекрасно, если сближает.
— И если знать меру, так?
— Нет, не так, князь, — кидань прищурился. — Не надо себя ограничивать в мелочах, нужно понимать лишь одно: вино — для людей, а не люди для вина.
— Ну, — не удержался от улыбки нойон. — Так про любую вещь можно сказать, и почти про любой дело.
— Да, — Елюй Чуцай важно кивнул. — И в этом — мудрость. Пей, пей, Баурджин-нойон, не думаю, чтоб это прекрасное вино смогло сказаться на умственных способностях такого человека, как ты!
Баурджин усмехнулся:
— Ты поставил три кружки, мудрец! Для кого третья?
— Сейчас придёт Шиги-Кутуку, он у Повелителя. Знаешь, мы хотим видеть Каракорум великим и прекрасным городом... — кидань на миг помрачнел. — Пока же это лишь сборище глинобитных хижин. Ничего, дайте срок!
— А этот дворец, в котором мы сейчас сидим, вовсе не так уж плох, — вскользь заметил нойон. — Цзиньцы строили?
— Проект архитектора Ба Иня, — кивнув, пояснил мудрец.
— Постой-ка! Не тот ли это Ба Инь, из Ляояна, приятель поэта Юань Чэ?
— Да, архитектор Ба Инь как раз оттуда. Недавно уехал. Хороший, приятный в общении человек... и неплохой знаток своего дела.
— Но... — Баурджин задумался. — Ба Инь, насколько я знаю, скульптор. Ну да, скульптор — такую улитку мне изваял в Ляояне, я так и корчму назвал — «Бронзовая улитка»...
— Он и скульптор и архитектор, — подтвердив, Елюй Чуцай прислушался. — Ага... Похоже, кто-то идёт. Наверняка — Шиги-Кутуку. А ну-ка...
Он едва успел наполнить кружку, как в комнату без стука вошёл Шиги-Кутуку — то ли татарин, то ли меркит, моложавый, подтянутый, скромный — один из умнейших советников Чингисхана и верховный судья.
Вошёл, улыбнулся:
— Рад видеть тебя, Баурджин-нойон. Сонин юу байна у? Какие новости?
— Новости у вас во дворце, — с ответной улыбкой князь потеребил свою щегольскую бородку. — Как город — будет цвести?
— Обязательно! — Шиги-Кутуку присел к столику и взял в руки кружку с вином. — За это и выпьем. Умм... Прекрасное вино... Однако, не стоит расслабляться, поговорим о деле. Мудрейший Елюй Чуцай, верно, уже успел рассказать тебе о задании, князь? Я лишь кое-что дополню. — Советник хана посмотрел Баурджину прямо в глаза. — Дело очень сложное, очень. Понимаешь, Ицзин-Ай — по сути, ключ от Великого шёлкового пути, точнее, один из ключей. И этот ключ должен быть монгольским! Шёлковый путь — это не только благоденствие, и торговая выгода. Больше того, это возможность обмена учёными идеями, новостями, это нить, связывающая весь наш мир с мирами Последнего Моря. Мы должны владеть этой нитью, и ты, князь, должен сделать для этого всё.
— Ицзин-Ай, кажется, тангутский город, — как бы между прочим напомнил Баурджин. — И как отнесётся к моему появлению князь тангутов Цзунь Сян?
— Цзунь Сян ненадёжен, — негромко произнёс Шиги-Кутуку. — Сегодня он дружит с нами, завтра — с сунцами. В зависимости от того, кто сильней. Сейчас сила у нас, но... это пока лишь военная сила, а государство сильно вовсе не войском. Точнее — не только войском. Хозяйство — ремесло, торговля, людская жизнь — вот что главное! Великий Чингисхан хорошо понимает это... Для того и строиться Каракорум, хотя многие, как ты, верно, знаешь, против. Увы, увы... — советник скорбно покачал головой. — Монголы не знают, что делать с городами — они их грабят, разрушают и жгут, как поступили с Юч-жоу и со многими цзиньскими городами, впрочем — и не только с цзиньскими. Не разрушать, а сохранять их было нужно! Сохранять под нашей рукой. Увы, многие наши военачальники, не говоря уже о простых воинах — сальджиутах, меркитах, монголах — не понимают ценности городов, для них это просто скопление высоких домов, которые нужно разграбить. Даже у старших сыновей Повелителя — Джучи и Чагатая — нет понимания.
— А Угедей? — вскинул глаза Баурджин.
— Угедей? — мудрецы переглянулись.
— Да, Угедей, — усмехнулся князь. — Смею вас заверить — это умнейший и способнейший к пониманию человек, и вовсе не такой уж пьяница, как про него говорят.
— Да, — согласно кивнул Елюй Чуцай. — Повелитель иногда поручает ему самые щекотливые дела. Может быть, порекомендовать Угедея в качестве официального наследника? Тем более, это не противоречит традиции — Угедей ведь третий сын.
— Хочу кое-что тебе посоветовать, Баурджин-нойон, — негромко произнёс Шиги-Кутуку, — На первое время не бери с собой семью, иначе будешь зависим. Одно дело, когда угрожают тебе самому, угрозы же домочадцам — совсем другое.
Князь лишь пожал плечами — ну, это само собой, понятно.
Они проговорили ещё долго, о конкретных делах в Ицзин-Ай и о городах вообще, выпили кувшинчик вина и простились, вполне довольные друг другом. Баурджин уже вскочил в седло, собираясь податься в родные кочевья — отдать распоряжения да проститься с семьёй, когда один из нукеров Чингисхана, осадив рядом коня, почтительно наклонил голову:
— Повелитель желает видеть тебя, Баурджин-нойон.
Ну, вот, наконец-то. А то уже можно было подумать, что верховный хан не снизойдёт нынче до разговора, полностью доверив беседу своим мудрецам. Ан, нет — снизошёл. Не доверял до конца никому — вот как.

Повелитель принял нойона в гэре, покрытом золотистой парчой. Он сидел на кошме — желтолицый, с рыжеватой бородкой, слегка тронутой сединой, одетый в длинный — голубой с белым — халат, подпоясанный жёлтым поясом. В гэре было жарко и соболья шапка верховного хана лежала на кошме рядом.
— О, могущественный из ханов... — поклонясь, начал было Баурджин, но Чингисхан махнул ему рукой. — Садись, чего уж... Выпить не предлагаю — сам знаешь, борюсь, как могу, с этим злом, увы, пока результаты не радуют. Мои советники объяснили тебе суть твоего нового задания?
— Да, повелитель.
— И я вот тоже хочу сказать пару слов... — Чингисхан задумчиво покачал головою. — Город... Я посылаю тебя в город... Ты — наш, кочевник, но вместе с тем знаешь и понимаешь городскую жизнь, что недоступно многим. Именно поэтому я выбрал тебя, Баурджин. Наместник великого хана — по-моему, неплохой титул, а?
— Да, неплохой, — согласился нойон. — Только весьма небезопасный.
Чингисхан усмехнулся:
— Если б не знал тебя почти двадцать лет, подумал бы, что ты трусишь.
— О, великий хан, я...
— Молчи, молчи, я полностью уверен в твоей храбрости... как и в уме. Сделай так, чтоб этот город, Ицзин-Ай, чтоб вся страна тангутов стала преданнейшей и спокойной. Сделай! Иначе мне придётся превратить её в пустыню, — в тигриных глазах хана сверкнула молния.
— Не придётся! — приложив руку к сердцу, тут же ответствовал Баурджин. — Я сделаю для этого всё, можешь мне верить.
— Хочу верить! — благостно кивнул Чингисхан. — Закончим с тангутами и цзинцами, настанет время каракитаев — Баласагун, Кашгар, Турфан... Я не собираюсь разрушать эти города, если у тебя получится с Ицзин-Ай. Ну, а если не получится... — повелитель вздохнул. — Я обрушу на непокорных непобедимые тумены Джэбэ и Мухули. И тогда земля напитается кровью!

И тогда земля напитается кровью, — мысленно повторил Баурджин, направляя коня к высохшему руслу реки. Нагнувшись, присмотрелся... Выпрямился. Позвал проводника:
— Эй, Айджон, тут сухие деревья.
— Да, господин. Их принесла река.
— Так, может, есть смысл захватить их с собой?
Старик улыбнулся:
— Не стоит, мой господин. Перевал уже близко — а там мы найдём топливо для костров. Прошу поторопить всех — скоро стемнеет, а ночевать в пустыне — не такое уж приятное дело.
Князь посмотрел на проводника с невесёлой усмешкой:
— Поторопить? Как ты поторопишь волов? Погонщик и так уже истрепали все плети. Кстати, там, за перевалом, есть дорога?
— Есть, господин, — тут же кивнул Айджон. — Не сказать, что дорога, но широкая тропа, вполне удобная для повозок. Идёт мимо урочища в пустыню.
— А что там, за пустыней?
— Великий шёлковый путь, господин.
— Поня-а-атно...
Определившись по солнцу, Баурджин прикинул стороны света, дабы потом, на привале, изобразить на чертеже всё — составить миникарту, кроки окружающей местности, чтобы потом, в дальнейшем, построить дорогу из Каракорума в Ицзин-Ай. Настоящую хорошую дорогу, вымощенную камнями и кирпичными плитами, широкую — чтоб свободно могла разъехаться пара повозок — с ямскими станциями и конюшнями заводных лошадей. Именно такие дороги и могут связать воедино империю, ибо огромные расстояния — суть преграда для власти. Нужна связь, нужна возможность быстрого подхода войск — иначе как управлять? Никак...
Немного задержавшись, князь посмотрел, как последняя повозка медленно переваливается колёсами по пересохшему руслу. Потом перевёл взгляд вперёд, где у туманной дымке сливающихся с землёю небес угрюмо маячил хребет, чем-то напоминавший Баурджину трёх поставленных рядом матрёшек — одну другой меньше. Ну, да, он ведь так и называется — Гурбун-сой-хан — «Три прекрасных». А за ним — отсюда не видно — урочище Уголдзин-Тологой. Там овраги, перелески, вода... А значит — и люди. Не то, что здесь, в пустыне — противно скрипящий на зубах коричневатый, солончаки, да мелкая серая пыль. Слава Христу, хоть не жарко сейчас, ещё бы — осень.

Они достигли хребта к вечеру, когда синие сумерки уже вползали в пустыню медленно и неотвратимо. Солнце ещё не село, но уже висело низко-низко, касаясь оранжевым краем песков.
Проскакав вперёд, князь обернулся и ободряюще крикнул:
— Вперёд! Там, за перевалом, урочище. Там мы найдём огонь, воду и пищу. Не вяленое на солнце мясо и солёный сыр, а дичь! Подстрелим косуль, куропаток, зайцев, устроим себе пир и лишь через день, отдохнув, двинемся дальше!
— Слава наместнику! — услыхав про отдых, радостно завопили все караванщики, от вечно хмурого начальника охраны Керачу-джэвэ до самого последнего мальчишки-погонщика.
— Слава великому князю!
Баурджин с усмешкою приосанился — эко, как величают — «великий князь», не хухры-мухры!
Вот и перевал, и резкий — прямо в лицо — ветер, такой сильный порыв, что едва не свалил коней! И камни. Огромные чёрные камни в окружении красно-фиолетовых скал. В скалах гудел ветер, и багровое закатное солнце сверкало меж ними, словно бы зажатое в чьих-то огромных ладонях.
Взобравшись на перевал, Баурджин оглянулся назад и поспешно пустил корня вниз — настолько невыносим стал поднявшийся ветер. Как бы не было ночью песчаной бури... Впрочем, если и будет — то позади, либо — далеко впереди, за урочищем.
Внизу, в долине, быстро темнело и чёрная тень хребта, протянувшаяся почти до самых оврагов, быстро поглощалась тьмой наступающей ночи.
— Теперь успеем? — пустив коня приёмистой рысью, нойон нагнал проводника.
— Успеем, господин, — довольный, обернулся тот...
И вдруг застыл... Дёрнулся. И медленно повалился с коня.
Стрела! В спине старого проводника Айджона торчала длинная чёрная стрела.
Впрочем, Баурджин её не разглядывал — не до того было. Быстро — оп! — пригнулся к гриве, бросая коня вскачь, к чёрным камня. Лишь чувствовал, как просвистели над головой стрелы. Укрывшись за камнями, позвал:
— Керачу!
— Сам вижу, — пустив коня в галоп, начальник стражи вмиг оказался рядом с нойоном. — Моя вина...
— Будешь наказан, — жёстко отозвался Баурджин. — Кто эти злыдни? Пришлые разбойники или какое-нибудь местное племя?
— Не знаю, князь. Старик-проводник утверждал, что здесь вполне безопасно.
Нойон скривился:
— Ага, безопасно... Как бы не так! Ты должен был выслать людей вперёд.
— Я и послал...
— И где ж твои люди? Так...
Баурджин быстро оценивал обстановку. Стрелы пускали откуда-то из перелеска... а он велик, этот перелесок, есть где укрыться. Спрятаться, устроить засаду... Да и темновато — не очень-то по лесам погоняешься, чёрт знает, за кем. Значит, остаётся что? Правильно — выманить врага на оперативный простор, спровоцировав его на активные действия. Чтоб не только стрелы пускал, но и сам, супостат, показался. А тут его и...
— Вели всем воинам укрыться за скалами, — решительно приказал князь. — Так, чтоб до поры до времени их не было видно со стороны леса. Оставь только нескольких, самых смелых — с десяток — пусть сопровождают повозки. Пусть они сначала немного спустятся вниз, потом остановятся, развернуться... Не надо спешить.
— Понял тебя, князь, — с готовностью кивнув, Керачу-джэвэ поворотил коня и помчался обратно к скалам. Вслед ему просвистели стрелы.
Баурджин всмотрелся вперёд — несчастный старик пронзённый неведомо чьей, стрелою, лежал в пожухлой траве, а пегая лошадь его бегала вокруг и беспокойно ржала. Там, в урочище — темно, а здесь, на перевале... перевал освещён солнцем. Что и говорить — удачное местечко для засады, впрочем, не столько местечко, сколько — время. Жаль старика. Он так торопился успеть преодолеть перевал до наступления ночи. Успел...
Князь оглянулся, увидев, как, освещённые широкой дорожкой оранжевого солнца, неспешно катят вниз, с перевала, повозки. Вот к ним подлетел всадник... Повозки остановились... принялись медленно разворачиваться. Слышно было, как ругаются погонщики...
Прекрасный момент для нападения. На месте разбойников Баурджин больше бы и не ждал — чего ждать-то? Убедились, что воинов почти нет, так теперь и налететь с лихим посвистом!
Ага!
Нойон прислушался и улыбнулся: ну, вот он, посвисит!
— Хумма-а-а! Хумма-а-а-а!
Со свистом, с верещаньем и кличем, вылетели из лесу чёрные всадники верхом на вороных конях, пуская на ходу стрелы.
— Хум-ма-а! Хумм-а-а!
Вращая над головами саблями, бросились к беззащитным возам... Вот всего сотня шагов осталась... полсотни... двадцать...
Пора!
— Хэ-гей! Хур-ра! Хур-ра!
Выхватив из ножен тяжёлую саблю, Баурджин бросил коня во всю прыть, чувствуя, как со всех сторон несутся из засады воины Керачу-джэвэ.
— Хур-ра! Хур-ра!
Услыхав клич, разбойники принялись озираться, видать, поняли, что их заманили в ловушку, выставив для приманки возы. Поняли — да поздно!
Столкнувшись с лиходеями одним из первых, Баурджин скрестил саблю сразу с двумя. Послышался звон, скрежет, дикие вопли...
Оп! Удар! Звон! Искры... И перекошенное злобой лицо. И пахнет от вражин какой-то падалью. Ну и запах... Удар!
Один из соперников — тот, что слева — оказался совсем никудышным бойцом, и, быстро потеряв выбитую ловким ударом нойона саблю, поспешно пустился в бегство. Трус! Зато другой... другой стоял насмерть! Рычал, как дикий зверь, бился, словно этот бой был его в жизни последним!
Удар! Удар! Удар!
И искры... и скрежет... и злоба в глазах, и перекошенные уста, изрыгающие проклятия. Чего ж ты так злишься-то, парень? Ведь не на вас напали!
Удар! Удар! Удар!
Отбив... Отбив... Отводка...
А не пора ли и самому перейти в атаку?! Да, пожалуй, пора!
Удар! Не простой, с оттяжкой, и не в панцирь — крепкий полированный панцирь из толстой шкуры быка, такой не пробьёшь даже саблей... Нет, не в панцирь... А во вражий клинок! Бамм!!! И — по инерции — влево... И — резко — вниз... Прямо в руку! Пусть пока левая — зато какой удар! До кости! Потекла, потекла кровушка... теперь главное, не давать вражине покоя.
Удар! Срежет! И злобная ругань. А вот тебе ещё! На! На! На!
Вражина слабел прямо на глазах, а Баурджин не замыкался только на нём одном, вовсе нет, следил и за всем ходом схватки время от времени бросая вокруг быстрые цепкие взгляды. Похоже, победа была за своими. Да не похоже, а так и есть!
— Хур-ра! Хур-ра!
Баммп!
Ох ты! Вражина из последних сил нанёс удар — как он думал, смертельный. Однако, вовремя среагировав на выпад, Баурджин отклонился в седле и, пустив саблю вдоль вражеского клинка, поразил разбойника в шею!
Лиходей захрипел, выпустив из руки оружие, и тяжело привалился к гриве. И чёрная кровь потекла по шее коня широкой пульсирующей лентой... Готов. А что же с остальными?
А остальные разбойники, преследуемые превосходящими силами караванщиков, со всех ног улепётывали к лесу. Впрочем, нет, исправляя допущенную ошибку, Керачу-джэвэ сделал всё, чтобы их туда не пустить — выслал два десятка воинов, и те перерезали лиходеям путь. Да и не так их было много, лиходеев, всего-то оставалось, наверное, меньше десяти человек, остальные либо сдались в плен, либо уже покинули сей бренный мир.
Не убирая сабли в ножны. Баурджин пустил коня вскачь, быстро нагоняя воинов.
— Хур-ра! Хур-ра! — кричали те на скаку, и сердце нойона радовалось, слыша победный клич.
А гнусные лиходеи, в страхе оглядываясь, неслись к урочищу, нещадно погоняя коней. Успеют? Вряд ли...
Хотя нет... Вот один, самый шустрый, вырвался-таки... Уйдёт! Ах, уйдёт! Рванув из за спины лук, Баурджин наложил стрелу, прицелился, насколько это вообще возможно было сделать в быстро наступавшей тьме.
С воем дёрнулась тетива... Мимо! Чёрт побери! Однако... Однако и вражины впереди не было! Он свернул, свернул, заворотил на скаку коня... Почему? Зачем? Ведь путь в урочище был свободен! Хотя, конечно, если б лиходей не повернул столь резко, так непременно получил бы между лопаток стрелу. Впрочем, он и так, кажется, её не избёг. Нет, на этот раз выстрелил не нойон, а Керачу-джэвэ. Удачно.
Баурджин с усмешкой убрал в ножны саблю.
— Господин! — подскочив, доложил один из молодых воинов. — Там, в лесу, разбойничье логово. Мы взяли пленных.
— Пленных? — вскинул голову князь. — А ну, давай их сюда, взглянем.
Пленников оказалось четверо — все довольно молодые люди, одетые разве что не в рубища — такое впечатление, что разбойничья жизнь не была для них вольготной и не приносила особых доходов.
Не говоря ни слова, Баурджин окинул лиходеев презрительным взглядом и, повернувшись к своим, подозвал начальника караванной стражи:
— Вижу, вы уже успели разложить костры.
— Готовимся к ночлегу, господин наместник. Я уже распорядился выставить усиленные посты.
Князь спрятал усмешку — раньше нужно было шевелиться, глядишь, не потёрли бы проводника.
— А что с этими? — Керачу-джэвэ кивнул на пленных, освещаемых горящими факелами стражи и жёлтой тощей луной.
— С этими? — Баурджин ненадолго задумался. — А нет ли в лесу, поблизости, какого-нибудь развесистого дерева, дуба или граба?
— Есть! — улыбнулся начальник стражи. — Даже несколько, как раз на той полянке, что мы выбрали для ночлега.
— Ну, раз есть, — нойон мрачно качнул головой. — Так повесьте на них четыре петли.
— Господин, вы хотите...
— Делайте пока, что вам говорят, — холодно оборвал князь. — И приведите туда пленных.
— Слушаюсь!
Начальник стражи поспешно ретировался, и громкий голос его загремел на поляне. Баурджин спешился и, передав коня подбежавшим слугам, неспешно побрёл по краю горного кряжа, за которым — вот, почти сразу же — начинался лес. Тонкая полоска луны уныло повисла в небе, окружённая маленькими цветочками звёзд. Рядом, в лесу, гулко куковала кукушка, а где-то далеко за перевалом слышался волчий вой. Ветер стих с наступлением ночи, и Баурджин, неспешно шагая к поляне, наслаждался внезапно наступившим спокойствием. В лесу пахло сосновой смолой, хвоею и можжевельником, а ещё — почему-то — сеном. Да, верно, им выложили днище повозок...
— Пища готова, мой господин! — завидев нойона, подскочил один из слуг — юркий расторопный малый из какого-то захудалого кераитского рода. Оставить его при себе? Парень, кажется, довольно смышлён. Ладно, посмотрим.
Баурджин уселся у костра на тут же подставленный походный стул и недовольно поморщился:
— Что там ещё за вопли?
— Пленные кричат, господин наместник, — почтительно доложил какой-то молодой воин. — Видать, не очень-то хотят, чтоб их повесили.
Нойон усмехнулся — ну ещё бы, хотели. Встав, махнул рукой слугам, чтоб не шибко суетились, и направился к дубу, освещённому дрожащим пламенем факелов.
— Господин, господин! — увидав его, запричитали разбойники. — Пощади нас, пощади!
Молодые парни, совсем ещё дети... Нет, вот один — пожилой, точнее, средних лет. Кряжистый, сильный, матёрый с кудлатой, словно пакля, бородой. Ишь как глазищами зыркает — такой не запросит пощады, скорей, примет смерть.
Баурджин замедлил шаг, усмехнулся.
— А, лиходеи! Что верещите? — эти слова он произнёс по-тангутски, благо выучил сей язык ещё лет шесть назад, когда появился в Ляояне под видом беженца из Си-Ся. Си-Ся — или Си-Ся-го — «Западное государство Ся» — так именовалось царство тангутов, когда-то могущественное, а ныне существующее лишь волею Чингисхана.
— Молим о прощении, великий хан!
— Простить что ли вас за вашу наглость? — прищурился князь. — Ну, тогда расскажите что-нибудь о своей шайке, позабавьте меня.
— Молчать, молчать, щенки, — буркнул матёрый. — Помните о ваших матерях.
— Повесьте его, — быстро приказал нойон, и люди Керачу-джэвэ тут же вздёрнули лиходея на крепком суку, где уже, дожидаючись, болтались четыре петли, одна из которых — крайняя — уже оказалась занятой. Баурджин неоднократно сталкивался с разного рода разбойным людом и хорошо изучил его типажи — с таким вот, как это кряжистый, церемониться никак не следовало и уж тем более играть в какое-то там благородство. А вот с этими, с разбойным, трясущимся от страха, молодняком — можно и поиграть. Именно, что поиграть.
— Красиво висит! — Баурджин заценил болтавшегося на верёвке висельника опытным взглядом эстета, а затем задумчиво посмотрел на пленных. — Но — слишком уж одиноко.
— Вот этого, — он показал пальцем на одного из парней, толстенького и пухлощёкого, — нужно будет повесить ближе к стволу, а этих двоих недомерков — посередине. Получится очень красиво и вполне в русле традиции: сила и слабость, мускулистость и худоба, чёрное и белое, Инь и Ян.
Баурджин замолчал, устремив взгляд в небо, словно бы желал спросить что-то у звёзд.
— Так, значит, вешать и этих? — озабоченно переспросил далёкий от эстетства Керачу-джэвэ.
— Этих? — князь взглянул на молодых лиходеев так, словно бы увидел их в первый раз. — А, разбойнички. Совсем про вас забыл. Вы, кажется, обещали что-то рассказать? Нет-нет, только не все разом, по очереди. Начнём... ну, хотя б, с тебя! — палец нойона указал на одного из «недомерков», на вид лет пятнадцати, вряд ли больше — смуглого, худого с густой всклокоченной шевелюрой непонятно какого цвета. — Ты кто?
— Меня зовут Кижи-Чинай, господин... И я даже знаю, что такое Инь и Ян!
— Ох ты. Христородица! — язвительно сплюнул князь. — Ну, надо же, какие образованные лиходеи пошли... Эй, Керачу-джэвэ! Вели-ка принести мне стул, вина и немного какой-нибудь дичи. Ну, давай, начинай, парень!
— Осмелюсь сказать, господин, — юный разбойник поклонился, насколько позволяли стягивающие руки и ноги путы. — Я буду говорить за всех нас троих.
— Да что ты? Это уж как я решу!
— Потому что, господин, они ведь деревенские и не могут двух слов связать.
— Зато лиходейничать могут! — Баурджин, наконец, уселся на принесённый стул и, хлебнув из кубка вина, блаженно зажмурился. — Ну, прямо в сказку попал! Ты, продолжай, продолжай парень. Только вот что — пока я ничего путного от тебя не услышал. Все какие-то прелюдии, да слова за других. За себя говори, понял?!
— Да... — разбойник облизал потрескавшиеся от ветра губы. — Я — Кижи-Чинай, господин, и всегда жил в городе, но вот, вынужден был уйти, и связался с этими, — он кивнул на остальных. — Мы долго странствовали, а потом... потом оказались в шайке.
— Невинные овечки! — Баурджин с аппетитом впился в жареную на вертеле куропатку. — Уммм! Ну, говори, говори.
— Нас заставили, клянусь Буддой, заставили.
— Что? — князь чуть не подавился. — Да ты у нас буддист, оказывается? Надо же! А как же с непротивлением злу насилием? Джавахарлал Неру что говорил, а?
— Н-не знаю, господин, — малолетний разбойник смотрел на нойона с откровенным страхом. Даже задрожал.
— Но-но, — прикрикнул на него князь. — Ты мне ещё тут описайся или в штаны наложи! Наберут же в разбойники молокососов. И давно вы в шайке? Ну, давай, давай, родной, пой песни, словно немецкий шпик в СМЕРШе, что я тебя тут расспрашиваю?
— А... а песен я мало знаю, господин...
— О, господи... Да будешь ты, наконец, рассказывать?!
Если верить парням, так они и в самом деле попали в шайку случайно, что, конечно, ничуть не умаляло их вины. Причём, случайность эта касалось лишь двух — деревенских, а что же касаемо самого рассказчика, Кижи-Чиная, то этот паренёк, судя по всему, был тот ещё фрукт — то ли базарный плут, то ли карманник, то ли ещё какой городской мошенник, едва не попавшийся в руки правосудию — почему и бежал. О шайке он, правда, рассказывал довольно толково и в подробностях — только вот информация эта оказалась пустой и ненужной, ну, кому сейчас интересовал и погибший главарь и все планы его разгромленной шайки? Зачем Баурджин это всё слушал? Не только от нечего делать, отнюдь. Имелись у него на этот счёт свои — пока ещё довольно смутные — планы.
— Теперь вот что, — доев куропатку, нойон бросил кости наземь, поймав голодные взгляды пленников. — Об урочище мне расскажи, как его... забыл...
— Уголцзин-Тологой, — тихо отозвался Кижи-Чинай и посмотрел на князя с ещё большим страхом. — Очень нехорошее, злое место. Заколдованное! Кто туда попадёт — погибнет!
— Хо! — подставляя слуге опустевший бокал, покачал головой Баурджин. — И много уже погибло?
— Много... — юный разбойник вздохнул. — Даже те из наших, кто случайно забредал в большой овраг, так больше и не возвращались.
— Угу, — князь хохотнул и сделал длинный тягучий глоток. — А что же они туда побрели, в урочище, коли оно заколдованное? Только не говори, что научного интереса ради.
— Интерес у них был... — округлив глаза, еле слышно прошептал юноша. — Там, на дне оврага, говорят, спрятано большое богатство.
— Прямо так на дне и лежит?
— Нет, господин, не на дне — в старом дацане!
— Ха! — Баурджин встрепенулся. — Вот утром и покажешь нам этот дацан.
— Не могу, господин! — Кижи-Чинай задрожал. — Не могу!
— Почему это ты не можешь?
— Потому что этот дацан... Он — то есть, то его нет.
— Что?! — Баурджин выронил из рук бокал с недопитым вином. — Что ты сказал, парень?!
Кижи-Чинай пытался что-то объяснить, сам не понимая — что. Нойон не слушал... Мысли, воспоминания нахлынули вдруг на Баурджина с такой неожиданной силой, какой он давно уже не ощущал.
Мерцающий дацан в урочище Оргон-Чуулсу... Он находился вне времени — к такому выводу пришёл нойон — и лишь иногда выпадал в ту или иную эпоху — и тогда возможен был переход. Ещё лет пятнадцать назад, спасаясь от натиска врагов, Баурджину-Дубову удалось оказаться в 1939 году, в то самое лето, когда он — второй номер пулемётного расчёта 149-го стрелкового полка — лихо дрался с самураями на Халкин-Голе. Он тогда искал Джэгэль-Эхэ, будущую свою супругу. Нашёл, и заодно спас от смерти себя самого — молодого. Вынес, доставил в госпиталь... И вместе с Джэгэль-Эхэ поспешил обратно в урочище. А в следующий раз прихоть судьбы вкупе с собственной волей забросили князя в расположение особого отдела кавполка — нужно было выручить своих, того же Гамильдэ-Ичена тогда совсем ещё юного. Еле ушли тогда, ну, да ничего, Господь миловал. И вот, с той поры минуло уже лет пятнадцать по здешнему счёту — и больше никаких временных сдвигов! Нет, с урочищем Оргон-Чуулсу ничего не случилось, оно по-прежнему находилось на своём месте, недалеко от реки Халкин-Гол, почти совсем рядом с Баурджиновым кочевьем. Только вот... Только вот старый дацан там больше не появлялся, и вообще ничего не происходило. Закрылась дверца! — как с некоторым оттенком грусти пояснил сам себе Дубов. Ну и чёрт с ней! В конце концов, там, в СССР, любимая жена его, Татьяна, умерла в конце шестидесятых, дети выросли и разъехались — и что прикажете делать? Доживать век пожилым бобылём хоть бы и в звании генерала? Нет, уж коли судьба подарила Дубову такой шанс — прожить жизнь снова, только в другом времени и месте — нужно было этот шанс использовать! Да так, чтоб, как написано в знаменитом романе — не было мучительно стыдно...
И Баурджину не было стыдно за свою жизнь. По крайней мере — пока.

— Вот что, парень, — подумав, решительно заявил князь. — Завтра с восходом проведёшь меня в урочище.
— Нет!!! — воскликнул юный разбойник, от ужаса округлив глаза. — Лучше повесьте меня во-он на том суку!
Баурджин усмехнулся:
— А что ты так боишься?
— Там живут злые демоны! — дрожа, испуганно промолвил Кижи-Чинай.
— Надо же — демоны! Ты сам-то их видел?
— Сам — нет, но об этом все знают.
— Все — это кто?
— Ну-у... — парень замялся. — Многие из нашей шайки... Атаман — так вообще там чуть не погиб! И ещё двое наших... Они как-то решили, что атаман прячет там сокровища, решили посмотреть, и... Никто их больше не видел!
— Так, значит, отыскали-таки сокровища да деру! — решительно заявил нойон. — В общем, завтра пойдём. И твоего согласия я не спрашиваю — поверь, оно мне ненужно.
— Но я... — Кижи-Чинай всё же пытался протестовать, но Баурджин умело пресёк все попытки:
— Ты знаешь, сколько времени можно сдирать с живого человека кожу? И как это больно?
Кижи-Чинай ничего не ответил, лишь поник головой. Понял, наконец, что спорить с этим важным господином — себе дороже. Уж лучше урочище — чем мучительная гибель.
— Ну вот. Рад, что мы договорились! — князь с улыбкой потрепал юношу по плечу. — В конец концов, получается, что ты у нас вроде как, гость. А в гостях — воля не своя!

Утро выдалось холодным, промозглым, с серым придавленным к земле небом и еле видим солнцем, медленно поднимавшимся в облаках рассыпавшимся яичным желтком. Над урочищем клубился густой туман, настолько густой, что, если вытянуть руку, не видно было и пальцев.
— Может, не пойдём? — с надеждой обернулся Кижи-Чинай. — Что мы там сейчас увидим?
— Пойдём, — хохотнул князь. — Что-нибудь да увидим, а если и не разглядим — так пощупаем!
Пленник понурил голову — не очень-то ему хотелось сейчас щупать демонов. Да и не только ему — воины Керачу-джэвэ, судя по их виду, тоже не горели особым желанием спускаться в овраг, клубящийся жёлто-серым туманом.
— Вот... — кивая на густой кустарник, остановился Кижи-Чинай. — Тут оно и начинается, урочище Уголцзин-Тологой.
— Ну, идём!
Нойон решительно шагнул в кусты первым, развёл ветки руками... Внизу, в овраге, истошно завыл волк!
— Ой!
Пленник и стражники резко отпрянули, словно и в самом деле услыхали рёв демона! Хорошо ещё, не побежали назад. Попробовали бы побежать!
— Спускаемся! — обернувшись, махнул рукой Баурджин.
И пошёл у устью оврага по узкой еле заметной тропке. Ага... Тропинка всё-таки была, пусть уже и заросшая, давно нехоженная. Но была, была всё-таки. А значит, в урочище кто-то наведывался! Интересно, кто? Демоны?
Баурджину-то было легко — воспитанный в духе исторического материализма и диалектики, он, естественно, ни в каких демонов не верил вообще, и вот в этих — что якобы жили в урочище — в частности. Брехня! Бабушкины сказки или, как выразился бы Владимир Ильич Ленин — «поповская антинаучная чушь»!
Туман становился всё гуще, и в его плотном кисельном мареве слышались какие-то непонятные звуки. Вот что-то стукнуло. Вот — зазвенело. А вот кто-то гулко захохотал, казалось, прямо над самым ухом!
Несчастный Кижи-Чинай аж присел от страха.
— Может, не пойдём дальше? — нагнав князя, негромко произнёс Керачу-джэвэ. Видать, этот старый вояка уже пожалел, что вызвался лично сопровождать князя. — Что тут смотреть-то? Туман один, как бы не заплутать.
— А ты не каркай. Керачу-гуай, — с усмешкой обернулся нойон. — Не заплутаем. И вообще — не думаю, чтоб здесь кто-то был. Вот — «что-то» — это другое дело!
— Но ведь... Кто-то смеялся! Вот опять!!!
— Выпь, — прислушавшись, Баурджин засмеялся. — Кому тут ещё быть-то? Видать, там, дальше — болотце.
Кижи-Чинай вдруг резко рванулся в сторону, и исчез бы в тумане, если б не железная рука начальника стражи, ухватившая пленника за связывающую руки верёвку:
— Куда?!
— А что ты его держишь, Керачу-гуай? — пожал плечами князь. — Пусть бежит...
Прямо в лапы демонам! Они его там ждут не дождутся. Беги, беги, Кижи-Чинай, что ж ты встал?
Разбойник неожиданно бухнулся на колени и разрыдался:
— Господи-и-ин, господи-и-и-н, — заканючил он. — Пожалуйста, не гоните меня! Не отдавайте демонам!
— Куда ж ты тогда бежал, дурень? А ну, вставай, хватит реветь!
Наклонившись, Баурджин отвесил пленнику пару звонких пощёчин:
— Ну, успокоился?
— Угу...
— Тогда идём. Как учит товарищ Сталин — нет таких крепостей, которых не смогли бы взять большевики!
Князь прошёл вперёд, немного подумал и, обернувшись, добавил:
— Правда, не уверен, может, это и Иосиф Виссарионович сказал, может, другой кто. Но установка верная! Так что, вперёд, товарищи, с песней!
— Я... я песни не умею петь... — жалобно проскрипел Кижи-Чинай.
— А никто тебя и не просит. Пошутил я, давай, шагай! Тоже мне, Робертино Лоретти.
Туман постепенно редел, и порывы поднявшегося ветра уносили его клочьями, заодно с низкими облаками. Вот уже и показался кусочек голубого неба, вот ещё один, вот блеснуло солнышко...
— Ну? Где ж твой дацан? — внимательно осматриваясь вокруг, спросил Баурджин. — Не видать что-то никакого дацана. Слушай, а ты не наврал часом?
— Нет! Нет! Клянусь Буддой, нет! — запричитал пленник. — Был дацан, был... Я сам его видел, правда, сверху, в солнечный день.
По всему чувствовалось, что парень не врёт — слишком уж испуганный и жалкий был у него вид, совсем не вяжущийся с враньём, да и зачем ему было врать-то? Убежать? Ну, рванулся было вначале, сдуру, зато потом никаких попыток не делал.
Они прошли весь овраг вдоль и поперёк — и ничего интересного не обнаружили. Ладно дацан, чёрт с ним, но... Но Баурджин всё же надеялся... не то, чтобы на что-то конкретное, но... Скажем, отыскать вот здесь, на тропинке или где-нибудь рядом, хотя бы близ неширокого ручья, ммм... гильзу! Обычную гильзу от винтовочного патрона. Ну, или пистолетную.
А ничего подобного не было. Ни гильз, ни осколков, лишь ветер выл в камышах у видневшегося невдалеке болотца. Вот снова кто-то захохотал... Выпь! Теперь уж ясно было — выпь.
— У, зараза! — наклонившись, один из стражников швырнул в болотину камень. Выпь умолкла.
Разочарованный Баурджин уже собирался отдать приказ повернуть обратно, как вдруг...
— Дацан! — громко закричал Кижи-Чинай. — Вон там, слева!
Нойон повернул голову... Действительно, за ручьём, в ивовых зарослях что-то такое маячило, что-то каменное, большое... И как раньше-то его никто не заметил?
Князь рванулся вперёд, перепрыгнув неширокий ручей, взбежал по склону оврага...
Камни... Никакой не дацан! Просто груда камней, обычных серых валунов, поросших фиолетовым мхом.
— Ну? — так и не решившись перебраться за ручей, закричали воины. — Что там, господин?
Храбрецы, мать их...
— А ничего, — сплюнув, отмахнулся нойон. — Сами взгляните — одни каменюки... Дацан! Дацан! — ох, как хотелось Баурджину отвесить хорошую затрещину пленнику! Еле сдержался.
А любопытные стражи уже перепрыгнули ручей. Вот ещё — ждать их! Баурджин махнул рукой:
— Эй! Нечего там шерудить. Уходим.
— Господин! — один из любопытных в три прыжка догнал князя, протягивая на ладони... средних размеров жемчужину!
— Я нашёл это там в камнях...
— В камнях? — Баурджин удивлённо остановился. — А ну-ка, посмотрим.

Воины перевернули все камни, и, кроме жемчужины, отыскали ещё и пояс с красивыми серебряными бляшками, и саадак из красной кожи, правда, без лука и стрел, какую-то помятую медную чашу и нефритовую статуэтку Будды.
— Всё! — браво доложил Керачу-джэвэ. — Больше ничего нет.
Баурджин пристально посмотрел на пленника:
— Ну? Ничего здесь не узнаешь?
— Узнаю... — нехотя отозвался тот. — Эту статуэтку я видел как-то у нашего главаря, Каим-шери. И саадак, кажется, тоже...
— А что Каим-шери рассказывал про урочище?
— О, много чего рассказывал! И про демонов, и про огненных драконов, вообще — всякие ужасы.
— Понятно.
Ну конечно же — все небылицы и ужасы распространял главарь банды, устроив в овраге схрон. Что б боялись не только спускаться в овраг, но даже к нему и подходить! Неплохо придумано, правда, не оригинально.
— Всё, закончили, — скомандовал Баурджин. — Уходим.
Небольшой отряд быстро поднялся к устью оврага. Нойон остановился, пропустив всех вперёд, бросил взгляд на урочище... Красиво! Что и говорить, красиво. Огромный овраг, с поросшими густыми кустами склонами, каменистые берега ручья, болотце с пушистыми камышами, утки. Настрелять, что ли, к обеду? Послать воинов — всё равно отдыхать здесь до завтрашнего утра.
Чу!
Показалось вдруг — там, внизу, за камнями, что-то блеснуло! Словно бы огромный кусок золота... Баурджин прищурил глаза. Нет! Это солнце отражалось в ручье.
— Кое-что нашёл, господин! — начальник стражи почтительно протянул князю... длинный светлый волос. — Видать, здесь проходили лошади.
Баурджин машинально подёргал находку и насторожился:
— А волос-то вовсе не лошадиный, человеческий!
Женский... Сердце вещало — женский. Светлый, блестящий... золотой.
Нойон снова обернулся. И снова показалось, будто что-то блеснуло... нет, не ручей... Что это — золотой гэр? И не его ли хозяйка — златовласая красавица Кералан-дара оставила этот волос? Кералан-Дара... Юрта из золотой парчи... Как давно это было! Лет двадцать назад, на севере, в далёких найманских горах... А было ли?
В ручье плавилось солнце. Баурджин ещё постоял немного, полюбовался пейзажем и, вздохнув, неспешно побрёл к своим. В большом котле над костром уже булькало аппетитное варево.
А ночью пленники убежали! Все трое... Правда, стражник вовремя поднял тревогу, и Керачу-джэвэ стрелой взметнулся в седло.
— Я притащу их за волосы, можешь не сомневаться, князь!
Баурджин задумчиво усмехнулся:
— Ты хочешь их поймать? Зачем?
Начальник стражи чуть из седла не выпал.
— Так что, не ловить?
— Нет, — нойон покачал головой. — Не надо. Пусть себе бегут — зачем нам лишня обуза? К тому же... Этот мальчик, Кижи-Чинай, думаю, вскоре объявится в Изцин-Ай. Пусть.

Глава 3 
Осень 1216 г. Ицзин-Ай 
ДОРОГУ УКРАЛИ 

Когда б я стал писать её портрет,
К искусственности не прибег бы, нет!
Вэнь И-До. Из цикла Красные бобы
(перевод Л. Черкасского)

Дорогу украли! Вот, гады, до чего докатилися — вот она должна быть, дорога, и по всем документам значится, что есть, а на самом-то деле — накось, выкуси! И ладно бы дорожное покрытие вместе с песком да щебнем унесли тайно ночью лихие людишки — нет, е, дорогу-то, даже и строить не начинали! Ни котлован не выкопали, ни щебень с песком не завезли — он, песок-то, ещё не каждый на дорогу пойдёт, хоть и кажется, что песка вокруг много — пустыня-то совсем рядом. В общем, не было ничего — одни кусты, пожухлая травка, да обломки разбитого тележного колеса, угодившего в одну из многочисленных ям. Да! Ещё колея была — ух, и грязища! — пользовались этим путём, и дорога-то нужна, нужна была, голубушка, ох как нужна!
По требованию Баурджина один из стражников остановил проезжавшего мимо возчика.
— Да, господин? Чем могу помочь? — увидав столь важного вельможу в алом шёлковом халате, расшитом золотыми драконами и собольей накидке, возчик бросил свою телегу и живенько подбежал ближе, пав ниц возле копыт Баурджинова коня.
— Ну-ну, хватит валяться, — добродушно ухмыльнулся князь. — Поднимайся да отвечай — кто таков будешь?
— Я? — возчик — юркий, небольшого ростика, мужичок с обычным крестьянским лицом, морщинистым и грубым — очумело замотал головой. — Видит Бог, господин, я ничего такого не делал!
— Бог? Ты веруешь в Будду?
— Да, господин. Это ведь не запрещено.
— Так кто ты?
— Моё имя Чэнь Синь, господин, я возчик...
— Вижу, что возчик!
— Вожу вот, глину в город — по мастерским.
— Вот как? — усмехнулся нойон. — Глину, значит. А где берёшь?
— Да в нескольких ли к северу.
В нескольких ли... Насколько помнил князь, «ли» — это чуть больше полкилометра, значит, глину этот Чэнь Синь возил километра за два-три, а то и больше.
— А что, Чэнь Синь, нелегко, небось, тебе приходится? Экая грязища кругом, дороги-то нет!
— Да уж, — улыбаясь, закланялся возчик. — Кабы была дорога, так куда как лучше б сталось. И не только мне, купцам тоже — тот ведь прямой путь на тракт к Турфану и дальше.
— Значит, нужна дорога-то?
— Ох как нужна, господин!
Отпустив возчика, Баурджин сплюнул и раздражённо хлестнул плетью по крупу коня. Нет, не здесь нужно искать концы пропавшей дороги — в городе! Именно там, в тиши учреждений и ведомств, битком набитыми учёнейшими чиновниками-шэньши. Ведь ясно — это кто-то из них украл дорогу, точнее сказать — присвоил выделенные на неё средства и материалы. Присвоил нагло, не очень-то и чинясь — а по всем бумагам дорога значилась! Ну, молодцы... Это ж надо — целую дорогу украсть! Салтыков-Щедрин отдыхает.
— Ничего, — сворачивая к городу, шептал про себя Баурджин. — Доберусь я до вас, господа чиновные ворюги, ох, доберусь! Давно пора во всех ведомствах провести хар-рошую чистку, да всех воров — к ногтю, к ногтю, к ногтю! На лесоповал! Нет, на лесоповал не выйдет — леса-то поблизости нет... Значит — на песчаный карьер! Или в самую глубокую и вонючую яму, где всем казнокрадам и место.
Распалённый, князь въехал в северные ворота, не обращая никакого внимания на вытянувшую при виде «господина наместника» стражу, на кланявшихся людей, ну чудесную красоту города, вытянутого, в подражанье сунцам, с востока на запад и поделённого главными улицами на четыре основных квартала. Баурджин помнил, как назывались такие кварталы в Ляояне — Красной птицы, Белого тигра, Черепахи и тому подобное. Наверное, и здесь они точно так называются. Вообще же, Ицзин-Ай был городом густонаселённым, богатым и хорошо укреплённым. Высокие крепостные стены протяжённостью около десяти ли, окружали весь город, кроме того, в северной его части имелась крепость, выстроенная на особой террасе и тоже, естественно, окружённая стенами. В крепости и располагался дворец наместника и основные ведомства, а, кроме того, и центральная пагода — большинство жителей Ицзин-Ай были буддистами. Кроме пагод — по-китайски изящных, лёгких, с загнутыми золотистыми крышами, в западной городе ещё имелось два буддистских монастыря, в одном из которых, если верить преданию, лет шестьсот тому назад выступал с проповедями знаменитый монах и путешественник Сюань Цзан. В каком именно их храмов он выступал, в те давние времена точно зафиксировано не было, а потому оба настоятеля наперебой утверждали — что именно у них.
В принципе, вопросы религии наместника пока интересовали мало — не до того было. Тут бы с городским хозяйством разобраться, где вор на воре сидит, и сам чёрт ногу сломит. Проехав в центральные ворота крепости, погруженный в свои мысли нойон рассеянно кивнул часовым и, спешившись, поднялся во дворец по высокому резному крыльцу с лаковыми перилами и балюстрадой из точёного дерева. Дворец был сложен надёжно, и внешние его ворота — дубовые, обитые сталью — могли бы запросто выдержать удар любого тарана. Подобные же двери имелись и в дворцовых покоях, и лишь только некоторые были устроены на китайский манер — раздвижные, обтянутые промасленной толстой бумагой с красивыми иероглифическими надписями — пожеланиями удачи и счастья. Баурджин когда-то и сам баловался каллиграфией, а потому давно уже оценил и красоту рисунка, и изящество стиля.
Сбросив на руки слуг соболью накидку, Баурджин случайно задел рукой серебряный колокольчик. И сей же миг, радостно гомоня, в покои вбежал и девушки! Штук десять, а то и больше, и — одна другой краше! Все в одинаковых шальварах из тонкого зелёного шёлка, в алых атласных жилеточках, оставляющих обнажёнными пупки. Китаянки... нет, есть и тангутки — лучистоглазые, улыбчивые. Впрочем, они все здесь улыбчивые, только вот явно не к месту явились.
Подавив усмешку, Баурджин бросил строгий взгляд на управителя дворца Чу Яня — высокого сутулого старика, седовласого, с длинной узкой бородкой:
— Это что ещё за детский сад?
— Твои наложницы, господин! — с достоинством поклонился мажордом.
— Ага, наложницы, вот как? — наместник саркастически хмыкнул. — А я что, их звал?
— Звали, господин. Вы случайно задели колокольчик, вот они и пришли.
— Пришли... Лучше бы явился кто другой! Архитектор или дорожный мастер. А эти девочки... Что, они разбираются в строительстве и ремонте дорог?
Чу Янь снова поклонился:
— Не думаю, мой господин.
Баурджин недовольно поморщился:
— И вообще, откуда они здесь взялись? Остались от прежнего хозяина, ставленника Цзунь Сяна? Нет, конечно, Цзунь Сян в настоящий момент — наш союзник, но это ещё не повод для того, чтобы пользоваться наложницами его людей! Кстати, не думаю, чтоб он был доволен моим появлениям здесь. Ну, что стоите?
Князь обвёл застывших в страхе девчонок долгим насмешливым взглядом:
— Пошли прочь, некогда сейчас с вами.
Молча поклонившись, наложницы попятились к выходу...
А вот та — ничего, — машинально отметил нойон. И — та. И вон та, крайняя. Волосы какие пушистые, довольно миленькая, да, пожалуй, да... Впрочем, сейчас и впрямь пока не до них.
— Прочь, прочь!
Мажордом как-то странно посмотрел на князя и быстро подавил улыбку.
— Вот что, Чу Янь, — обернулся наместник. — Пригласите на завтра какого-нибудь знающего архитектора и строителя дорог. Найдутся такие в городе?
Мажордом поклонился:
— О, да, господин. Прикажете накрывать стол к обеду?
— Прикажу подать обед сюда, — хохотнул Баурджин. — И без всяких церемоний. Заодно просмотрю бумаги — вон их на столе, целый ворох!
— Все как вы и просили, господин наместник, — Чу Янь почтительно улыбнулся. — Финансовые отчёты о доходах и расходах городской казны за последние три месяца, схема городской канализации и водопровода, а так же месторасположение фонтанов и колодцев, государственный помечены красной тушью, принадлежащие частным лицам — синей. Так же — вот, сверху — проекты ваших распоряжений относительно приговорённых к смерти преступников.
— Что за преступники? — усаживаясь за стол, вскинул глаза нойон.
— Разбойники, воры, убийцы, — пояснил мажордом. — Не беспокойтесь, господин, по каждому из них проведено тщательное дознание.
— А суд? Суд был?
— Суд их и приговорил, господин.
— Ну, тогда и я не стану ничего менять, — обмакнув в яшмовую чернильницу с тушью специально приготовленное перо, князь с неподражаемым изяществом начертал на каждом документе иероглифы «Бао Чжи» — свою подпись, чем вызвал неподдельное изумление управителя дворца — тот, видать, не ожидал подобного искусства от какого-то «монгола».
Ещё лет шесть назад, готовясь к важной миссии в империи Цзинь, Баурджин выучил тангусткий язык — именно под видом тангута, беженца из Си-Ся, он и объявился тогда в Ляояне. Несомненно, Шиги-Кутуку и Елюй Чуцай учитывали и этот фактор при отправке Баурджина в Ицзин-Ай.
Нельзя сказать, что тангутский язык сильно походил на северокитайский диалект чжурчжэньской империи Цзинь, однако многие иероглифы были общими, вот, например, этот — «смерть». Или этот — «котёл».
Мажордом почтительно поклонился:
— Так я отправлю подписанные бумаги начальнику тюрьмы?
— Отправляйте, — Баурджин махнул рукой, но тут же передумал. — Что это ещё за казнь — «утопление в котле»?
— Под котлом разведут большой костёр, господин, — охотно пояснил мажордом. — И преступник заживо сварится.
Князь скривился и замахал руками:
— Ну нет, так не пойдёт. Не надо! Не надо таких изысков. Попроще, попроще нужно... Как у вас тут принято? Вешать? Ломать хребты? Рубить головы?
— Попроще — рубить головы, господин, — Чу Янь почтительно склонил голову. — Так уж у нас принято.
— Да, но для этого нужны искусные палачи, артисты в своём деле! Есть ли такие? Не столь уж и простое это дело — рубить головы.
— Да, да, конечно, — поспешно закивал мажордом. — Палачи имеются. Но... Осмелюсь ли сказать?
— Осмельтесь, осмельтесь, — хохотнул князь. — Коль уж начали.
— Отрубление головы, как бы это сказать... Слишком простая и быстрая казнь.
— Ну да, ну да — гуманная.
— И, смею думать, не вызовет в народе достаточного устрашения, как, например, четвертование, сварение в котле или сдирание кожи.
— Нет, Чу Янь, я не соглашусь с тобой, — решительно возразил Баурджин. — Не в страхе дело, а в неотвратимости наказания. И ещё — в его справедливости. Судьи, поди, тоже мздоимствуют?
— Как и все, мой господин.
— Ладно, разберёмся со всеми. Да, вот ещё, — князь протянул мажордому только что подписанные бумаги. — Пусть из тюрьмы доставят список всех лиц, в ней содержащихся. Подробный, с указанием кто, за что и сколько сидит.
— Сделаю, господин, — Чу Янь снова поклонился. — Из частной тюрьмы тоже истребовать подобный список?
— Частная тюрьма? — удивился наместник. — А что, есть и такая?
— Есть, господин. У нас же не такие строгие законы, как в Южной империи, где всё государственное. Есть и частная тюрьма, принадлежит некоему Лигею Во, сделавшему немаленькое состояние на посреднической торговле.
— А, так этот тюремщик ещё и торговец?! Надо бы на него посмотреть, познакомиться.
— Я прикажу привести его, господин.
— Нет. Не сейчас. Сначала — списки. И не забудь на утро — дорожника с архитектором.
— Слушаюсь, господин наместник.

Мажордом ушёл, и тут же слуги принесли обед — тушёная в каком-то соусе капуста, пирожки из пшеничной муки, белое и красное сунское вино, жареное мясо, холодец, курица... При виде всего этого изобилия, Баурджин сразу же почувствовал, что сильно проголодался и, потерев руки, потянулся к... ммм... пирожкам, для начала. И к вину. Выпив и закусив пирожком с яйцам и луком, обвёл глазами слуг:
— Э, любезные! А вы тут что делаете?
— Обеспечиваем ваш обед, господин наместник! — браво — как солдат на плацу — доложил здоровенный краснощёкий малый.
— Обеспечиваете обед? — поражённо переспросил нойон. — Чёрт возьми, неплохое занятие! Что, все шестеро? А не многовато ли?
— Таковы правила, господин наместник, — краснощёкий крепыш поклонился. — Шестеро — эти ещё по малому ордеру: держатель запасных палочек для еды — вдруг те, что у вас, сломаются? — это раз; омыватель рук — это два, хранитель полотенца — три, наливатель вина — четыре, отгонятель мух — пять и общий руководитель — шесть. Как раз только-только!
— Во, молодцы! — искренне восхитился князь. — Неплохую работёнку себе придумали, что и сказать! Отгонятель мух... Да, солидная профессия, а какого мастерства требует! Ну, вот что, парни, — Баурджин посерьёзнел. — Пока пошли прочь, а завтра я вам работу придумаю. Ну, что встали?
Поклонившись, слуги поспешно покинули помещение.
— Ну вот, — проводив их недовольным взглядом, нойон потёр руки. — Теперь хоть, наконец, нормально поем. Ишь, бездельники... Держатель запасных палочек, ититна мать! Это сколько же во дворце подобных синекур? К чёрту, к чёрту всё, да побыстрее.
Несколько успокоившись, Баурджин занялся, наконец, чтением важных бумаг. Надо отдать должное мажордому, ко всему прочему исполнявшему ещё и обязанности секретаря, все документы были аккуратно разложены: прошения — отдельно, отчёты — отдельно, все прочие — тоже отдельной стопочкой.
Нойон вытащил первый попавшийся документ:
«О переводе Си Ляня, чиновника третьего ранга седьмой степени ведомства общественных амбаров, на вышестоящую должность чиновника второго ранга седьмой степени в виде исключения без сдачи переводного экзамена ввиду высоких морально-этических качеств упомянутого выше чиновника и в связи со служебной необходимостью. Характеристика и рекомендательные письма прилагаются».
М-да-а-а... Баурджин только головой покачал — советская бюрократия отдыхает! Что там ещё?
«Докладная записка об изменении ранжирования системы получения звания учёного шэньши при обязательной сдаче установленных законом экзаменов на следующие категории: выдающийся талант, знаток канонических книг первого, второго и третьего рангов, даровитый учёный, выдающийся учёный, знаток законов — с первого по четвёртый ранги — знаток письменности, так же, с первого по четвёртый ранги, знаток математики. А так же — и на следующие категории, как то: знающий одну историю, знающий две истории, знающий три истории, знающий книгу „Обрядов“, знающий „Книгу перемен“, рекомендованный провинцией, способный подросток».
Прочитав сие, князь только головой покачал — как-то не очень-то ему было охота вникать в необходимость изменения ранжирования. Отодвинув в сторону стопку с «прочими входящими», Баурджин потянулся было к прошениям, но в последний момент передумал и вытащил бумаженцию из пачки отчётов.
«Отчёт школы Гай-цзысоу. Школа имеет учащихся 306 человек, из которых: шесть человек — сыновья и внуки гражданских и военных чиновников третьего ранга и выше, восемьдесят два человека — сыновья заслуженных чиновников, пятнадцать человек — сыновья обладателей титулов «сян гун», остальные — дети и внуки городских чиновников четвёртого ранга, и один человек — из деревни Гао-чуй, проходящий по двум рангам — „рекомендованный провинцией“ и „способный подросток“. На содержание школы затрачено... столько-то лянов серебра, при сем учащиеся показали следующие знания...»
Через пару часов вдумчивого чтения Баурджина уже начало тошнить от названий должностей и рангов, в которых он, что и говорить, понимал пока мало что. И должности, и ранги, конечно, копировали южно-китайскую традицию империи Сун, но весьма своеобразно, не так, скажем, как в чжурчжэнском царстве Цзинь, хотя и там тоже всё было не в точности так, как у Сун.
Даже вино лезло в горло с неохотою! Во, доработался.
Устало потерев виски, наместник позвонил в лежащий на столе золотой колокольчик — тот час же явился Чу Янь, почтительно застыв на пороге.
— Это — что? — взяв в руки отчёт школы Гай-Цзысоу, Баурджин нехорошо прищурился.
— Отчёт, господин наместник, — несмело доложил мажордом.
— Вижу, что отчёт... Что он делает у меня на столе, а? В городе что, нет ведомства, которое занималось бы образованием?
— Есть, господин. Но традиция требует, чтобы вы...
— Вот что, Чу Янь, традиции будем ломать, — хлопнув рукой по пухлой стопке бумаг, решительно заявил князь. — Иначе мы просто утонем в этом бумажном море. Итак, вот по этому конкретному отчёту, по школьному. — Баурджин усмехнулся. — Как-то он странно составлен. Странно, и я бы даже сказал — запутанно, быть может, даже нарочно запутанно. Ведь что нужно от школы? Что бы готовила молодых людей, обладающих конкретными знаниями. А что мы тут видим? Вот чем «даровитый учёный» отличается от «выдающегося учёного»?
— Это разные ранги, господин, и, соответственно — разные должности.
— Да про должности-то понятно, — наместник раздражённо махнул рукой. — Ни черта не понятно, в каких областях они специалисты, все эти «учёные»? Вот «знаток математики» или «знаток письменности», «знаток законов» — тут всё конкретно, сомнений нет. Кстати, Чу Янь, мне нужен толковый, исполнительный и чрезвычайно работоспособный секретарь...
— О, господин! — мажордом прямо-таки воссиял ликом. — Внуки и сыновья самых важных чиновников будут безмерно рады столь высокой чести!
— Нет, — нойон поморщился. — Ты не совсем меня понял, Чу Янь. Эта должность отнюдь не будет синекурой, она не для бездельников, я хочу сказать. Работы, сам видишь, много, очень много. Изменить форму отчётов, наладить прямой контакт с ведомствами, хорошенько пересчитать все расходы, сравнить с доходами, проанализировать... Скучать, в общем, некогда. Ты подбери мне толкового человека, а лучше — парочку или сразу трёх, я уж потом сам из них выберу. Да... И что б они все обязательно имели звание «знатока математики».
— О, таких не столь много, мой господин, — поклонился Чу Янь. — Математика — трудное дело. Ну, конечно, не труднее изучения канонических книг. Когда вам предоставить юношей?
— Как можно быстрее. Да, уже доставили списки из тюрем?
— Да, я сейчас их принесу, господин.
Мажордом удалился и тут же вернулся с бумагами на серебряном подносе:
— Вот, господин.
— Вижу. Ставь же их сюда, на стол.
О-о-о-о!!! Опять! Опять!! Опять!!! Опять эти проклятущие бумаги, в которых сам чёрт ногу сломит и ничего не поймёшь, ни со стаканом, ни без. Ну, казалось бы, тюремный отчёт о содержащихся узниках — уж куда проще! Ан, нет!
«О неподчинении, о непокорстве, о прочем — осуждено восемьдесят два человека, из которых по первому из десяти зол — восемь, по второму из десяти зол — четверо, по третьему...»
— Вот что, Чу Янь. Когда будешь подбирать секретаря, не забудь — ко всему вышесказанному он должен ещё хорошо разбираться в законах.
Молча поклонившись, мажордом неслышно ушёл.
А Баурджин, перейдя от стола на мягкий угловой диван, обтянутый голубым в жёлтый цветочек шёлком, ещё с полчаса читал, пытаясь вникнуть, совершенно непонятнейшие бумаги, пока, наконец, не уснул. А когда проснулся, за окнами дворца уже смеркалось. Умывшись водою, настоянной на лепестках роз, нойон вышел на опоясывавшую весь дворец галерею, покрытую золотистою черепицей, и долго смотрел, как за городскою стеной садиться солнце, освещая багровыми лучами вершины не столь уж и далёких гор. Может, именно по этому эти горы и прозваны Пламенеющими?
После ужина, Баурджин в сопровождении вездесущих слуг прошествовал в опочивальню, где с удовольствием растянулся на широком ложе в компании сочинения какого-то местного поэта и кувшинчика розового вина. Никакими делами князь решил уже сегодня не заниматься — в конце концов, надо же когда-то и отдыхать. Спасть пока не хотелось — выспался уже — и Баурджин с удовольствием вчитался в вертикальные столбики иероглифов «Драмы о соловье и розе».
Хоть и не совсем в его вкусе было сочинение, но и его прочёл бы, кабы дали. Так ведь нет, только улёгся, как раздался почтительный стук в дверь.
— Ты, Чу Янь? Входи, — отложив стихи в сторону, князь приподнялся, на всякий случай нащупав положенный под подушку солидных размеров кинжал — мало ли.
Вместо мажордома в опочивальню вошли... нет, вбежали — полуголые мальчики! Штук пять, в шёлковых зелёных штанах, с напомаженными прилизанными волосам, с музыкальными инструментами — лютнями, барабаном, бубном.
— Э-э! — в ужасе отпрянул нойон. — Вы кто такие?
Выстроившись в шеренгу у ложа, мальчики разом поклонились.
— Мы пришли, чтобы скрасить ваш досуг, господин, — с улыбкою промолвил один. — И будем всячески вас ублажать. Вы останетесь довольны!
— А, наверное, вас Чу Янь прислал?
— Да, господин.
— Так подите же прочь, и позовите сюда этого старика! Ну Чу Янь, ну ублажил, нечего сказать! Ну?! Что стоите! Вон!
Испуганные мальчики, обгоняя друг друга, бросились вон из опочивальни, последний даже зацепился ногой за высокий порог, грохнулся...
И тут же вошёл Чу Янь. Совершенно невозмутимый, спокойный:
— Я что-то сделал не так, господин?
— Не так?! Что это ещё за мальчишки?
— Это специальные мальчики для вашей услады. Вы ведь прогнали наложниц...
— О, Боже мой! О, Христородица! Вот уж не хватало мне на четвёртом десятке прослыть мужеложцем! Ты вот что, Чу Янь, гони их из дворца к чёрту!
— Их нельзя так просто выгнать, мой господин, — негромко возразил мажордом. — Это всё дети очень приличных родителей, шэньши.
— И их родители дозволяют им... А, — возмущённо махнув рукой, Баурджин устало повалился на ложе. Мажордом неслышно ушёл.

И всё же в покое наместника не оставили. Баурджин уже начинал подрёмывать, когда услыхал за дверью чьи-то негромкие голоса. Один явно принадлежал воину дворцовой охраны, охранявшему вход в опочивальню, а вот второй... Второй был женский. Интересно, осмелится ли стражник разбудить своего господина?
Осмелился. Заглянул в дверь. Покашлял.
— Ну, что там ещё? — недовольно поднял глаза нойон.
— Это Сиань Цо, наложница, — почтительно доложил воин. — Говорит, вы её звали, господин!
— Звал?! — Баурджин неожиданно рассердился, — Ну надо же, ждал! Все глаза проглядел, не иначе. А ну, давай-ка её сюда.
Стражник обернулся:
— Проходи, Сиань Цо!
Вошедшая девушка поклонилась и, выпрямившись, уставилась на князя, как тому показалось, с некоторой даже насмешкой и вызовом, как иногда посматривают на молодого учителя перезревшие старшеклассницы. Красивая оказалась девчонка — та самая, с пушистыми светлыми волосами, что так понравилась Баурджину ещё днём. Зелёные облегающие шальвары, алый жилетик, под которым угадывалась крепкая грудь, голый плоский живот с волнующей ямочка пупка. Пленительные, весьма пленительные обводы... А глаза — карие, большие, ничуть не китайские.
— Сиань Цо, говоришь? — нойон напустил на себя строгий вид. — Так, говоришь, я тебя звал?
— Звал, господин, — чуть припухлые губы наложницы едва успели искривиться в некоем намёке на улыбку или, скорее, усмешку — и тут же эта улыбка-усмешка перекочевала в глаза.
Да, что и сказать — нахальная девчонка!
— И когда же это, позволь спросить, я тебя звал?
— Днём, — без тени смущения отвечала нахалка.
— Ах, днём? А, по-моему, я вам всем приказал убираться и меня сегодня не беспокоить!
— Нет, господин, не всем!
— Ах, не всем!
— Ты сказал, что тебе нужны люди, имеющие представление о строительстве и ремонте дорог. Вот я и пришла.
— Что-что? — Баурджин удивлённо вскинул брови. — Ты хочешь сказать, что разбираешься в дорогах?
— Да, господин, именно это, — Сиань Цо, наконец, улыбнулась, показав жемчужные зубки. — Мой отец был дорожным мастером, и я кое-чему научилась — волей-неволей приходилось слушать разные разговоры. Вот я и слушала, вникала.
— Хм... так-так... — Баурджин всё же не до конца верил девчонке, вот только как её сейчас проверить — не знал, потому как сам в дорожном строительстве не очень-то разбирался, как-то не приходилось ещё со всем этим сталкиваться. Ладно, в конце концов, можно и потом проверить эту девку, а сейчас... сейчас употребить её по прямому назначению.
Приняв решение, Баурджин блаженно откинулся на ложе и тихонько позвал:
— Иди сюда, Сиань.
Девушка словно бы только этого и ждала — а ведь и ждала, чертовка! Неслышно прошлась по спальне, уселась на ложе, потянулась, словно сытая кошка... Руки Баурджина ласково обняли её за талию, почувствовав горячую шелковистость кожи... Погладили животик, пупок, потом полезли вверх... Отлетел в сторону сорванный жилетик, за ним — шальвары... Грудь у Сиань Цо оказалась большая, упругая, с твёрдыми коричневыми сосками.
— О. господин! — закрыв глаза, застонала девушка...

Она не отставала от князя почти полночи, лишь ближе к утру уснула на груди повелителя. Задремал и князь, по привычке проснувшись с рассветом. Оранжевый лучик солнца бил через окно в потолок, и по-прежнему горели по углам золотые светильники. Сиань Цо, привалившись спиной к подушкам, уже не спала, внимательно читая какой-то документ из того вороха, что князь взял с собой на ночь.
Вот как! Наложница, оказывается, грамотная! А, впрочем, почему бы и нет?
Баурджин улыбнулся:
— Читаем стихи? Нравится?
— Нет, господин, — Сиань обернулась, не пряча усмешки. — Не нравится!
— Чем же тебе не угодил ваш поэт?
— Поэт? О, нет! — девушка расхохоталась. — Это не стихи, господин. Дорожный отчёт. Очень непростой, хитрый.
— Дорожный отчёт? — в изумлении переспросил нойон. — Чем же он непрост?
— Многим... — девчонка задумчиво закусила губу. — Здесь указано, что песок брали близ селения Ляйси. Но там только один карьер!
— И что?
— И добываемый из него песок никак не годится для дороги — слишком уж много в нём мелких камней. Для строительства дома — да, но не для дороги, — Сиань снова вчиталась. — Или вот. Щебень. Десять доу на один му — это слишком много.
Баурджин протянул руку:
— Дай-ка сюда... Слушай, а ты меня не обманываешь? Где тут написано — «десять доу на один му»?
— Нигде не написано, — согласилась Сиань Цо. — Однако, если разделить число указанных ездок на количество повозок, зная их примерный размер, как раз и получится десять доу на один му.
Один му... Баурджин примерно представлял, сколько это — около шести аров. А доу... доу, кажется, где-то вроде десяти литров или чуть больше.
Наложница улыбнулась:
— Я полагаю, тут и ещё нестыковки найдутся, если хорошо поискать. Вот, кстати, видите, господин, там упоминается деревня Шабэй?
— Вижу, вижу такой знак, — кивнул нойон. — И что?
— Нет, всё честно... на первый взгляд. Отчёт о перевозках составлен верно, вплоть до количества запасных колёс для повозок и корма для волов. Однако не указан груз. Подразумевается, что везли щебень.
— А щебня в той деревне, конечно, нет? — догадался князь.
— Верно, господин, нет, — азартно хлопнула в ладоши наложница. — Зато есть керамическая мастерская, где делают очень неплохую черепицу.
— Да-а-а, — Баурджин покачал головой. — Чудны дела твои, Господи! Это я не только об отчёте, но и о тебе, Сиань, — быстро дополнил нойон. — Вот скажи, что ты обо всём этом думаешь? В общем скажи, безо всяких подробностей.
— А тут и думать нечего, — усмехнулась девушка. — Под видом дороги кто-то выстроил дом. Не самая хитрая махинация.
— И, кажется, я догадываюсь, где должна была проходить эта дорога, — задумчиво заключил Баурджин. — А ты умная девушка, Сиань. И — очень красивая. Почему ты стала наложницей?
— Я рабыня, господин, — Сиань опустила плечи. — Продана за долги внезапно умершего отца. Всё законно, по решению суда.
— Я освобожу тебя!
— Зачем? — девушка грустно улыбнулась. — Поверьте, господин, быть наложницей наместника — не самая плохая участь, бывает и куда горше. А освободившись, куда я пойду? Что буду делать? Трудиться дорожным мастером — кто бы взял! Замуж? Так кому я нужна? Ни один приличный человек... Ах, что говорить, лучше идите скорей ко мне, господин... Вам будет очень приятно.
Славная девушка — нойон проводил ушедшую наложницу взглядом. Красивая, умная... рабыня. В дверь постучался Чу Янь, вошёл, пожелав господину наместнику доброго и благополучного дня. Напомнил:
— Явились главный архитектор и смотритель дорог, господин. Ждут внизу. Соблаговолите принять их после утренней трапезы?
— Соблаговолю, — махнул рукой нойон. — А что там на трапезу?
— Печёные утиные яйца, заливная телятина, паштет из соловьиных язычков, жареные пирожки с рисом и речной рыбой, имбирное пиво.
— Пиво? — Баурджин оживился. — Это хорошо, давно уж пива не пробовал, всё больше кумыс, да вино, да арька. Имбирное, говоришь? Вкусное, наверное?
— Вкуснейшее, мой господин. Велите подавать трапезу прямо сюда?
— Подавайте!
Мажордом громко хлопнул в ладоши, дверь отворилась и в комнату вошли шестеро вчерашних молодцов с подносами и кувшинами в руках. Баурджин застонал, обхватив руками голову:
— О, опять они, опять! Послушайте-ка, Чу Янь, придумайте-ка для них какое-нибудь дело. Ну пусть хоть из луков учатся стрелять, сражаться... О! Бумагу пусть делают! Не простую — гербовую! Пусть все важные прошения только на ней и пишутся — лишний доход казне не помешает. Есть во дворце бумажная мельница?
— Н-нет, господин, — мажордом озадаченно заморгал.
— А почему нет? Немедленно устроить! Как раз и работники уже есть, — Баурджин с усмешкой кивнул на слуг.
Управитель дворца поклонился:
— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Так позвать в приёмную архитектора и смотрителя дорог?
— Зови, зови, — глотнув пива из золотого кубка, ахнул рукою нойон.
Быстро покончив с трапезой, он вымыл руки и, вытерев их поданным слугой полотенцем, направился через анфиладу комнат в приёмную залу. Сквозь затянутые промасленной бумагою окна тускло просвечивало солнце, рисуя на полу и стенах забавные узоры. На всём пути следования наместника стояли вооружённые алебардами воины в шлемах и сверкающих железных кирасах. Вот, тоже бездельники. Впрочем, нет — времена сейчас неспокойные, непростые.

Усевшись в высокое резное кресло из слоновой кости, Баурджин положил руки на стол и кивнул стражнику:
— Зови.
Тот без лишних слов распахнул двери, впуская в приёмную залу двух человек — дородного и худого — оба в богатых парчовых халатах, остроносых — по сунской моде — сапожках, и с одинаковыми шиньона на головах. Сам Баурджин никакого шиньона не носил, хотя и ловил иногда на себе укоризненные взгляды старого мажордома. Больно уж неудобно, да и блохи, знаете ли, заводятся. В конце концов, наместник он или кто? Можно себе позволить и слегка пренебречь общепринятыми нормами, тем более — такими глупыми. Длинные светлые волосы князя стягивал лишь золотой обруч, а вот усы и бородка — те были подстрижены как раз по местному — щегольски, а ля кардинал Ришелье.
Вошедшие разом пали ниц — что тоже не очень-то нравилось Баурджину, чего зря валяться-то? Ну, отвесили поклон, другой — и хватит, можно и к делам приступать.
— Главный архитектор Ань Сючей, — первым представился дородный, с круглым... нет, даже каким-то квадратным лицом и острым носом. — Чиновник третьей степени первого ранга...
Высокий чин, рассеянно подумал князь, почти генерал-полковник.
— Смотритель дорог Дакай Ши, — изогнулся в поклоне худой. — Четвёртая степень, первый ранг.
— Ага, — кивнув, Баурджин потёр ладони и строго взглянул на чиновников. — Вот вы-то мне как раз и нужны. Итак... Вы, Дакай Ши, к завтрашнему дню — впрочем, нет, послезавтра — предоставите мне отчёт о состоянии всех загородных дорог, вплоть до того, кто и когда какую строил. До последнего десятника указать! Всех!
— Сделаю, как прикажешь, мой господин, — глубоко поклонился худой.
Баурджин нетерпеливо махнул рукой:
— Свободны!
Смотритель дорог почтительно попятился к выходу.
— Теперь вы, Ань Сючей, — князь подождал, пока смотритель дорог скроется за створками дверей. — Главный архитектор, я правильно понял?
— Да, господин, совершеннейше правильно.
— Отлично! — князь сложил перед собой руки замком. — Я сам сильно интересуюсь архитектурой.
Архитектор улыбнулся:
— Большая честь для всех нас!
— Вот-вот... Много ли красивых домов строилось в городе в последнее время? Мне бы хотелось иметь список... подробнейший список. Кто строил, в каком стиле, ну и всё прочее.
— Сделаю, господин наместник! — браво отрапортовал толстяк. — Когда прикажете явиться с докладом?
— Как сможете. Только тянуть не надо. И вот что, предоставьте отчёт в письменном виде. Пришлёте с нарочным.
— Слушаюсь и повинуюсь, господин наместник!
— Тогда — до свидания.
— Да хранят вас Боги, мой господин.
Потом Баурджин в сопровождении личной охраны осмотрел городской рынок, несколько лавок и мастерских, после чего вернулся обратно во дворец — как раз к обеду, после которого намеревался немножко вздремнуть, однако, не тут-то было.
— Вы просили подобрать вам толкового секретаря, господин? — заглянув, напомнил Чу Янь. — Я нашёл двух — знатоков математики и письма. Оба — ещё совсем молодые люди, юноши, озабоченные тягою к знаниям.
— Весьма похвальная тяга, весьма! — не преминул заметить нойон. — Так где они?
— Вот их описание, — мажордом протянул князю бумаги. — Просмотрите и укажите, в какое время мне их представить?
— Хорошо, ступай Чу Янь.
Расслабленно потянувшись, Баурджин с удобством расположился на угловом диване и, потягивая имбирное пиво, погрузился в чтение. Итак... Молодых да шустрых парней, оказывается, набралось всего двое! Ну конечно, остальные-то — всякие там «заслуженные шэньши» и прочие «знатоки канонических книг», похоже, для конкретных дел не годились. Неизвестно зачем толковать чёрт-те какой давности изречения и цитировать классиков это, знаете ли, совсем не то, что по-настоящему самостоятельно мыслить! Две большие разницы.
По возрасту парни были примерно одинаковы — одному пятнадцать, другому — четырнадцать, оба имели прекрасные характеристики учителей, оба, как было особо отмечено, «проявили себя в науках и почтении к старшим». Одинаковы — близнецы-братья. Но вот что касалось, так сказать, социального происхождения... Один — Пу Лияньчжи, пятнадцати лет — был крестьянский сын, второй же — четырнадцатилетний Фань Чюлянь — выходцем из самых верхов общества, внуком влиятельнейшего чиновника, начальника отдела налогов Чиань Фаня. Ну, ясно, пристроил внучка... Симпатии Баурджина были целиком на стороне крестьянского сына. Классовый подход, что и сказать! Однако и не только классовый — и без этого можно было себе представить, каким образом учились оба. Вот изнеженный чиновничий отпрыск, избалованный, манерный, ни в чём не знавший отказа. Не очень-то ему и нужны настоящие знания — и так сдаст экзамены на шэньши, с таким-то дедом. Интересно, кто отец? А. вот, тут указано — некий Цзы Фань, банкир. Банкир! Вот — то-то! Вряд ли изнеженный барчук Фань Чюлянь будет остервенело грызть гранит науки и столь же остервенело работать, не считаясь со временем. А вот крестьянский сын — совсем другое дело. Когда надеешься только на себя, когда сложнейший экзамен — единственная дорога выбиться в люди... О, тогда относишься к знаниям совсем по другому. Отложив в сторону документы, Баурджин с улыбкой представил себе этого деревенского парня, этакого тангутского Михаилу Ломоносова, здоровенного, крепкого, с грубым обветренным лицом и открытым взглядом. Да-а... Можно считать, секретарь уже выбран, осталось лишь соблюсти формальности, дабы не обижать отказом влиятельного Чиань Фаня. А устроить им завтра экзамен! Нет, даже уже сегодня — и здесь, чтоб ни откуда ничего не списали. Придя к такому решению, Баурджин позвонил в колокольчик...

Ну, вот точно так нойон их себе и представлял! Вот крестьянский сын Пу Лияньчжи. Широкоплечий, крепкий, с грубым лицом и обветренными губами. А руки? Это ж не руки, это ручищи, настоящие руки рабочего человека, не какого-нибудь там эксплуататора. И одет — скромно, в короткий светлый халат из хлопковой ткани. Крестьянская, народная косточка! А вот второй... Боже же ж ты мой, да как же можно быть таким модником! Халаты... Боже, боже... Да этот парень на вечеринку собрался, а не на работу устраиваться! Есть такое словно — стильно, и вот здесь употребить его как раз было бы к месту — вся одежда изысканно-манерная, подобранная в полном соответствии с классическим стилем. Сейчас на дворе конец осени, а осени, как помнил Баурджин ещё с Ляоянских времён, соответствовал белый цвет. Вот и верхний халат у юноши — из ослепительно-белой парчи, да ещё и подпоясанный наборным пояском из ярко начищенных стальных пластинок — ну, как же, осени соответствует металл. Нижний — более узкий — халат тоже белый, только не парчовый — шёлковый, с затканным золотой нитью воротом. Сапожки остроносые, белой кожи, руки тоже белые — аристократические, тонкие… вот уж точнёхонько — белоручка, барчук; лицо бледное, смазливое, как у девчонки — плаксивое, чёрные волосы... Этакий Пьеро с шиньоном на голове, или Вертинский в маске Пьеро — «Ли-ловый негр ва-ам падава-а-ал ма-анто!». Господи, да ещё и нос припудрен. Хорошо, губы не накрашены! А ногти-то, ногти — серебристо-белые, ититна мать, маникюр!
— Ну, — осмотрев парней, Баурджин кивнул на два специально принесённых в приёмную столика. — Вот вам бумага, тушь и перо. Сидите, отвечайте на вопросы — во-он они, написаны. Кто ответит лучше — тот и станет моим секретарём. Ты что-то хочешь спросить? — князь холодно посмотрел на барчука.
— Да, если можно, господин наместник, — поклонился тот.
Нойон махнул рукой:
— Можно, спрашивай.
— Нельзя ли задвинуть окно, господин наместник? Сквозняк.
Сквозняк? Ну и неженка!
— Боишься простудиться?
— Боюсь, господин наместник. Из больного какой работник?
Ага — вот даже так!
— Закройте окно, — обернувшись к слугам, отдал распоряжение Баурджин. Затем посмотрел на парней: — Ну, пишите! Желаю вам обоим удачи, и помните — время у вас ограничено.
Оставив соискателей на попечение мажордома, наместник, попевая «Ваши пальцы пахнут ладаном», спустился из дворца во двор и велел подавать коня. Захотелось проехаться по городским улицам. Впрочем, зачем проехаться? Быть может, лучше пройтись? Почесав затылок, Баурджин с сомнением осмотрел свой ярко-алый, с золотыми драконами, халат. Пожалуй, слишком уж приметно и вызывающе. Поднявшись обратно во дворец, кликнул слуг:
— Одежду! Да не парадную. Обычную, неприметную.
Неприметную... О, такую ещё поискать во дворце! Всё перерыли, нашли-таки — стёганый ватный халат и такую же шапку. Князь переоделся, глянул в серебряную гладь зеркала — да-а, видок тот ещё — старьёвщик старьёвщиком. По дворам раньше такие ходили, татары — «Кости-тряпьё берё-о-о-ом!»
Во дворе, у пагоды, уже дожидались с конём воины охраны. Ага! Старьёвщик верхом на белом коне! Такая картина даже импрессионистам не снилась.
— Убирайте лошадей, парни, — хмыкнув, распорядился наместник. — Пешочком пройдёмся, не баре. Да... и вам бы тоже переодеться не мешало. Найдётся старая одёжка? Ну, не так, чтобы как совсем уж оборванцы выглядеть, но...
— Сыщем, государь! — браво отрапортовал здоровенный усач-десятник.
Баурджин посмеялся:
— Сыщи, сыщи, товарищ старший сержант. Да побыстрее!
Ждать пришлось не долго — скорее всего, здесь же, в дворцовых казармах, у воинов была заранее припрятана гражданка на случай самовольной отлучки, вот и переоделись быстро.
Тот же усач и доложил, подскочив:
— Охрана готова, государь!
О как! Государь! Ну надо же. А что? Чем не государь? Да ничуть не хуже, скажем, того же Елюя Люге. Баурджин приосанился и с удовольствием осмотрел выстроившихся в шеренгу воинов. Все как на подбор — грудь колесом, красавцы. Ну, ещё бы, чай не в провинциальном захудалом полку служат, а в гвардии! Так и захотелось крикнуть во весь командирский голос:
— Здравствуйте, товарищи гвардейцы!
И в ответ услышать:
— Зрав-жел-тов-генерал!
Эх... Баурджин аж чуть не прослезился — старел, наверное. Потом оглядел всё воинство повнимательнее:
— Сержант! Тьфу... Десятник!
— Слушаю, государь! — тут же подскочил усач.
— Вот что — так дело не пойдёт! Сколько здесь людей? С полсотни?
— Точно так, государь!
— Ага, и этаким кагалом будем по базарам шататься, народ пугать? Выбери человек пять, самых надёжных.
Вытянувшись, десятник побежал к шеренге.
— Ты, ты... и ты... и вы двое.
Он же, десятник, и посоветовал выбраться из крепости через вход для слуг. Так и сделали. Вышли — неприметные, незнаемые — растворились в городских улицах. Ицзин-Ай, как и положено всем городам, выстроенным в русле китайской традиции, вытянулся километра на три-четыре с запада на восток, ощетинился высокими стенами, развесил на башнях флаги. Глинобитные дома, заборы, а — ближе к рынку — и лавки, и какие-то харчевни, и публичные дома — всё весёлое, праздничное, украшенное разноцветными ленточками и фонарями. Красиво! И над всем этим высились высокие пагоды монастырей. В уличной толпе сновали бритоголовые монахи, спорили, ругались — вот одного один из лавочников чуть было не огрел палкой, наверное, за дело. Вообще, Баурджин приметил, что к буддийским и даосским монахам (а в городе были и те, и другие) народ относился без особого почтения, обзывая бездельниками и разными другими нехорошими словами. Баурджин это вполне одобрял — и правильно! Ведь что такое религия? Опиум для народа, вот что! Правда, сам-то он в Иисуса Христа и Христородицу верил, но вот безбожное двадцатых-тридцатых годов детство слишком уж глубоко въелось. Да и с другой стороны, кто такой Христос и кто — Будда, не говоря уже о всяких прочих божках-демонах?
Впереди, перед князем, умело оттесняя могучими плечами народ, шагали двое здоровяков, позади — ещё трое. Ускорив шаг, Баурджин, как вышли на шумную рыночную площадь, хлопнул десятника по плечу:
— Пойдёшь со мной, рядом. Будешь объяснять — что к чему.
— Слушаюсь, го...
— Тсс! Не ори ты так. Звать как?
— Кого звать?
— Тебя, прости, Господи!
— Ху Мэньцзань, государь!
— Опять государь! Ладно, шагай вот тут, по левую руку.
Городской рынок располагался на большой площади, образованной слиянием двух главных улиц, одна из которых шла с севера на юг, другая — более широкая — с востока на запад. За углом, под навесами, кричали ишаки и верблюды, ржали лошади, на самой же площади располагались торговые ряды и превращённые в прилавки повозки. Кроме того, на прилегающих улицах гостеприимно распахнули двери лавки, закусочные, постоялые дворы. В толпе продавцов и покупателей шныряли юркие мальчишки — водоносы, продавцы пирогов и прочей мелкой снеди. Орали, нахваливая свой товар, переругивались, дрались.
— А вот пироги! С мясом, с рыбой, с капустою!
— Водица! Чистая свежая водица!
— Лепёшки, горячие лепёшки! Всего два цяня, налетай, пока не остыли!
Где-то рядом вкусно запахло жареным мясом, и внезапно почувствовавший голод Баурджин остановился у пышущей углями жаровни. Какой-то седобородый дед ловко жарил на вертелах мелкие кусочки мяса.
— Какая цена, уважаемый?
— Пять цяней!
— Кусок?
— Десять кусков. Вкуснейшая парная телятина, господин!
Баурджин хлопнул себя по поясу... Ах! Денег-то с собою не прихватил.
— Эй, Ху Мэньцзань, есть медяхи?
— Найдутся, го... господин.
— Купи на всех мяса... И лепёшки... Эй, парень! Разносчик!
Мальчишка-лепёшечник подбежал в миг, изогнулся в поклоне:
— Что угодно, господа?
— Лепёшки! Что ещё-то от тебя взять?
— Могу... — парень заговорщически подмигнул и понизил голос. — Могу свести с хорошими девочками. Здесь, недалеко. И недорого!
— Лепёшки давай, сутенёр чёртов! А девочек мы и без тебя добудем, коли понадобятся.
Прямо в лепёшки и положили мясо, старик-продавец тут же полил их острой подливкой… уммм! Вкусно! Ещё бы вина или пива, а то всё горло горит.
— Эй, парень! Лепёшечник! За пивом сбегай!
— А вам какого пива — дорогого или вкусного?
— Хм... Вкусного! И, желательно, холодного.
— Пятнадцать цяней, господа!
— Пятнадцать цяней? — тут уж изумился десятник. — Ах ты, прощелыга! Да на такие деньги целый день жить можно, ни в чём себе не отказывая... ну, почти ни в чём. Что стоишь, глаза твои бесстыжие?! Пошёл вон отсюда, а пиво мы и без тебя купим, можно подумать — не знаем, где.
— Так это пока вы ещё купите! — мальчишка нахально присвистнул, но, на всякий случай, отскочил от рассерженного десятника шага на три. — А я вмиг принесу.
Баурджин ткнул десятника кулаком в бок:
— Давай, давай, Ху Мэньцзань, раскошеливайся, коли уж начал. Потом сочтёмся, не думай!
Ах, какое же это было вкусное пиво! Вкуснейшее! Вязкое, густое, холодное, пахнущее солодом и чуточку подгоревшим ржаным хлебом. Давно уже не пил Баурджин такого вкусного пива, последний раз, дай Бог памяти, в пятьдесят восьмом году, в ларьке у какого-то ленинградского парка.
А кругом было так хорошо! Синее небо, ласковое осеннее солнышко, каштаны и пирамидальные тополя вдоль дальней стороны площади, улыбающиеся люди, крики покупателей и продавцов.
— Этот парень предлагал нам девочек, — потягивая пиво, вслух рассуждал Баурджин. — Что же, выходит весёлые дома здесь прямо у базара располагаются? А ведь это нарушение. Куда только смотритель рынка смотрит... Впрочем, ясно — куда. На руку дающую — вот куда. Однако непорядок, непорядок — от весёлых домов могут быть болезни разные, а тут рынок, не толок ткани, посуда оружие — но и всякая снедь.
— Эй, лепёшечник! Забирай кружки... Ху, дай ему пару цяней!
— Этому прощелыге?! Я ему лучше в лоб сейчас дам!
— В лоб — это хорошо, конечно. Но подожди. Лепёшечник!
— Да, господин?
— Ты, кажется, предлагал нам девочек?
— О! — паренёк просиял, видать, имел с этого дела нехилый процент — Вы всё-таки надумали, господа?! И правильно. Надо же когда-то отдохнуть от своих семей. А девочки хорошие, весёлые, знают много разных забавных историй и в постели много чего умеют.
— И что? — Баурджин незаметно подмигнул своим. — Они тут совсем недалеко?
— Да за углом, на постоялом дворе.
— Только там, или ещё и в других местах есть? — дотошно уточнил князь.
— Да везде! — лепёшечник рассмеялся. — В каждой корчме имеются, не свои, так с улицы приходят.
— Ай-ай-ай, — грустно покачал головой Баурджин. — Безобразие! Как есть безобразие. Ху, напомни-ка мне, как придём, чтоб не забыл вызвать на завтра смотрителя рынка. Много вопросов появилось у меня к этому господину.
— Так как с девочками? — напомнил лепёшечник.
Князь улыбнулся:
— А никак пока, передумали. Ты вот что, лучше нам ещё пива принеси.
— С большим удовольствием, господа. Только вот насчёт девок вы зря отказались.
— Ла-а-адно!
Ху Мэньцзань отсчитал парню деньги — медные, с квадратною дырочкой, монетки — цяни. Лепёшечник, подмигнув, покинул медяхи вверх и, ловко поймав, сунул за пояс. Отошёл, прихватив кружки.
Оставив воинов дожидаться пива. Баурджин в сопровождении десятника Ху прошёлся вдоль ближайших рядков, где продавали всякую всячину — разноцветные шёлковые ленточки, стеклянные бусы, дешёвые — бронзовые и медные — браслетики, каких-то глиняных божков с хрустальными глазами, небольшие шёлковые полотнища с наспех намалёванными иероглифами — пожеланиями удачи и счастья.
Нойон с любопытством взял одно из полотнищ, усмехнулся — грубая, грубая работа... Как вдруг внимание его привлекли раздавшиеся позади крики. Баурджин тут же обернулся — позади, шагах, наверное, в десяти, громко крича, дрались, валясь в пыли, мальчишки, подзадориваемые быстро собирающейся толпою зрителей.
— Дай, дай ему!
— А ты лягни, лягни!
— За ухо его кусай, за ухо!
— Ставлю три цяня, что вон тот, лохматый, победит!
— Конечно, победит. Это ж наш, с рынка.
— Так и тот наш — лепёшечник!
— Видать, не поделили парни что-то.
— Дай ему, дай!
— Куси за ухо!
Естественно, в драку никто не вмешивался, до тех пор, пока Баурджин не распознал в одном из парней лепёшечника, только что посланного за пивом. А, распознав, обернулся к десятнику:
— Ху, разберись!
Десятник кивнул воинам.
А что произошло дальше, даже опытный Баурджин не смог бы точно сказать! Вот только что была драка, толпа, и вдруг... Воины действовали умело и быстро — не говоря грубого слова, улыбаясь, оттеснили могучими плечами одного, другого, третьего... Оп! Что-то почувствовав, тот, что напал на лепёшечника резко вскочил на ноги, осмотрелся и, швырнув деньги в пыль, бросился бежать.
— Догнать? — тихо осведомился Ху.
Баурджин немного подумал и махнул рукой:
— Не стоит. Кажется, я знаю этого парня... Что с деньгами?
— Сейчас...
Отойдя, десятник ухватил за плечо хнычущего лепёшечника:
— Деньги?
— Да целы-ы-ы-ы, — мальчишка размазывал по лицу слёзы и сопли. Пожаловался. — Он, гад, видать, давно за мной следил.
— И что же это за гад такой? — негромко поинтересовался Баурджин. — Ты его знаешь?
— Да знаю, — мальчишка, наконец, утёр сопли. — Кижи-Чинай это. Давненько его не видать было, да вот объявился — на медяхи польстился, чучело, видать, вконец обеднел.
— Кижи-Чинай, — усмехнулся князь. — Вот и свиделись... Значит, ты здесь, парень.
— Выловить? — дождавшись, когда лепёшечник отправился, наконец, за пивом, осведомился десятник.
Нойон покачал головой:
— Пока нет. Но узнать, где он обретается — стоит. Только по-тихому. Сможете?
— Конечно! Сейчас лепёшечника спросим.
Лепёшечник ничего толкового и не рассказал! Знал только, что «ядовитейший гад» Кижи-Чинай раньше по мелочи промышлял на рынке, потом куда-то исчез и вот опять появился. А где живёт, на кого работает — то было парню неведомо.
— Ладно, — отпустив мальчишку, князь махнул рукой. — Понадобиться Кижи-Чинай — достанем.
— А что, может понадобиться? — тихо переспросил Ху Мэньцзань.
— Пока не знаю, — Баурджин пожал плечами и рассмеялся. — А пиво здесь, действительно, вкусное.

Когда наместник вернулся во дворец — в хорошем настроении и словно бы даже отдохнувший — управитель дворца Чу Янь ждал его с бумажными кипами в руках.
— Рассуждения кандидатов в секретари, господин наместник, — важно пояснил он. — Я сказал, что мы пошлём к победителю вестника.
— Правильно сделал, — похвалил Баурджин и, забрав бумажные листы, удалился в свои покои.
— Велите подавать обед, господин? — опомнился, побежал следом Чу Янь.
— Нет, я не голоден. Вечером будем обедать, Чу Янь!
— Понял, господин, — мажордом поклонился. — Вечером.
За окнами дворца плавилось солнце. Было тепло, даже жарко, хотя дымоходы-лежанки — каны — оставались холодными, это осенний денёк выдался погожим и тёплым. Так бы и всегда. Развалившись на ложе, Баурджин взял листок наугад:
— «Мо-цзы — есть Мо-Цзы. И верно будет замечено, что все наши милости происходят от милостей великого государя. Государь, поистине, оказывает своему народу великие милости и дело народа — с благоговением принимать их. Что же касается милостей иных, то...»
И вот всё — в таком духе. Анализ — даже не анализ, а тупо зазубренный текст анализа — какой-то старинной классической книги, ни одного конкретного ответа, ни знаний законов, ни умения оперировать с цифрами... Ясно! Манерный барчук в белом — в своём классовом репертуаре. Не конкретные знания, а зубрёжка и — временами довольно грубая — лесть.
С раздражением отбросив листок в сторону, Баурджин вытащил другой. Вчитался...
— Чтение и анализ классических книг есть несомненное благо, но ещё большим благом будет являться применение их к обычным делам государства, ну, а сели такое применение невозможно, следует воспользоваться логикой, рассуждениями и здравым смыслом. Так, например, древние рассуждали — что есть первопричина Вселенной? Что первично, Инь или Ян? Их рассуждения можно продолжить и дальше, если, к примеру, мы будем говорить о военачальниках и войне, о правителе и народе. Верно утверждение: раз существуют войны, есть и военачальники. Но, причина не всегда причина, а следствие — не всегда следствие. Иногда они могут меняться местами, и тогда будет верным следующие утверждение: раз есть военачальники, будут и войны. Если не будет войн — не будет и военачальников, если не будет военачальников — не будет и войн.
Нойон только головой покачал — ну до чего изощрённая демагогия! Хотя, конечно, интересно, что и сказать. Посмеявшись, снова начал читать — а дальше пошли уже более конкретные вещи, некоторые из них Баурджин просматривал тезисно.
— О математике. Об умножении и делении, о дроблении чисел. О великой пользе «нуля». О финансах и количестве требуемой в государстве монеты. О законах...
Вот здесь уже князь вчитался внимательней.
— Сила наказания — не только в устрашении и справедливости, но и в его неотвратимости. И в этой триаде — «устрашение, справедливость, неотвратимость» — последнее мне представляется главным.
Спорное утверждение! Баурджин хмыкнул. Однако — здесь проглядывается живой ум, свободный от шор авторитетов, видны рассуждения, ход мысли — по-своему изящный и стройный. Нет, какой молодец этот крестьянский парень... Как его?
Князь посмотрел на другой стороне листа подпись — Фань Чюлянь. Фань Чулянь... Постойте же! Ведь это же никакой не крестьянский сын, а изнеженный модник-барчук! Ну да, он и есть — из рода важных чиновников — Фаней. Хм... Баурджин задумался. Может, этот барчук ухитрился списать? Да нет... Пожалуй, списать такое невозможно, тут самому думать и рассуждать надо. Что же получается — крестьянский сын — бездарь? А изнеженный и манерный барчук — умный и знающий человек? Странно...
Всё классовое чутьё Баурджина-Дубова протестовало против увиденного, но не верить собственным глазам он не мог. Значит, всё-таки Фань Чюлянь... Всё-таки Фань...
Позвонив в колокольчик, наместник позвал мажордома.
— Отобедаем сегодня вместе, Чу Янь!
— Но, господин, это идёт вразрез со всеми традициями!
— Я приказываю! Вы посмеете ослушаться? В конце концов — на то и традиции, чтобы их рушить.
Управитель дворца поклонился:
— Это большая честь для меня, господин! Вы разрешите мне переодеться в более подобающее для официального обеда платье?
— Нет. Велите подавать обед прямо сейчас, и не в трапезную, там слишком уж парадно. В кабинет! Там, за столиком, и усядемся. Ну?! Чего же вы ждёте? Исполнят приказ!
— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин.
Уселись. Баурджин — развалясь, откинувшись на спинку дивана, Чу Янь — на самом краюшке кресла.
Вошедшие слуги — шестеро молодцов — вынесли серебряные подносы с пищей. Князь наклонился к управителю:
— Вон тот краснощёкий молодец, с кувшином... Как его зовут, забыл?
— Суань Лэ, господин.
— Молодец, Чу Янь! Хорошо, что вы помните по именам всех слуг.
Мажордом польщённо улыбнулся:
— Это моя работа, господин.
— Ну, Суань Лэ, — пряча улыбку, Баурджин перевёл взгляд на слугу. — Докладывай, чему ты и твои сотоварищи научились?
— Стрелять из лука, мой господин! И ещё — немного владеть саблей. Десятник Ху Мэньцзань согласился позаниматься с нами.
— Вот и славно! И как успехи?
— Пока скромны, — Суань Лэ потупился и тот час же вскинул глаза. — Но мы стараемся, господин!
— Вот, правильно, старайтесь! Это вам не подносы таскать. Ну, что сказать? Идите, тренируйтесь.
— Но, господин, — замялся слуга. — У нас ещё семь перемен блюд.
— А вы тащите сразу всё, — со смехом махнул рукой князь. — Мы уж тут разберёмся, что в каком порядке кушать.
Молча поклонившись, слуги ушли за блюдами.
— Осмелюсь заметить, вы ломаете традиции, господин, — негромко произнёс мажордом.
— Так я ж и говорил, что намереваюсь их сломать. Это ведь, кажется, традиции сунцев, наших врагов?
— Ну... вообще-то — так, господин, — нехотя признал Чу Янь.
— Ладно, хватит о традициях — выпьем. Какое вино предпочитаете?
— Какое укажете, господин.
— Нет, давайте уж, не чинясь! Сами себе наливайте.
Мажордом оказался вовсе не дурак выпить, правда, почти совсем не хмелел, а лишь раскраснелся, да и говорить стал более свободно — что и надобно было князю.
— О школах? А что вы хотите узнать о школах, господин? О, эти школы... Это обучение... Да-да, бывает так, что учатся и дети бедняков — для этого лишь нужно отыскать богатого и влиятельного покровителя, какого-нибудь важного провинциального шэньши, или даже лучше — покровительницу, чаще всего ими становятся стареющие куртизанки. Да-да, так часто бывает! Я так на своей, к примеру, женился — и уже тридцать лет живём душа в душу! Да, так тоже бывает, и довольно часто. А бывает и совершенно наоборот. Знаете. Ещё бывает, в провинцию приходит разнарядка — направить нескольких юношей в обучение по курсу «способный подросток». И что тогда делать? Особенно, если такая бумага приходит, скажем, во время посевной или жатвы?
— Да, — лично разливая вино, усмехнулся наместник. — Что тогда делать? Ведь никто по доброй воле не отдаст хорошего работника.
— Конечно, не отдаст! — Чу Янь рассмеялся. — Я вижу, вы всё понимаете, господин. И тогда какой выход? А определить в учение какого-нибудь всем надоевшего глупца или лентяя, как провинциалы частенько и делают! Таким образом, лентяям — везёт. Если, правда, они не слишком тупы, хотя бывает всякое.
— Да, — Баурджин покачал головой. — Вот и этот крестьянский парень, которого вы мне предложили...
— Его предложил не я, господин. Школа!
— Впрочем, я и во втором пока не очень уверен, — князь отхлебнул из серебряного кубка, полюбовался, как играют на его гранях отблески горящих свечей. — Красиво как... Привозная вещь?
— Нет, наша. Работы мастера Кей Чжичи.
— Какай молодец этот мастер! — искренне восхитился нойон. — Право слово, молодец, вещица-то — ничуть не хуже сунских. А есть ещё такие мастера?
— Имеются, господин. И достаточно много.
— Вот это славно, славно, Чу Янь! — Баурджин расхохотался, и хотел было ещё что-то сказать, но в этот момент за дверями послышался шум. Кто-то что-то доказывал стоявшему на часах стражу.
— Что там такое, Чу Янь? Что, опять девочки пришли? Или — мальчики?
— Я пойду, погляжу, господин.
Быстро встав, мажордом скрылся за дверью.
— Беда, господин! — вернувшись, доложил он. — Недалеко от деревни Чэньбей ограблен торговый караван. Разбойники убили всех!

Глава 4 
Осень-зима 1216 г. Ицзин-Ай 
ТИХОЕ СЛЕДСТВИЕ 

Здесь, что ни шаг — бросаются в глаза
Последствия какой-то страшной драмы.
Вэнь И-до. Опустевшая деревня 
(перевод Л. Черкасского) 

Караванщики были убиты все, от купцов до самого последнего погонщика — все пятьдесят два человека. Место для налёта лиходеи выбрали отлично, по всему видно — хорошо знали местность, да ведь, по-другому и быть не могло, наверное. Неширокая ухабистая дорога, в некоторых совсем уж разбитых местах подсыпанная гравием и песком, проходя недалеко от балки, выбиралась на главный тракт Великого шёлкового пути, ведущий к Турфану, и тоже кое-где явно требовавший ремонта. Балка поросла кустарником и редколесьем, а дальше, за нею начинались степи, плавно переходившие в Алашанскую пустыню. Степь, она ведь, как море — куда хочешь, туда и скачи, никаких преград нет. Да и следы... Столько там следов!
Баурджин перевёл взгляд на трупы, поморщился — какой-то невысокий человек лет тридцати пяти, не обращая никакого внимания на наместника и его свиту, деловито осматривал трупы. Рядом с ним возились ещё двое — помоложе. Все трое — в обычных двойных халатах, верхние — из грубой, но добротной, шерстяной ткани, нижние — из хлопка. Обычные чиновничьи причёски с небольшими шиньонами.
Баурджин подозвал десятника:
— Что это за люди? Следователь с помощниками?
— Думаю, это судебные чиновники, господин, — кивнул Ху Мэньцзань. — Видать, им поручено это дело. Молодцы, быстро явились, плохо, что не представились. Ан, нет... Идут-таки!
Покончив с осмотром трупов, троица, наконец-то соизволила обратить внимание на скопившееся в балке начальство. Подошли, поклонились, представились — как почему-то показалось нойону, с насмешкой:
— Судебный чиновник второго класса Инь Шаньзей. А это — мои помощники. Господин главный судья поручил мне произвести дознание по этому случаю.
Следователь поклонился. Обычное лицо, смуглое, в меру скуластое. Высокий, чуть тронутый неглубокими морщинами, лоб, тонкие губы, узенькие — ниточкой — усики и небольшая треугольная бородка. Так здесь носили почти все. Помощники чиновника — молодые, чем-то похожие друг на друга, парни — не сказать, чтоб уж такие силачи, но и не из слабых, мускулистые, с обветренными бесстрастными лицами.
— Ну, и что вы можете сказать по данному делу, господин Инь Шанзей? — отворачиваясь от убитых, поинтересовался князь.
— Пока — ничего, — следователь не очень-то почтительно хмыкнул. — Вас же интересует истина, а не мои домыслы, господин наместник?
— Да, именно так, — признал Баурджин. — И всё же хотелось бы услышать ваше мнение. Мне почему-то кажется, это не совсем обычное ограбление, ведь так?
Судебный чиновник вздрогнул:
— Вам тоже так кажется, господин? А почему, могу я спросить?
Князь усмехнулся:
— Спросить можете, только вряд ли я вам что-то конкретно отвечу. Лишь общее впечатление. Не слишком ли всё кроваво, а? Мне думается, вовсе не было так уж необходимо убивать абсолютно всех, да ещё столь жестоко. К примеру, зачем было рубить головы вот тем парня? — нойон кивнул на убитых. — Судя по одежде — это простые погонщики, и что было с них взять? И, смотрите, вон, рядом с тем купцом — лук, с другим — сабля... Они защищались! И не может такого быть, чтобы разбойники не понесли потерь. Однако мы не видим их трупы!
— Да, похоже, он унесли их собой, — согласился следователь. — Что тоже не очень-то свойственно лиходеям. И эта чрезмерная жестокость, вы правильно подметили, я бы даже добавил — не просто чрезмерная, а показная.
— Хотели напугать остальных купцов? Типа предупреждения.
— Может быть, — чиновник кивнул. — Но тогда остальные купцы должны бы получить предупреждения. А никто ничего не получал! По крайней мере, из тех, кого только что удалось опросить Чжану. Ведь верно, Чжан?
— Да, совершенно верно, господа, — тут же подтвердил один из парней. — Не очень пока понятно, к чему такая жестокость?
— А не может быть — жестокость ради жестокости? — предположил Баурджин. — Ну, вот, просто!
— Может, и так, — переглянувшись с помощниками, промолвил Инь Шаньзей. — Только вряд ли. Видите ли, господин наместник, главари окрестных шаек далеко не глупые люди и никогда ничего не делают просто так.
— Тогда дело за малым — выяснить, зачем это им вообще было нужно! И выяснить как можно быстрее, не хватало ещё повторения всего этого!
Вскочив в седло, Баурджин хотел было сказать следователю, что берёт дело на особый контроль, но вовремя спохватился и лишь, махнув рукой, пожелал судебным удачи. Да, конечно, дело стоило контроля, но совсем не стоило этот самый контроль подчёркивать да ещё навязывать своё мнение. Ни к чему хорошему это не приведёт, да и не стоило без нужды давить на ход следствия. Но и пускать на самотёк — ни-ни!

Вернувшись во дворец, Баурджин наскоро перекусил и сразу же два раза тряхнул колокольчиком, вызывая нового секретаря. Надо сказать, тот появился тут же — в белых изысканных одеждах, с наборным сверкающим поясом. Шаркнул остроносым сапожком, поклонился — изящно, но без всякого страха и льстивости — ну, как же, с такими-то родственниками можно и самого наместника не очень бояться.
— Узнай мне всё о некоем Ань Шаньзее, судебном чиновнике, — быстро приказал князь. — Доложишь завтра.
— Осмелюсь переспросить, господин. Может быть, вы имели в виду чиновника Инь Шаньзея? Да, действительно такой есть. Вот сведения.
Секретарь с поклоном протянул бумагу.
— Постой, — признаться, нойон даже несколько опешил от подобной прыти. — Откуда ты знаешь, что мне понадобятся эти сведения?
— Просто немного порассуждал, — бесстрастно откликнулся секретарь. — Вы, господин наместник, выехали, чтобы лично осмотреть место нападения на караван, а значит — выказали личную заинтересованность в этом деле. Стало быть, у вас могут возникнуть вопросы к судебному ведомству, которое расположено на первом этаже дворца. Мне оставалось только спуститься, что я и сделал.
— Ого... — Баурджин прочёл несколько строчек. — Несдержан, некорректен, прекословит начальству, не всегда доводит дела до конца, пьяница... Ничего себе, характеристика! Вот так Инь Шаньзей, вот так фрукт! И такому, с позволения сказать, специалисту, поручено столь важное дело! А ну-ка...
— Могу я кое-что дополнить устно, господин наместник? — поднял глаза Фань Чюлянь.
— Говори, на то ты тут и есть.
— То, что вы сейчас читаете, господин, это официальная бумага, которая есть в деле на каждого чиновника. Этими делами ведает тоже особый чиновник, в любом ведомстве, в том числе и в судебном — тоже. И вот этот конкретно взятый чиновник — архивариус судебного ведомства — находится с господином Инь Шаньзеем в самых неприязненных отношениях, вызванных тем, что некогда указанный господин Инь Шаньзей, находясь в подпитии во время ведомственного праздника, отмечаемого в заведении господина Шэнь Чжидао на улице Двух Пагод, при всех обозвал господина архивариуса «гнусным и подлым шакалом».
Все эти сведения секретарь выложил быстро и монотонно, как робот. И говорил бы ещё, да Баурджин прервал юношу жестом:
— Хватит, хватит, Фань. И так сложно разобраться. Ты-то сам что про этого Инь Шаньзея думаешь?
— Я не думаю, господин наместник. Я просто доверяю фактам.
— Ну, — усмехнулся наместник. — И что в этом случае говорят твои факты?
Наклонившись, секретарь ловко вытащил нужную бумагу из лежавшей на столе кипы.
— Вот. За прошедший год чиновник второго ранга шестой степени господин Инь Шаньзей расследовал четырнадцать дел, из них десять — по правовым нормам «люй» и четыре — по правовым нормам «лин», при общей загруженности по двадцать дел на человека.
— О, вот как! Выходит, лентяй таки этот Инь Шаньзей?
— Это, смотря как посмотреть, господин наместник. Если с официальной точки зрения — да, лентяй, и ещё какой, но если взглянуть по-другому...
— Ну, ну?
— То получим, что у всех других чиновников судебного ведомства выходит примерно по пять — а у некоторых и по три — нормы «люй». Остальные — «лины». И вот я подумал...
— Так-так-так, — перебил князь. — А ну-ка не спеши, Фань! Это ведь ты у нас имеешь степень «знатока законов», а мы люди простые, кочевники, и прокурор у нас в орде — медведь, то есть Яса, вестимо.
Секретарь озадаченно заморгал — видать, из только что сказанного наместником ничего толком не понял.
— Я говорю о том, чтоб ты мне растолковал всё-таки эти самые «люи» и «лины», — пояснил Баурджин.
— А, ну, конечно, мой господин. Спрошу?
— Спроси.
— Как именно объяснять — с углублённой теорией или с практикой?
Нойон замахал руками:
— С практикой, только с практикой, теория, знаешь ли, без практики мертва, друг мой!
— Ой! — Фань на миг потерял всю свою роботоподобную вальяжность. — Как вы хорошо сейчас сказали, господин! Насчёт теории и практики. Позволено ли мне будет время от времени вставлять эту фразу в свои научные работы?
— Вставляй, — пряча улыбку, разрешил Баурджин. — Так что там «линями-люнями»?
— А вот что: вот, к примеру, возьмём убийства, кражи, заговоры — это всё нормы «люй». А вот, скажем, кто-то кого-то оскорбил, не заплатил небольшой долг, ударил — без членовредительства — это всё будет «лин».
— Поня-а-антно, — тут же протянул князь. — Это как уголовное и административное право.
— Что, господин?
— Ничего. Просто, похоже, Инь Шаньзей — один из самых опытных следователей судебного ведомства.
— У меня тоже сложилось такое мнение, господин... Но он не очень любит начальство — а это качество уж никак нельзя отнести к добродетелям.
— Если рассуждать, как Кун-цзы, — добавил нойон.
— О! Вы знаете великого Кун-цзы, господин наместник?! — удивился секретарь.
Баурджин хмыкнул:
— А ты что думал — раз наместник Чингисхана, монгол — так только и может хвосты лошадям крутить?! Ладно, ладно, не бледней так. Так ко мне скоро чиновники должны предоставить отчёты. Из других ведомств.
— Ах да, Чу Янь мне говорил. Господин Дакай Ши, смотритель дорог, и господин Ань Сючэй, главный архитектор. Они уже прислали отчёты нарочными — вот они.
Фань передал князю бумаги и застыл этаким вопросительным знаком.
— Ну? — оторвавшись от чтения, Баурджин поднял глаза. — Ещё что-то?
— Мне проверить соответствие их отчётов истине?
— А ты что, уже в эти бумаги заглянул?
— Ещё нет. Но думаю, что ознакомлюсь с ними по вашему поручению.
— Ладно, ознакомься и проверь, — согласно кивнул нойон. — Только не сейчас, позже.
— Слушаю и повинуюсь, господин наместник.
Поклонившись, секретарь скрылся за дверью. Проводив его взглядом, Баурджин лишь покачал головой — вот это парень! Не человек, а какая-то канцелярская машина, робот.

В принципе, никаких новых городских проблем по сравнению с тем же Ляояном нойон в Ицзин-Ай не обнаружил. Всё то же самое — мздоимство и тупость чиновников и — в качестве производной от этого — всё остальное: плохие дороги, преступность и прочее. Нет, конечно, на первый взгляд в финансовом плане город выглядел более чем хорошо. Но это только на первый взгляд. Нужны были деньги, тем более сейчас, когда по сути превращавшийся в отдельную административную единицу город властно требовал расходов на содержание городского хозяйства, армии и всё тех же чиновников, которых — по китайской системе — расплодилось видимо не видимо. А с кого, спрашивается, налоги собирать? Доходы от транзитной торговли — одно, но ещё хорошо бы развивать собственное ремесло, поощрять, поддерживать мелких предпринимателей и купцов — людей традиционно приниженных и неуважаемых. Хоть они и облагались налогом куда большим, нежели те же чиновники, однако, в силу своей малочисленности, общая сумма поступления оказывалась довольно маленькой. Хорошо хоть Великий шёлковый путь пролегал как раз через город. Но... Всякое может случиться — вдруг кто-то его перекроет или перевозить товары станет настолько опасно, что... Да, определённо, городу требовались и собственные ресурсы. А откуда ж их взять, когда достойных для налогообложения объектов становилось всё меньше? И ещё было бы неплохо ну, если и не покончить совсем — это задача нереальная — то хотя бы уменьшить коррупцию. Коррупцию... Попробуй-ка её уменьши — это же, как трёхглавый дракон, одну голову отрубишь — вместо неё три новых вырастет!

Осторожно постучав, в покои вошёл мажордом:
— Явился на приём военачальник Чен Цзанбань.
— На приём?
— Он вчера записывался.
— Что ж, — Баурджин пожал плечами. — Записывался — примем. Что ему там надобно, случайно не знаете, а, Чи Янь?
Управитель дворца поспешно скрыл улыбку:
— Что им всем надобно — понятно, господин наместник. Денег, конечно, хотят!
— Хм... денег. Денег все хотят, однако где их напасёшься в таком количестве, когда на одного с сошкой семеро с ложкой?
Оп! Баурджин внезапно ощутил, что вот только что высказал очень важную мысль насчёт сошек и ложек. А что, если привести их хотя бы в соответствие, а потом, буде возможно, ещё и уменьшить количество «ложек»? Нет, даже не так — лучше увеличить тех, кто с сошками! Ну, прямо ведь только что об этом и думал.
Чётко печатая шаг, вошёл военачальник Чен Цзанбань — «генерал», как это тут же окрестил про себя Баурджин. Высокий, уверенный в себе, подтянутый и моложавый, он сразу вызвал симпатию князя — вот таким и должен быть настоящий генерал.
— Прошу, — улыбнувшись, Баурджин указал рукою на кресло. — Садитесь и излагайте свою просьбу, желательно — в краткой и доходчивой форме.
— В пехоте необходимо ввести арбалеты, — без всяких предисловий чётко — как и было указано — сформулировал свою мысль генерал. — И — как можно скорее. В государстве Ся и так неспокойно, этим могут воспользоваться соседи.
— Государство Ся — вассал великого Чингисхана, — не преминул напомнить нойон. — Правда, непобедимые тумены Потрясателя Вселенной находятся сейчас в империи Цзинь и... во многих других местах. Так что вопросы содержания армии для нас достаточно важны. Почему арбалеты? И почему — именно пехоту?
— Конница у нас в основном из кочевников, господин наместник, — тут же доложил Чен Цзанбань. — Он с детства метко бьют из лука. А вот пехота... в пехоте кого только нет! Стрелять из лука новобранцам научиться сложно, а вот арбалет — это был бы прекрасный выход, тем более — гибельный для врагов.
— Лишь бы он не стал гибельным для городской казны, — с усмешкой заметил князь. — Вовсе не обязательно вооружать этим оружием всю пехоту.
— Я и не говорил обо всех, господин.
— Хорошо, — поднявшись на ноги, Баурджин задумчиво заходил по приёмной, махнув рукой «генералу», — Сидите, сидите.
Военачальник всё же встал — не хотел нарушать субординацию.
— Господин Цзанбань, — резко останавливаясь, нойон повернулся. — Вы, я надеюсь, прихватили с собой подробнейший список всего необходимого для перевооружения, включая и количество мастерских, потребных для изготовления арбалетов?
— Конечно, захватил, господин наместник! — браво отрапортовав, генерал тут же замялся. — Что же касается мастерских... Легче закупить арбалеты в Южной империи.
— Легче — не значит — лучше! — решительно заявил Баурджин. — Вот что, любезнейший господин Цзанбань, никаких арбалетов мы нигде закупать не будем. Произведём сами!
— Понял вас! — военачальник прямо-таки воссиял лицом. — Организуем государственные мастерские! Вот славно! Давно пора было это сделать.
— Нет, друг мой, — князь насмешливо скривил губы. — Мастерские создавать нужно — да только не государственные, я вовсе не собираюсь плодить лишних чиновников, их у нас и без того как собак нерезаных. Эти! Мастерские! Должны быть. Частные! — сказал, как отрезал, нойон. — И сами себя содержать. Как это сделать? А вот задача для сего вашего штаба! Подумайте, и завтра предоставите мне ваши соображения.
— Мастер Эрнай-чи — очень хороший оружейник.
— Замечательно! Ещё вопросы есть?
— Нет, господин наместник!
— Тогда — до завтра. Желаю удачи, и помните — гражданским людям вы не можете ничего приказать, их надо заинтересовывать.
Военачальник Чен Цзанбань покинул приёмную с самым озабоченным видом.
И тут же вошёл секретарь Фань Чулянь.
— Я проверил отчёты чиновников, господин.
Баурджин поднял глаза — ему вдруг показалось, что облик секретаря как-то изменился... Ха! Ну, конечно, изменился — появилась новая причёска: вместо шиньона — распущенный по плечам волосы, стянутые тоненьким серебряным обручем. Всё, как и у самого Баурджина.
— Внедряешь новую моду, Фань? — хохотнул князь.
Секретарь смутился, но ненадолго.
— Полагаю, все служащие должны соответствовать начальству. Тем более — империя Южная Сун нам вовсе не друг — а ведь все моды идут оттуда. И если бы только моды...
Нойон отложил в сторону предоставленный Фанем доклад:
— А ну-ка, доложи в трёх словах!
— Оба. Чиновника. Мошенники. — Ничуть не смутившись, чётко доложил секретарь. — Вы просили в трёх словах, господин.
Князь недовольно прищурился:
— Ну, то, что они мошенники — я и без тебя догадывался. А конкретно?
— Теперь — конкретно, — Фань кивнул и продолжил. — Смотритель дорог Дакай Ши указал только вновь построенные дороги. А те, где делался ремонт, сравнимый с новой постройкой, даже не упомянул. Почти то же самое проделал и архитектор Ань Сючэй — перестроенные дома в его отчёте не указаны. Знаете ведь, как делается — покупается старая хижина, на её месте возводится особняк — и ничего не регистрируется, по всем документам новый дом, как старая хижина, и проходит. Таким образом, многие городские служащие утаивают доходы от взяток.
— И много в городе таких домиков? — заинтересовался нойон.
— Да полно, если хорошо поискать.
— Вот и поищи, Фань, поищи. Выделить тебе людей в помощь? Секретарь улыбнулся:
— С вашего разрешения, господин, я бы хотел подобрать их сам. Отослав Фаня, Баурджин собрался таки повнимательнее посмотреть отчёты, но снова не дали.
— Вы велели докладывать по каждому случаю, господин наместник... — войдя, негромко произнёс Чи Янь.
Баурджин оторвал глаза от бумаг:
— Ну? И что там ещё случилось?
— Снова напали на караван, господин.

И опять — такая же картина, как и в прошлый, недоброй памяти, раз, ну, разве что, караван был поменьше, а, следовательно, и расправа с караванщиками субъективно казалась менее кровавой. Но — только казалась.
Купцы, погонщики ослов, слуги — все были прямо таки утыканы стрелами — стреляли с небольшого холма, где имелись многочисленные следы лошадиных копыт. Судебный чиновник Инь Шаньзей с помощниками уже тщательно осматривали холм. Баурджин спешился и неслышно подошёл к ним:
— Что скажете?
— То же, что и в прошлый раз, — следователь обернулся и, поклонившись наместнику, попросил разрешения заниматься своим делом.
— Да-да, занимайтесь, — махнул рукой князь. — Только поясните мне, что конкретно вы собрались делать?
— Что и прежде — опросить людей на постоялых дворах и ямских станциях. Ну, и здесь кое-что есть.
Инь Шаньзей протянул князю пару маленьких медных кружочков:
— Монеты Южной империи, наши — несколько меньше.
— Южной империи? — Баурджин вскинул глаза. — Значит, что же — сунцы?
Следователь покачал головой:
— Такие деньги могут быть у любого. Даже у меня найдётся десяток-другой. Хотя... Вы уже осматривали убитых, господин?
Князь вздрогнул:
— Нет, а что?
— Тогда идёмте, я вам кое-что покажу.
Следом за чиновником Баурджин спустился с холма, подойдя к беспорядочно лежащим — как кого застала смерть — трупам. Остекленевшие глаза, запёкшиеся багровые пятна, скрюченные в агонии пальцы. И стрелы, стрелы, стрелы... Стрел не жалели. Как и людей.
— Что со стрелами? — на ходу спросил нойон.
Следователь улыбнулся:
— Именно это я и хочу показать. Смотрите!
Он взял у помощника уже оттёртую от крови стрелу и показал князю:
— Видите наконечник? Трёхгранный, с маленьким иероглифом — такие делают в мастерских Южной Сун. Опять-таки, само по себе — не улика, такие наконечники продают на вес на любом рынке, — Инь Шаньзей хитро прищурился. — А вот взгляните-ка на эту рану.
Опустившись на корточки перед трупом молодого парня — погонщика, судебный чиновник указал на его шею:
— Мы вытерли рану... Видите, небольшой такой четырёхгранник.
— Кончар? Копьё?
— Нет, господин — ни то, ни другое, — следователь покачал головой. — Судя по манере удара — это клевец, любимое оружие сунцев.
— Клевец, — тихо повторил Баурджин. — В соседней империи Цзинь его тоже любят.
— Цзинь, кажется, сейчас не до нас, — напомнил следователь.
Князь согласно кивнул:
— Не до нас. Чингисхан сильно потрепал их и привёл-таки к миру. Значит — все косвенные улики указывают на сунцев?
— Похоже, что так, — отозвался чиновник.
— А в тот, прошлый раз, какие были стрелы?
— Самые обычные, господин наместник. Без всякого клейма, местные.
— Сунцы... — Баурджин задумчиво обвёл глазами убитых. — Но, чёрт побери, какая выгода от всего этого Южной империи?
— Не знаю, господин, — пожал плечами следователь. — Знали бы выгоду, давно нашли бы убийц.

Глава 5 
Зима 1216—1217 гг. Ицзин-Ай 
ОАЗИС ЦВЕТОВ И ЛЮБВИ 

Кто мы — ты поняла?
Две восковые красные свечи.
Призвали нас на пиршество в ночи...
Вэнь И-До. Из цикла «Красные бобы». 

— Не хотите ли отвлечься от государственных дел, господин?
— Отвлечься? — оторвавшись от бумаг, Баурджин непонимающе посмотрел на мажордома.
— Ну да, отвлечься, — с поклоном подтвердил он. — Я вижу, сколь пагубным образом ваши дела сказываются на вашем здоровье, а ведь здоровье государя — самое большое сокровище государства.
— Отвлечься...
Князь вдруг подумал, что мажордом, чёрт побери — прав! Уже голова пухла от важных бумаг, отчётов, докладов, доносов... Ко всему этому, приходилось держать в уме тысячи дел, и хорошо ещё нашёлся такой ответственный и нечего не забывающий секретарь, как Фань, если б его не было, господину наместнику пришлось бы куда как туго.
— Что вы понимаете под словом «отвлечься», Чи Янь? Завалиться в какую-нибудь корчму или устроить пир здесь, во дворце?
Чи Янь улыбнулся:
— Нет, господин, в данном случае дворец не очень подходит — вам нужно сменить обстановку, развеяться... в компании очень достойных и преданных вам людей.
Князь расхохотался:
— А они у меня есть — преданные?
— Конечно, мой господин, — мажордом поклонился.
Господи! И этот уже без шиньона, с обручем... Нет, кажется, с тонким кожаным ремешком.
— Что это у вас с головой, Чи Янь?
— Вы ввели в обиход новую моду, господин наместник, — с новым поклоном пояснил мажордом. — Так ходит уже полгорода. Ну, разумеется, не простонародье.
Баурджин больше ничего не сказал по этому поводу, лишь хмыкнул и поинтересовался, какую именно корчму господин управитель дворца предлагает для «отвлечения»?
— О, нет, нет, вовсе не корчму! — в ужасе округлив глаза, Чи Янь замахал руками. — Есть одна вполне достойная женщина, некая вдова Турчинай, у неё частенько собирается в высшей степени почтенное общество: влиятельные чиновники, учёные, литераторы. Вот и сейчас, в первый день «больших холодов», соберётся. Осмелюсь дать вам совет, господин наместник?
— Давай, чего уж.
— Давно хотел вам сказать, негоже государю уклоняться от светских приёмов.
— Это я-то уклоняюсь? — ахнул нойон. И тут же рассмеялся: — Ну, вообще-то — да. Так ведь никто же мне не предлагал — вы первый.
Мажордом молитвенно сложил на груди руки:
— Согласен, мой господин — это полностью моя вина. Мне бы надо было пригласить вас куда раньше!
— И Фань, секретарь, ничего про это не говорил, — вполголоса заметил князь. — А ведь мог бы намекнуть, наверное. Он ведь тоже из высших кругов, сколь мне известно.
— Фань?! — Чи Янь презрительно скривился. — Нет, он, несомненно, очень умён и расторопен, но... Но способен легко испортить любой праздник, любое веселье! Видите ли, мой господин, Фаня давно уже никуда не зовут — считают жутким занудой.
— Занудой? — хмыкнул нойон. — А вообще — да, есть в нём что-то такое. Так, когда, говоришь, соберётся общество у этой вдовы... как её?
— Турчинай, господин.
— Турчинай. Немножко странноватое имя. Она не тангутка?
— О, в ней столько всего намешано. Чрезвычайно, я бы сказал, обворожительная женщина, чрезвычайно. А приём у неё завтра, я уже говорил — в первый день «больших холодов».
«Шестнадцатого января» — тут же перевёл для себя Баурджин. И рассмеялся — ну надо же «большие холода», видали б они по-настоящему большие!
О, он тщательно подготовился к походу в гости! Одел бархатно-чёрный, с серебром, халат, чёрный остроносые сапоги, даже — по совету того же Фаня — почернил ногти. Цвет зимы — чёрный, а встречают, как известно — по одёжке.
Так и встретили! Достойно, с поклонами и бурным восхищением.
— Я так рада, так рада вашему визиту, господин наместник!
Хозяйка приёма, вдова Турчинай, как и говорил мажордом, оказалось весьма обворожительной женщиной лет тридцати или чуть меньше. Белое лицо её выглядело настолько юным и свежим, что совершенно не требовало положенных по этикету белил, и, зная это, вдова накладывала их лишь тонюсеньким слоем, этаким едва заметным напоминанием. Широкий чёрный, с серебром, пояс подчёркивал тонкую талию до такой степени, что казалось, женщина вот-вот переломиться пополам. Холёные руки с длинными, покрытым чёрным лаком, ногтями, томный взгляд светло-серых глаз из-под длиннющих ресниц — было от чего потерять голову. И жасмин, сильный запах жасмина — как видно, это были любимые благовония вдовы.
— Я тоже рад видеть вас, госпожа Турчинай, и всех ваших гостей, — Баурджин обвёл рукою собравшихся. Те почтительно поклонились.
— Прошу за стол, господа! — мягко улыбаясь, хозяйка с поклоном проводила почётного гостя к столу — на китайский манер, круглому, уставленному золотой и серебряно посудой, стоившей немалых денег. Посуда, трёхэтажный дом, слуги. Откуда у вдовы такое богатство? Видать, от покойного мужа.
— Попробует черепаховый суп, господин наместник, — усадив князя рядом с собой, Турчинай с блеском исполняла роль хлебосольной хозяйки. — Кушайте, кушайте, дорогие гости — не побрезгуйте омарами, креветками, крабами — всё не так давно доставлено из Южной империи. А вот — тушенные в белом вине соловьи, жареная утка с грибами, рыба.
Стол и в самом деле ломился от яств, да ещё и беспрестанно сновали с подносами слуги. А вино! Какое упоительно-изысканное оказалось у вдовицы вино! Такое же обворожительное, как и сама Турчинай. Хотя, нет — хозяйка всё же была лучше. Кроме неё женщин больше не было — ну не с жёнами же идти на приём, не принято, а куртизанок, как видно, хозяйка не жаловала. Да, сей ослепительной красоты брильянт сиял в исключительно мужском обрамлении! И как сиял!
Гости выпили, закусили... Негромко перебирали струны скромно сидевшие в углу музыканты.
— Ну, что, сыграем в игру, господа? — поставив на стол опустевши кубок, азартно предложил какой-то толстяк в алом — с чёрными отворотами — шёлковом одеянии. — Начну, с вашего позволении, я... Ммм... Для начала что-нибудь попроще... Вот!

У самой моей постели
Легла от луны дорожка...

— Дальше вы, любезнейший Чжао Сянь.

А может быть, это иней?
Я сам хорошо не знаю... —

без всяких видимых умственных усилий припомнил Чжао Сянь — сухой педант с ввалившимися щеками бессеребреника, однако с золотыми, украшенными драгоценными камнями, перстнями на каждом пальце.
— Вы, уважаемый Ань Дзуцзо...
— Я? — откликнулся вальяжный господин с набухшими веками и испитыми лицом сибарита. — Мм... Как бы это... О!

Надвигается вечер,
Росой покрывается поле...

— Не то! Не то! — хором закричали гости.
— Да, да, не то вы прочли, уважаемый Ань Дзуцзо, — азартно потёр руки начинавший сию литературную игру толстяк. — Был Ли Бо — «Думы тихой ночью», а вы прочли Ду Фу — строчки из «В одиночестве». Полезайте-ка теперь под стол — кукарекайте! Или можете по-ослиному покричать, на ваш выбор.
— Под стол! Под стол! — оживлённо скандировали гости.
— Да уж, видно, придётся таки покричать, — ничуть не обидевшись, проигравший под смех сотоварищей проворно полез под стол.
— Ой, ой! — смеясь, замахала веером Турчинай. — Только не кусайте меня больше за ноги, как в прошлый раз, господин Ань Дзуцзо!
— И-а-а-а! И-а-а-а! И-а-а-а! — послышавшийся из-под стола крик потонул в громком хохоте присутствующих.
О, как обворожительно смеялась хозяйка пира!
Баурджин чувствовал, что теряет голову... Да что там чувствовал — уже потерял! Близость красавицы вдовы кружила, обжигала жаром...
— Господин наместник, сейчас, наконец, я вас познакомлю с моими гостями... Но, не сразу. Для начала покажу вам свой зимний сад. Не обижайтесь, господа! — Турчинай широко улыбнулась гостям. — Вы же знаете, как мне не терпится похвастать розами. Мы ненадолго. Прошу вас, кушайте, пейте вино — музыканты и танцовщицы будут услаждать вас!
Турчинай хлопнула в ладоши: и в трапезную вбежали девять обнажённых девушек, девять юных красавиц с ожерельями, с серебряными браслетами на руках и ногах. Музыканты с новой энергией тронули струны. Ударили колокольчики и бубны. Нежно запела флейта.

Зимний сад располагался на третьем этаже дома, и Баурджин сразу прикинул, каких трудов стоило натаскать сюда земли, устроить систему освещения и полива. Ну, конечно, если иметь в виду вдову или её покойного мужа, то речь шла вовсе не о трудах, а о деньгах, весьма немалых.
— Деньги? — обернувшись, с улыбкой переспросила хозяйка. — О, нет, просто мы как-то по случаю приобрели умелого раба-садовника. Как вам мои розы?
— О, великолепно!
Баурджин похвалил сад со всей искренностью — тут действительно было, чем восхищаться. Кусты, искусно подстриженные в виде геометрических фигур и животных, великолепные бутоны — да-да, некоторые из кустарников цвели, даже зимой! — и пьяняще-приторный аромат.
— Вот эти — мои любимые, — Турчинай с улыбкой показала на цветущий куст. — Я всегда поливаю их сама. А вот, видите, картина, сейчас разверну... Старинная. Недавно приобрела её в лавке господина Та Линя.
В саду было жарко, даже, пожалуй, слишком, и князь чувствовал, как стекают по лбу липкие капли пота. Хозяйка великолепного сада, кажется, тоже вспотела, улыбнулась:
— Вам жарко, мой господин?
— Зовите меня Бао. Бао Чжи, — негромко промолвил в ответ Баурджин. — Признаюсь — здесь довольно тепло.
— Мне тоже жарко, — молодая вдова опустила ресницы долу. — Я поливаю мои розы в специальном платье, специально для этого сада. Хотите на него взглянуть господин... Бао?
— Пожалуй, что да.
— Тогда подождите немного, присядьте вой хоть на эту скамью, хорошо?
Какое-то томительное волнение охватило вдруг князя, и сердце забилось так сильно, словно вот-вот сейчас должно было произойти что-то такое, чего Баурджин уже давно подсознательно ждал.
— Ну, вот оно, моё платье...
Голос вдовы послышался сзади, как видно, она вошла через другую дверь. Князь обернулся — боже! На Турчинай не было совсем никакой одежды, если не считать узенького пояска из алого, вышитого золотистыми иероглифами шёлка да серебряной лейки.
— О!
— Поможете мне?
Женщина подошла вплотную, пленительно белотелая, с маленькой изящной грудью и тонкой талией, ещё больше подчёркивающей пленительною полноту бёдер.
— Вы — очень красивый мужчина, — присев рядом, с жаром прошептала она на ухо Баурджину.
И вот уже уста их слились в долгом сладостном поцелуе, а рядом, за цветущим кустом, якобы случайно оказалось мягкое ложе...
О, сколь искусной оказалась хозяйка сада в любви! Искусной и ненасытной, время летело так быстро, а ласки были такими изумительно нежными, что князь потерял счёт времени. Всё происходившее — цветущие розы, сладковато-пьянящий запах, пленительные изгибы аристократически-белокожего женского тела — казались нойону каким-то волшебным сном.
— О, мой князь, — со стоном шептала женщина, — О, мой мужчина...
Оба отдались вдруг нахлынувшей страсти с такой неизбывной силой, словно ждали этого уже очень давно, и вот, наконец, улучили момент, со всем пылом отдаваясь друг другу.
Когда они пришли в себя, за окнами сверкали жёлтыми звёздами сумерки. Откуда-то снизу, из залы, доносились громкие голоса и смех — это веселились гости.
— Они на тебя не обидятся? — погладив вдову по спине, тихо спросил нойон.
Женщина расхохоталась:
— Думаю, нет. Тем более, мы уже к ним очень скоро вернёмся... А потом... Потом вновь поднимемся сюда, ведь здесь так чудесно, не так ли, мой дорогой господин Бао?
— Да, здесь чудесно, — с улыбкой согласился наместник. — Столь чудесно, наверное, бывает в Раю, да и то, думаю, не всегда. Как жаль, что я раньше не знал о том, что здесь, в городе, существует столь прекрасный оазис! Оазис цветов и любви.
— Надеюсь, ты теперь не забудешь сюда дорогу?
— Если не надоем...
— О, мой князь!
Турчинай прижалась к Баурджину всем своим белым трепещущим телом, обняла, с жаром целуя в губы, так, что нойон вновь отдался нахлынувшему пряному потоку страсти. Их тела слились в единое тело — сильное, мускулистое — Баурджина, и белокожее, изящное — Турчинай, и дурманящие лепестки роз опадали на скомканное покрывало ложа оазиса любви.

А потом вдова помогла гостю одеться, сказала, что её будет очень приятно это сделать:
— О, я люблю одевать мужчин... А ещё больше — раздевать.
Баурджин лишь хохотнул, поцеловав женщину в губы.
— Ты очень изысканно и хорошо одет, мой господин Бао, — похвалила вдова. — Вот уж, право, не ожидала такого от... — женщина осеклась.
— От дикаря монгола, ты хотела сказать? — негромко продолжил нойон. — Монголы — собирательное имя, и далеко не все из них такие дикари, как принято думать.
Турчинай поджала губы:
— Прости. И, пожалуйста, не сердись на меня.
— Разве на тебя можно сердиться? Если тебе жарко, можешь выйти на галерею. Посмотришь, как красив мой внутренний двор.
— Но ведь там темно!
Женщина расхохоталась:
— Думаю, мои слуги уже зажгли фонари.
Князь так и сделал — отодвинув в сторону лёгкую створку обтянутой бумагой двери, вышел на галерею и тут же застыл, потрясённый изумительным зрелищем. Прямо под его ногами, отражаюсь в небольшом пруду, переливались разноцветным пламенем фонари. Ярко-алые, карминно-красные, вишнёвые, багрово-закатно-оранжевые... лимонно-жёлтые, травянисто-зелёные, изумрудные, небесно-голубые, васильковые, ярко-синие, фиалковые, сиреневые, багряные... Господи, да как же можно было достигнуть такого! Целая ночная радуга.
Чуть вдалеке, у ворот, ярко вспыхнули факелы, и какие-то люди хлынули во двор шумной толпою, грозя нарушить, разорвать то ощущение праздника, что вызывали сейчас разноцветные сполохи света. Впрочем, нет, не разорвали — вошедшие вели себя довольно организованно. У самого пруда вдруг ярко вспыхнули факела. Баурджин присмотрелся, прислушался — кажется, это были подростки. Ну, да — подростки, человек двадцать, а то и больше, лет, может, четырнадцати-шестнадцати на вид, судя по одёжкам — из бедняков либо вообще бродяги. Что они всё здесь делают? Ага, подходят к пруду, снимают на руки слугам лохмотья. Разоблачившись до пояса, становятся на колени у самого пруда, умываются... один, второй, третий... по очереди. Умылись, оделись, отошли в сторону...
— Ну, что, красиво, мой господин?
Одетая в сверкающее парчовое платье, Турчинай вышла а галерею — уже с новой причёскою, вся такая красивая, модная, благоухающая. Настолько, что Баурджину вдруг захотелось схватить её в охапку и унести обратно на ложе.
Подумав так, однако, сдержался, лишь мягко шепнул:
— Красиво. Очень красиво, моя дорогая госпожа! Эти фонари... Каким волшебным светом они горят! Чудесно, просто чудесно.
— Я рада, что тебе понравилось.
— А эти мальчики, кто они? — тут же спросил Баурджин.
Вдова горделиво улыбнулась, видать, ожидала такого вопроса:
— Это несчастные дети. Бедняки, бродяжки и прочие. Три раза в месяц я устраиваю для них небольшой пир. Разумеется, совершенно бесплатно, ведь кто-то же должен помогать бедным, не так ли?
— О, душа моя, — рассмеялся нойон. — Насколько б легче стала бы жизнь, если б все рассуждали, как ты!
— Я думаю, всё же наступит такое время, когда это случится. Эти мальчики... они так грязны и должны хотя бы до пояса вымыться — быть может, первый и последний раз жизни.
— Всё правильно — мойте руки перед едой! Чистота — залог гигиены. Так ты, душа моя, всех бродяжек кормишь?
— Ну нет, — вдова громко расхохоталась. — Тогда бы ко мне сбежался весь город. Сегодня с одной улицы приглашаю, завтра — с другой, послезавтра — с третьей.
— Некоторые особо ушлые наверняка приходят несколько раз кряду.
— Слуги следят... Хотя нет ничего плохого, если кто-то из этих обездоленных бедняжек поест досыта раза три или пять. Ничего плохого. Да, это стоит денег, ноя могу себе позволить — мой покойный муж был очень богатым человеком, да ты, верное, слыхал, мой господин.
Баурджин кивнул и отвернулся, почему-то стыдно было признаться, что буквально до сегодняшнего дня он и слыхом не слыхивал ни об этой томной красавице с нежной и доброй душою, ни об её покойном миллионере-муже.
— Идём к гостям, — Турчинай тихонько похлопала князя по плечу.
— Идём, — кивнул тот. — Наверное, они уж нас там заждались.

А ничего подобного! Не заждались. Веселились так, что дым стоял коромыслом, не обращая никакого внимания на продолжительное отсутствие наместника и хозяйки. Кто-то скакал в танце козлом под бодрую чем-то напоминавшую буржуазный рок-н-ролл, музыку, кто орал песни, большая же часть гостей играла в что-то напоминающее чехарду, с шутками-прибаутками перепрыгивая друг через друга. Вино лилось рекой, в стенных нишах ярко горели свечи.
Баурджин обратил внимание, что народу как будто бы стало меньше, не видно было толстяка в алом халате, как и незадачливого, недавно кричавшего ослом, Аня Дзуцзо, да многих. Что, уже ушли, так и не попрощавшись с хозяйкой? Однако невежливо.
— Ищешь глазами гостей, мой князь? — на ухо прошептала вдова. — Не ищи — они с девушками. Мои рабыни-танцовщицы делают для гостей всё.
Ага, вот как, оказывается! Поня-а-атно.
Не обращая особого внимания на только что вернувшуюся хозяйку, тёплая компания в дальнем углу самозабвенно орала песни:

Сливы уже опадают в саду,
Их не осталось и трети одной,
Ах, для того, кто так ищет меня,
Время настало для встречи с другой.

— Похоже, что мы здесь лишние, — улыбнувшись, Баурджин обнял хозяйку за талию. — В твоём прекрасном саду... в нём так душно! А не пойти ли нам ещё раз полить розы?

Глава 6 
Зима-весна 1217 г. Ицзин-Ай 
ТИХОЕ СЛЕДСТВИЕ-2 

Сановники, моя душа и Бог,
Считаю вас моей судьбы врагами,
Я не желаю ползать перед вами,
Поверженный, лежать у ваших ног!
Ван Цзин-Чжи. Враги
(перевод Л. Черкасского)

Ну, конечно же, князь стал частенько навещать молодую вдову Турчинай! Он и сам не знал, что это было за чувство — любовь или просто привязанность? А только тянула его к этой женщине, тянуло — и всё тут, Баурджин даже и о наложницах думать забыл, оазис цветов и любви властно требовал его в своё лоно почти каждый свободный вечер.
Турчинай оказалась не только сексуально привлекательной, но ещё и очень умной женщиной — умела выслушать, ненавязчиво посоветовать, лёгкой улыбкою, смехом развеять все проблемы наместника, а если и не развеять, то сделать так, что они будто бы улетали куда-то далеко-далеко, и оставалась лишь одна любовная нега, зимний сад да изумительный запах роз.
Ко всему, как через некоторое время подметил нойон, вдова была очень добра и милосердна — устраивать ужины для бедных детей, оказывается, стоило ей дорого, не такой уж и богатой являлась Турчинай на самом деле. Как человек наблюдательный, Баурджин вскоре приметил и облупившийся лак на перилах, и гнилые доски галереи, и текущую крышу, и множество всего такого прочего, что, несомненно, требовало бы ремонта, но... Но было лишь задрапировано, да так, что сразу и не увидишь, особенно вечером, во время пиров. Вот на пиры хозяйка дома тратила деньги щедро! Баурджин хотел было призвать её хотя бы к небольшой экономии, но передумал — ведь эти пиры, забавы, гости — было всем, чем жила Турчинай.
Князь навёл справки и о её покойном муже, трагически погибшем пять лет назад. Это и в самом деле был человек далеко не бедный — некий Линь Ханьцзы, знаменитый на весь край ростовщик и держатель векселей — банкир, как его на более современный лад окрестил для себя наместник. Банкир со странностями — жил всегда скромно, никаких пиров не закатывал, многочисленных гостей и шумных компаний терпеть не мог — можно себе представить, что испытывала при нём общительная и гостеприимная Турчинай — птичка в золотой клетке! Интересно, если её покойный муж являлся столь обеспеченным человеком, то почему вдова... нет, не бедствует, но всё же явно нуждается в деньгах? На пиры и благотворительность ей хватает, на ремонт особняка — нет. Или просто некогда заняться этим самым ремонтом, не доходят руки? Баурджин знал такой тип людей: течёт у них крыша, или покосился — вот-вот рухнет — забор, или слетала с одной петли калитка — так и будут ждать до последнего, пока уж совсем не придёт крайняя необходимость всё это поправить. Потому что — лень! Не только самому возиться, но даже и послать слуг или нанять артель для ремонта. Неохота — это ж всё суетно, неинтересно. То ли дело — пиры да забавы! Что же касается Турчинай, то князь всё же послал к ней пару доверенных людей для ремонта — слуги вдовы не пустили их даже на порог, а уж потом, во время очередной встречи, вдова с укоризненной улыбкой мягко высказала Баурджину своё недовольство. Мол, мой дом — это мои дела, и что хочу, то и делаю. Придёт время — будет и ремонт... Ну, что сказать? Было бы предложено.

— Господин, — вошёл в кабинет Чу Янь. — Осмелюсь напомнить о ремонте дворцовых помещений.
— А, да, да, помню, — рассеянно отозвался князь. — Давайте смету. Мажордом с поклоном протянул бумажный листок. Бегло просмотрев документ, наместник кивнул:
— Делайте. Что ещё?
— К вам судебный чиновник Инь Шаньзей с докладом.
— Инь Шаньзей? — погруженный в приятные мысли о предстоящем вечере, Баурджин не сразу понял, что от него хотят.
— Вы сами ему назначили на сегодня, — напомнил мажордом.
— Хорошо, — князь тряхнул головой, прогоняя остатки грёз. — Пусть войдёт. Да, мой секретарь где?
— Как всегда, занят разбором бумаг, господин наместник.
— Пусть зайдёт после чиновника.
Кивнув, мажордом вышел.
Судебный следователь был деловит и сух. Вошёл, поклонился, однако не вытащил никаких бумаг, видать, на память не жаловался.
— А, господин Инь Шаньзей! — Баурджин указал на кресло. — Присаживайтесь. Что имеете доложить? Идёт следствие?
— Идёт, господин наместник, движется.
— Что-то как-то тихо оно движется, — недовольно буркнул князь. — Словно запряжённая старой клячей повозка по плохой дороге. Впрочем, докладывайте. И — прошу — со всеми подробностями.
Следователь говорил долго, но, надо отдать ему должное, вполне ясно, толково и по существу. Как и предполагал нойон, Инь Шанзей, установив личности убитых купцов, начал с рынка и постоялых дворов, выделив круг людей, знавших о прохождении караванов. Таких оказалось довольно много, но наибольшие подозрения вызывали трое: некий Шань Ю, хозяин постоялого двора у восточных ворот, и двое его слуг.
— Мутные людишки, — пояснил следователь. — Вечно у них какие-то непонятные личности ночуют, скорее всего, мелкие жулики, сам Шань Ю не брезгует и скупкой краденого добра, и даже продажей людей. — Ну, тех, которых тоже украли. Обычно детей или женщин.
— Всё это, конечно, очень интересно, — заметил князь. — И Шань Ю с его людьми, несомненно, заслуживают самой серьёзной разработки, однако я пока не понял — какая связь между ними и убитыми караванщиками.
— Один из разгромленных караванов провёл на постоялом дворе Шань Ю две ночи, — доложил следователь.
— Ага! — нойон всплеснул руками. — Но только один! А второй?
— Второй ночевал у северных ворот.
— Вот видите! У северных! Пока никаких совпадений.
Инь Шаньзей усмехнулся:
— Один из слуг господина Шань Ю, молодой человек по имени У-цзань-чи, имеет приятеля в корчме у северных ворот, в той самой, где останавливался второй караван. Вполне мог навестить приятеля, узнать.
— Может быть, может быть, — задумчиво протянул нойон. — Только всё это пока — вилами по воде.
— Не понял вас, господин.
— Нет прямых улик — вот что. Одни ваши догадки.
Следователь зябко поёжился, хотя во дворце вроде бы, было тепло — дымоходы-лежанки (каны) прямо-таки истекали жаром. Поёжившись, потёр руки, исподлобья глянув на князя.
— Я хотел бы кое-что предложить.
— Говорите!
— Фальшивый караван.
— Фальшивый караван? В качестве приманки. — Баурджин засмеялся. — Неплохая идея. Только имеются ли в вашем ведомстве надёжные люди? Из тех, кому безусловно можно доверять?
— Есть, — кивнул Инь Шаньзей. — Только, к сожалению, мало, и они на невеликих постах. А на организацию каравана нужны средства.
— Получите и средства, и воинов. Когда думаете начать?
— Чем скорее — тем лучше.

Да, наверное, фальшивый караван — это была неплохая идея, которая, возможно, прольёт свет на все загадочные убийства, по крайней мере, оба — и следователь, и наместник — на это надеялись. И здесь главное было — сохранить всё в тайне. Поэтому Баурджин, хотевший было поручить финансовую подготовку дела своему секретарю Фаню, в последний момент передумал, справедливо решив, что чем меньше людей будет знать о караване, тем, несомненно, лучше.
После ухода чиновника князь немного подумал, прошёлся по комнате и, позвонив в колокольчик, вызвал Фаня.
— По вашему указанию я вчера проверил на честность восемь чиновников — двух из судебного ведомства, трёх — из финансового, и трёх — из ведомства общественных амбаров.
— Ну-ну? — заинтересовался нойон. — И какие же на этот раз результаты?
— Такие же, как и в прошлый раз, господин наместник, — бесстрастно доложил юноша. — Один из судебного ведомства — полный дурак, о чём открыто шепчутся подчинённые, двое из финансового отдела — головотяпы и разгильдяи, каких ещё поискать, в отделе общественных амбаров в этом плане всё в полном порядке — все проверяемые чиновники вполне умны и компетентны.
— О главном, о главном говори, — нетерпеливо воскликнул нойон.
— Теперь — о главном. Все без исключения берут взятки. Чего и следовало ожидать.
— Да-а, — Баурджин задумчиво покачал головой. — И сколько ведомств ты за эту неделю проверил?
— Ведомство чинов, ведомство налогов, ведомство обрядов, ведомство общественных работ, ну и те, о которых я только что докладывал. Конечно, проверка была выборочной и работа далеко не закончена, господин наместник. Сегодня же я её продолжу, вернее, уже продолжаю — мои люди сегодня отправились в отдел почётных титулов.
— Думаешь, и там берут?
Секретарь улыбнулся:
— Уверен!
— Ладно, пока свободен...
Баурджин задумчиво заходил из угла в угол по толстому хорассанскому ковру. Да, похоже, мзду здесь брали все, и князь хорошо понимал, что начинать сейчас жестокую борьбу с коррупцией означало полностью развалить весь аппарат управления и остаться совсем без чиновников. Если всех взяточников посадить — кто тогда работать будет? Ну, откровенных дураков и головотяпов, конечно, нужно уволить или перевести на нижестоящую должность, не требующую особого ума и ответственности. Но что же со взяточниками делать? И с дорожными ворами? И с теми, кто укрывает от налогов тайно возведённые особняки? Создать особое ведомство — контрольное? Ага — и тем самым прибавить к полку мздоимцев-чиновников ещё один боевой отряд! Нет, тут похитрее надобно и, главное, с обеих сторон действовать — устроить всё так, чтобы взятки было опасно брать — это раз, и — так, чтобы их и вовсе не нужно было давать — это два. И начать, конечно, с самых жизнеобеспечивающих ведомств — с ведомства наказаний, общественных работ и прочего. Скажем, к примеру, такое подразделение, как отдел аристократических титулов ведомства чинов, может и подождать — у тех, кто на эти самые титулы претендует, денег на взятки хватит. А вот, скажем, ведомство наказаний — судебное — или отдел гарнизонов, занимающихся распределением земельных участков среди военных поселенцев — совсем другое дело. Вот с них и начать, пожалуй.
Нойон позвонил в колокольчик:
— Фань!
— Да, господин?
— Садись, разговор длинным будет.
Секретарь уселся, вытянув обутые в щегольские чёрные сапожки ноги, поправил на голове тонкий серебряный обруч:
— Внимательно слушаю вас, господин наместник.
Князь заговорил о судебной системе, о необходимости каких-то коренных перемен — Фань слушал, не перебивая, лишь иногда отвечая на вопросы:
— Осуждают ли невиновных? Да, господин, так довольно часто бывает. И не вовсе не из-за взяток, просто ведомство наказаний уж так устроена — я сам как-то над этим думал. У судебных чиновников строгие сроки — на поиски преступника закон отводит месяц, если за это время таковой не найден, чиновник получает пятнадцать ударов палкой, если и за два месяца не найдёт — тридцать ударов. Ну, а дальше дело прекращают. Вот следователи и хватают невиновных, вешают на них всех собак — кому ж охота палки-то получать?
— Плохой закон, — мрачно согласился князь. — Нет, наказывать, конечно, надо: заволокитил дело — отвечай. Но не палками же! Я думаю — штрафом. Или переводом на более низкую должность.
Фань усмехнулся:
— Да куда уж ниже!
— Теперь вот ещё что, — с пафосом произнёс Баурджин. — Судебное ведомство, на мой взгляд — одно из самых главных в стране, от его работы зависит престиж государства — вера людей в защиту и справедливость. А у нас здесь что? Заведомо невиновных хватают и осуждают? Обвиняет в суде кто?
— Судья, господин. На основе собранной судебными чиновниками информации.
— Угу, — покивал нойон. — Значит, прокурор и судья в одном лице... А защитник? Защитник имеется?
— Какой защитник? — не понял Фань.
— Ну, обвиняемого же должен кто-то защищать?
— Нет, таких чиновников у нас нет.
— Значит, нужно сделать, организовать особое ведомство... Хотя, нет! Не ведомство! — Баурджин азартно потёр руки. — Просто внести изменения в закон — чтобы без защитника не шёл ни один судебный процесс.
— Замечательное решение, господин наместник! — восхищённо воскликнул секретарь. — Любой сможет теперь платить защитнику, а не судье. А на право заниматься защитой пусть сдают специальный экзамен! И платят особый налог — дело-то выгодное. Вот только как быть с бедняками?
— За них уж придётся платить казне, — усмехнулся князь. — А деньги на это возьмём в отделе аристократических титулов. Там ведь тоже взятки берут?
— Ещё как!
— Ну и правильно! То есть не правильно, конечно, но... Пусть те, кто хочет получить титул — его официально купят у государства. Ну, что ты глазами хлопаешь?
— Хочу сказать.
— Ну, так говори!
— Боюсь, это не слишком хорошая идея, господин наместник. Покупка титула — сама возможность этого — несомненно ударит по нравственности.
— Ага, а взятка не ударит!
— Взятка — другое дело, — секретарь упрямо качнул головой. — Она, конечно, есть, но её как бы и нет. Народ не знает, кто кому и сколько дал. А продажа титулов? Это же все будут...
— Вообще, ты прав, — подумав, согласился Баурджин. — Однако деньги-то казне нужны — а тут такие возможности! Грех упускать. Вот что... — князь вдруг хитро прищурился. — Пусть чиновники из отдела титулов эти взятки берут, как и брали, но делятся с казной! В обмен на гарантии собственной безопасности. Скажем — установить закон о конфискации имущества.
— Так есть же такой закон! Только никто его почему-то не боится.
— Значит, надо сделать так, чтоб боялись. Пара-тройка показательных процессов над особо зарвавшимися. Без всяких смертных казней, но с обязательно конфискацией всего неправедно нажитого... И ссылка!
— И продажа в рабство семьи взяточника, — подсказал секретарь, — А также — его возможных любовниц... и любовников. Тоже — с конфискацией. Это вполне можно устроить!
— Далее, по ведомству общественных работ, точнее — отделу военных поселений. Там о земельных участках речь идёт.
— Я понял, господин.
— Так вот, Фань, проработай этот вопрос хорошенько. Выясни точненько, в каких случаях люди вынуждены давать чиновникам этого отдела взятки, и что нужно сделать, чтобы можно было не давать — изменить закон или там что-то ещё.
Секретарь поднялся с кресла и почтительно поклонился:
— Сделаю, господин наместник. Будут ещё поручения?
— Да справься пока с этим! — расхохотался нойон. — Хотя... есть ещё одно небольшое дело, так, по возможности, выясни, если найдёшь время. Был такой ростовщик, Линь Ханьцзы, может помнишь?
— Слыхал про него от отца. Богатый был человек! Имел связи с Турфаном, с сунцами, с Цзинь. Его векселя принимали повсюду. Что именно вас по нему интересует, господин?
— Да ничего особенного, — отмахнулся князь. — Просто выясни — что это был за человек? И действительно ли он являлся таким богачом, как про него рассказывают?
Секретарь с поклоном ушёл, а Баурджин, дождавшись вечера, велел закладывать повозку. И конечно, поехал к Турчинай, в оазис цветов и любви.

Утопая в запахе жасмина, вдова встретила его, как всегда, с радостной улыбкой, бросилась на шею, не обращая внимания на вышколенных слуг, расцеловала:
— О, мой господин! Я так рада видеть тебя. Что-то ты какой-то грустный?
— Да так, — Баурджин улыбнулся. — Дела.
— В моём доме не смей и думать о делах! — женщина лукаво погрозила пальцем. — Идём же скорей в сад, я покажу тебе новый цветок.
Взяв гостя за руку, вдова увлекла его за собою.
В зимнем саду стояла всё та же жара, и так же приятно благоухали розы.
— Иди, я сейчас, — Турчинай легонько подтолкнула в спину.
Князь остановился возле цветущего куста, наклонился, вдохнул полной грудью. И ту же отметил неровные края выложенной жёлтой плиткой дорожки. Здесь вот — покосилось всё, здесь — давно пора плитку менять, а вон там, в углу, явно протекает крыша. Ой, зря хозяйка отказалась от ремонта. Гордая.
Позади послышались лёгкие шаги:
— Любуешься розами? Не туда смотришь!
Баурджин обернулся...
Турчинай стояла в двух шагах от него, обнажённая, с венком из жёлтых роз, небольшая грудь её была тоже украшена бутонами — с шеи спускалось пышное цветочное ожерелье.
— Красиво? — кокетливо спросила вдова.
— Очень...
Князь сделал пару шагов, обнял, подхватил женщину, и, целуя, понёс к ложу.
— О, мой князь! — расслабленно шептала та. — О, мой князь...

Они там же и ужинали, в саду, среди роз, накинув лёгкие шёлковые халаты. Было жарко, и князь вышел на галерею — остыть. Внизу, во дворе, всё так же горели фонари, и вкусно пахло варёным рисом. Проходившие в распахнутую калитку подростки — очередные бедолаги в лохмотьях — совершали ритуальное омовение под бдительным присмотром слуг.
— Всё кормишь несчастных? — вернувшись, с улыбкой произнёс Баурджин.
— Ну да, ведь сам Будда завещал помогать бедным! Тем более — детям.
— Не такие уж они и дети, — усаживаясь на ложе, заметил князь. — Подростки лет пятнадцати. Я бы сказал — вполне взрослые юноши.
— От этого они не менее несчастны. Я позвала сюда танцовщиц, мой господин.
— Танцовщиц?
Наместник хотел спросить — зачем? Зачем какие-то танцовщицы, когда им так хорошо и мило вдвоём?! И кажется, что для двоих — целый мир! Нет, конечно, князь не забывал и о своих жёнах — Джэгэль-Эхэ, Гуайчиль, Лэй. Три жены у него уже было. И он готовился ввести в свой дом четвёртую. Турчинай! Милая Турчинай! Их дети, как и дети от Лэй, и младшие чада от Гуайчиль и Джэгэль-Эхэ станут настоящими горожанами. Если удастся остаться в этом городе навсегда. Не временщиком, а вполне легитимным правителем!
Заиграл музыка — лютня, бубен, флейты. Покачиваясь, в сад вбежали девять девушек, девять обнажённых граций.

Господин мой! Ты в сраженьях всех смелей.
Ты размахиваешь плицей своей.
Ты, великий полководец, впереди.
За тобою следом войско и вожди.

Танцуя, хором пели девушки, одна из них вдруг подбежала к князю, изогнулась, почти коснувшись лица Баурджина грудью с вделанными в соски маленькими серебряными колокольчиками.
Затем тоже самое продела и другая, и третья... и все девять, по очереди.
— Они красивы, не правда ли? — обняв гостя, томно прошептала вдова. — Так не отказывай же себе, выбирай любых! Нет! Лучше я тебе выберу! Ли Янь, Карчюм, Мэй! А ну-ка, покажите господину всё, что вы умеете!
— Послушай-ка, милая Турчинай, — слабо упирался князь. — Стоит ли?
— Конечно, стоит, — хозяйка чудесного сада рассмеялась весенний звенящим ручейком. — Это мой подарок тебе, а ты не хочешь его принять! Смотри — обижусь.
И князь, словно бросаемый бурей челнок без руля и ветрил, отдался на волю волн.
Они подошли все трое разом — три обворожительные юные девы — Ли Янь, Карчюм, Мэй. Одна опустилась на колени, две других сняли с нойона халат...

С той поры, как ты уехал на восток,
Волосы мои, как высохший вьюнок.

О, как изгибалось юное тело! Девушки и впрямь были искусницы... Одна, другая. Третья... Лишь звенели на сосках колокольчики...

И зачем теперь причёсываться мне?
И какой бальзам теперь бы мне помог?

А остальные пели... О, нет! Пели только две — остальные ласкали хозяйку.

Господин мой! Как я сохну по тебе!
Тяжело мне год за годом быть одной.

Баурджин вернулся во дворец лишь к утру. Вылез из повозки, прошёлся по просторному двору, наслаждаясь чистым и прохладным воз духом начинавшегося дня. На востоке, за грядой Пламенеющих гор, всходило багряное солнце.
Поднявшись по широкой лестнице, нойон рассеянно кивнул часовым и, проходя анфиладою комнат, остановился перед дверьми приёмной. На маленьком столике, окружённом цветами в большим поливных кадках, громоздились аккуратные стопки бумаг — аккуратный трудяга Фань, видать, приготовил их ещё с вечера.
Баурджин ухмыльнулся и, усевшись на небольшую скамеечку, взял в руки лежащий сверху листок.
— «Соображения по поводу государственных наград»... Гм. Интересно.
Князь поднялся, перестав скамейку к стене — так ему показалось удобней. Дотронулся рукою до лежанки-кана — холодный. Что же, вообще сегодня ночью не топили печи? Баурджин не поленился, подошёл к точно такому же кану у противоположной стены — тот был тёплым. Значит, другой — просто неисправен. Прав, прав был Чи Янь, вызвав ремонтников!
Снова усевшись, князь привалился спиной к стене и, дочитав документ до конца, потянулся к чернильнице. Яшмовая, массивная, она покоилась на самом краю стола. Чёрт, с каким напрягом двигалась! Приклеена, что ли?
Цзинь!
Послышался такой звук, словно бы резко расправилась пружина. Баурджин резко отпрянул, уловив, как что-то, пролетев переел самым его носом, впилось в стену. С минуту князь сидел не шевелясь... Нет, вроде бы всё было спокойно, никаких посторонних звуков, никого... Позвать часовых? А зачем поднимать панику, когда можно и самому разобраться?
Осторожно поднявшись, наместник подошёл к стене... Так и есть! Стрела! Тонкая арбалетная стрела — болт. А где же сам самострел? Нойон быстро просчитал траекторию. Ага, вот он — в цветах! Ничего не скажешь, ловко придумали. Маленький арбалет был искусно спрятан среди гераней и рододендронов, от спусковой скобы шла шёлковая бечёвка к чернильнице. Ясно.
Князь похолодел — если б он не переставил скамейку, стрела угодила бы прямо в затылок или в между лопаток. Интересно, она отравлена? По логике вещей — должна бы. Ну вот, вот и дождался покушения. Ладно...
Позади послышались шаги — анфиладою комнат шли на свои рабочие места двое — старый мажордом Чу Янь и юный секретарь Фань. Увидав князя, оба удивлённо застыли и поклонились:
— Господин, вы уже...
— Я не «уже», а «ещё», — Баурджин с усмешкой кивнул на арбалет. — Взгляните-ка! Только — тсс! — прошу пока никому не говорить.
— О, боги! — в ужасе вскричал мажордом. — Господин! Они ведь едва не убили вас!
— Да, если б я не переставил скамью... Есть соображения — кто бы это мог сделать? Пока я имею в виду лишь непосредственного исполнителя. Или исполнителей.
Секретарь задумчиво покачал головой:
— Даже не знаю. Одно несомненно — эти люди — или этот человек — вхожи во дворец и могут проносить сюда всё, что угодно.
— Ремонтники! — тихо промолвил Чи Янь. — Они как раз ремонтировали здесь дымоходы. Схватить! Немедленно схватить и пытать!
Согласно кивнув, Баурджин лишь предупредил, что не следует поднимать лишнего шума.
— Да, вызовите начальника охраны. Не дворцовой, а моей личной!
Мажордом и секретарь поклонились.
Прихватив с собой арбалет, князь прошёл в приёмную и, усевшись за стол, забарабанил пальцами, задумчиво рассматривая оружие. Не очень-то и велик этот самострел, вполне возможно пронести под одеждой. Вот только незаметно установить не удастся — в приёмной всегда кто-то есть, если не Фань с Чу Янем, так стражники. Ну да — вот, кажется, их шаги — заступают на службу.
— Явился по вашему приказу, Баурджин-гуай! — войдя, лихо доложил Керачу-джэвэ, начальник личной охраны нойона.
Наместник молча кивнул на арбалет:
— Что скажешь?
— Разрешите рассмотреть поближе?
— Бери.
Близоруко прищурив глаза, Керачу-джэвэ внимательно осмотрел оружие:
— Знакомая штука. Такие делают в Южной империи. Пожалуй что только там.
— Опроси всех своих воинов, из тех, что несли службу со вчерашнего вечера — не заметили ли чего необычного? Каких-нибудь чужих людей?
— Никто из чужих не сможет пробраться во дворец, — уверенно заявил начальник стражи. — Никто и никогда!
— А ремонтники? — язвительно осведомился наместник.
— Ремонтники? — Керачу-джэвэ ненадолго задумался. — Ремонтники — совсем другое дело. Но мои люди тщательно обыскивают их!
Баурджин и так знал, что обыскивают, и что без особого разрешения никогда не пропустят чужих. Однако, арбалет можно пронести под видом каких-нибудь инструментов, или...
Нойон покрутил самострел в руках, пошатал стальную рессору — лук. Ага! Отвинчивается! Да он, кажется, разбирается весь. Такой вполне можно легко спрятать.
— Что стоишь, Керачу? — Баурджин поднял глаза. — Иди. Неси службу.
Вытянувшись, Керачу-джэвэ поклонился и вышел.
Быстро собрав арбалет обратно, наместник задумался. Пожалуй, бесполезно винить в случившемся охрану — ремонтники могли пронести во дворец всё, что угодно, вплоть до радиоуправляемой мины, ежели бы таковые здесь водились. Имели возможность и установить всё, что угодно — под видом ремонта, вполне даже запросто. Ремонтники... Однако ведь за ними кто-то стоит — кто? Кому помешал наместник? Баурджин ухмыльнулся — да многим! Начиная от какого-нибудь чиновника до шпионов из Южной Сун. Помешал... А, собственно, почему — именно он, наместник? Баурджин хлопнул себя по лбу! Ну, дура-а-ак. Идиот, что поделать. С чего он взял, что засада устроена именно на него? А вот и нет! Он, Баурджин, уселся за этот столик чисто случайно, просто проходя мимо в неурочный час. Обычно же за ним сидит Фань! Вот он пришёл бы сейчас, уселся, подвинул поближе чернильницу... И получил бы стрелу меж лопаток! Фань — вот на кого было покушение! Что же такого он раскопал? Впрочем, можно себе представить — копнув чиновничьи привилегии, разворошил змеиное гнездо. Понятно, долго думать не надо. А заказчика надобно вычислить, хотя, может быть, об этом поведают непосредственные исполнители... или исполнитель?
Отложив арбалет, Баурджин позвонил в колокольчик, вызывая к себе мажордома:
— Что там с ремонтниками, Чу Янь?
— Ищут, мой господин.
Князь с возмущением вскинул брови:
— Что значит ищут?
— Похоже, они сбежали, мой господин.
— Сбежали?!
— В казармах, где они жили, никого нет. Я лично ездил со стражниками.
Баурджин задумчиво качнул головой:
— Та-а-ак... Значит — исполнители точно они, тут гадать больше не надо. А сколько их всего было, этих ремонтников?
— Четверо, господин.
— Четверо... Не так уж и много. Нужно искать!
— Я уже разослал приметы по всем воротным стражам. Мало ли, надумают уехать из города.
— Уехать? Может быть, — нойон закусил губу. — А что, здесь, в городе, негде спрятаться?
— Да есть места...
— Прочесать всё! Найти! Из-под земли вытащить!
Мажордом поклонился:
— Слушаюсь и повинуюсь, мой господин. Я уже известил начальника ведомства наказаний.
— При чём здесь ведомство наказаний? — удивился нойон.
— У них хорошие розыскники.
Чу Янь удалился с поклоном, и князь немедленно вызвал секретаря:
— Ну? Понимаешь, на кого был насторожен арбалет, парень?
Фань облизал губы:
— Сегодня утром я получил бы в шею отравленную стрелу.
— Ого! — всплеснул руками Баурджин. — Она ещё и отравлена?
— Ядом какой-то ядовитой рыбы, господин, — так сказал Чжань Ло, дворцовый лекарь. — Такая рыба водится в южных морях.
— Опять Сун? Им-то ты чем не угодил?
Секретарь пожал плечами:
— Не знаю, господин наместник.
— Вот и я не знаю, — буркнул нойон. — Только полагаю, что это не сунцы, а кто-нибудь из чиновников.
— Я тоже так думаю, господин, — мотнул головой Фань.
Баурджин мрачно расхохотался:
— Ну, а раз думаешь — давай, докладывай, чем и кем ты занимался в последнее время?
Секретарь поклонился:
— Тем, чем вы мне велели, господин. Ведомством чинов, ведомством налогов, отделом гарнизонов и военных поселений...
— Всё?
— Всё, — кивнул Фань. — Правда, это не считая всяких менее ответственных поручений, типа Линя Ханьцзы. Ну, помните, вы просили про него узнать, если будет время.
— Линь Ханьцзы? — переспросил князь. — Нет, не помню такого.
— Ну, знаменитый ростовщик, вы просили...
— Ах да, бывший муж Ту... Одной женщины. Что-нибудь про него узнал?
— Нет, только заказал документы в архиве.
Баурджин вышел из-за стола:
— Вот что, Фань, давай-ка сейчас садись и напиши мне во всех подробностях — кого именно ты в последнее время затронул, всех чиновников, вплоть до последнего секретаря.
Юноша неожиданно улыбнулся:
— Много имён получится!
— Ничего, — князь сжал губы. — Мы тщательно проверим всех. И вот что... Опиши мне свой ежедневный маршрут — путь из дома во дворец и обратно. В подробностях! Ты, надеюсь, не ходишь пешком?
— Нет, у меня есть одноколка.
— А, с серебряной окантовкой, лаковая, — припомнил князь. — Неплохая штучка. И кони чудесные.
— Подарок деда, — улыбнулся Фань.
— Ну, иди, пиши.
Выпроводив секретаря, Баурджин снова вызвал начальника стражи:
— Вот что, Керачу-джэвэ. Знаешь моего нового секретаря?
— Этого мальчика, Фаня?
— Да, Фаня. С сегодняшнего дня выделишь двух самых опытных стражей, смышлёных и ловких — они должны будут незаметно сопровождать Фаня, куда бы тот ни направился. Имей в виду, у него коляска — одноколка на быстрых конях.
— У моих людей найдутся не менее быстрые кони, нойон! — горделиво усмехнулся воин.
— Ну и прекрасно. Отвечаешь за секретаря головой!
Керачу-джэвэ лишь молча поклонился и вышел.
А наместник всё ходил по кабинету, думал, иногда даже рассуждал вслух, и сон никак не приходил к нему, да и некогда было спать.
Интересная вырисовывалась картина, интересная, и, в общем, вполне даже логичная. Кто-то из вороватых чиновников (а тут таковыми являлись практически все), почувствовав интерес к собственной персоне со стороны молодого, но хваткого, секретаря, решил принять срочные меры. И меры самые радикальные! Почему именно такие? Почему этот чиновник — или чиновники — пошёл на убийство! Да на убийство не кого-нибудь, а секретаря самого наместника! Для этого должна быть какая-то веская причина, которую нужно как можно быстрее установить. Как можно быстрее! Кого из специалистов можно к этому привлечь? Да того же Инь Шаньзея, судебного чиновника второго ранга. Он, кажется, чётный и порядочный человек, правда, невезучий и в личной жизни и в карьере. Невезучий — потому что честный и порядочный? Вот это тоже нужно исправить, чтобы было наоборот, чтобы было выгодно быть честным и порядочным, именно что выгодно, иначе всё так и будет продолжаться — мздоимство, казнокрадство, осуждения невиновных. Да, на Инь Шаньзея, пожалуй, можно положиться. Тем более он, кажется, очень неплохой специалист, мастер своего дела. Мастер-то мастер, однако, убийц караванщиков так пока и не отыскал. Хотя, идея с фальшивым караваном, несомненно, должна бы принести плоды.
В дверь осторожно постучали. Чи Янь.
— Что такое? — Баурджин остановился.
— Прибыл судебный чиновник Инь Шаньзей, господин наместник, — доложил мажордом. — Говорит, у него для вас важное сообщение.
— Ага! — князь радостно потёр руки. — Я как раз и хотел его вызвать. Скажи — пусть войдёт.
Следователь выглядел усталым и невыспавшимся — бледное осунувшееся лицо, морщины в уголках глаз.
— Караван только что вернулся в город, — поймав вопросительный взгляд наместника, тихо доложил Инь Шаньзей. — Наш, фальшивый караван. Никто на него не напал.

Глава 7 
Зима — весна 1217 г. Ицзин-Ай 
ЧИНОВНИКИ 

Моя душа, сановники и Бог,
Я не желаю быть растоптан вами,
Я вас казню вот этими руками,
Я буду беспощаден и жесток!
Ван Цзин-Чжи. Враги
(перевод Л. Черкасского)

Фальшивый караван не тронули! Тут, как говорится, одно из двух — либо кто-то что-то прослышал, либо просто повезло, а точнее сказать — не повезло.
— Попробуем отправить ещё раз, — прощаясь с Инь Шаньзеем, громко промолвил нойон. — Не сейчас, дней через десять.
Жестом задержав следователя, он обмакнул в чернильницу перо и, приложив палец к губам, вывел на листке бумаги иероглиф «встретимся завтра у субургана Сюань Цзан».
Понятливо кивнув, судебный чиновник поклонился и вышел, а Баурджин откинулся на спинку кресла и вдруг неожиданно расхохотался. Ну надо же, в собственном дворце таиться приходится! Впрочем, не то плохо, что таиться, а то, что — неизвестно, от кого. Да и вообще, есть ли у здешних стен уши? Скорее всего, информация просочилась через кого-то из лжекараванщиков, вряд ли какие-то там разбойники имеют во дворце своего человека, не того полёта это птицы. Так что, наверное, и незачем здесь было секретничать, однако, не зря ведь говорится, что бережёного Бог бережёт. Вот и следовало поберечься, тем более в такой ситуации, когда в самом дворце в наместника стрелы мечут!
В этот день Баурджин работал не покладая рук почти до глубокой ночи. С Чу Янем ещё раз обсудили пропавшую артель ремонтников, припомнив самые незначительные приметы, для чего пришлось опросить почти всех стражников внутренних покоев. Покончив с этим, князь вызвал к себе Фаня — тот как раз закончил составление списка чиновников, коих имел сомнительное удовольствие затронуть в своих изысканиях. Таковых набралось восемь, как пояснил секретарь — наиболее важных: начальники отделов, их заместители, главные секретари.
— Восемь? — не поверил нойон. — А вторых секретарей ты указывал?
Фань хохотнул:
— Нет, господин, до такой мелочи не опускался. Да и чего им бояться? Воровать в крупных размерах им никто не даст, так, быть может, шакалят по мелочи. Думаю, вряд ли у них есть повод для убийства.
— И тем не менее — укажи и вторых секретарей тоже, — нахмурил брови князь. — Знаешь, это нам кажутся мелкими дела и заботы мелких людей. Они-то сами о себе и своих проблемах, наверное, совсем другого мнения. Какое жалованье имеет второй секретарь не самого главного ведомства, скажем, из отдела общественных амбаров?
— Молодой — примерно две связки цяней, нормальные, полновесные связки, в месяц, — не задумываясь, отозвался Фань. — Кто уже проработал год, два, три — побольше, связок пять.
— То есть пять тысяч монет, — уточнил Баурджин. — Чтобы сносно питаться, хватит и пятнадцать «цяней» в день.
Секретарь округлили глаза, и князь улыбнулся:
— Хорошо — двадцать. То есть что же, выходит на своё жалованье второй секретарь со стажем может только-только прожить сам. А семья?
— А — молодой? — в тон нойону отозвался Фань. — Ему-то своего жалованья едва на десять дней хватит — вы это совершенно точно подметили, господин наместник.
— Значит, мы его прямо толкаем — иди, вымогай мзду! — решительно подвёл итог князь. — Ничего себе положеньице! Хоть сейчас проводи закон о повышении жалованья вторым секретарям.
— Да, господин, — юноша задумчиво покусал губу. — Повышать, конечно, надо. Только очень осторожно — это может вызвать зависть вышестоящих начальников. Как? — скажут — каким-то вторым секретарям повысили, а нам — нет? Я понимаю, господин, вы хотите сказать, что у них и без того вполне прилично выходит, но ведь в данном случае дело не в этом. Где справедливость? — непременно спросят начальники, и будут правы. Придётся и им тоже повышать, путь даже немного — однако, где взять такую прорву денег?
Баурджин скорбно покачал головой:
— Вот именно, Фань, вот именно! Где взять? Ну, мы с тобой эту тему как-то уже обсуждали. Ты ещё предлагал узаконить взятки в некоторых ведомствах — чтоб и городская казна имела от всего этого хоть какой-то доход.
— Я предлагал? — удивлённо заморгал секретарь. — Что-то не помню... Ой, прошу извинить за дерзость, господин наместник.
— Ничего, ничего, — Баурджин хлопнул юношу по плечу. Да так, что тот едва не слетел с кресла, бедняга — слишком уж субтильное существо! Кстати... Надо бы и его проверить, и Чу Яня — чем чёрт не шутит? Так, списки дополнил?
— Да, господин.
— Давай сюда. Кстати, завтра можешь отдохнуть до обеда — не понадобишься.
— Отдохнуть?! — секретарь хлопнул ресницами, как показалось князю — обиженно. — Но я вовсе не устаю от дел, господин! И... и назавтра у меня намечено очень много, как и на любой другой день.
— Да ты вообще-то хоть когда-нибудь отдыхаешь? — князь хохотнул и тут же махнул рукою. — Впрочем, ладно, делай, как знаешь. Если много дел, так приходи, как всегда. Только прошу — будь осторожен!
— Будешь тут осторожным, как же! — посетовал Фань. — Когда во дворце даже герань — и та мечет стрелы. Я бы, кстати, допросил рабочих, ну, тех, что меняли здесь дымоходы.
— Допросим и без тебя, — нервно усмехнулся нойон. — Вот только поймаем сначала.
— Сбежали всё-таки? — юноша зябко поёжился. — Я так и думал, что убегут. Не думаю, чтоб это именно им я пришёлся не по нраву.
— Уж конечно не им. Чиновникам, полагаю.
Отправив секретаря домой, Баурджин наскоро перекусил и, погруженный в думы, отправился в опочивальню.

Целую ночь по крыше неутомимо стучал дождь, и князь чувствовал — это было хорошим знаком, дожди здесь шли редко. А утро выдалось солнечное, тёплое, с голубым, чисто вымытым небом, реденькими ослепительно-белыми облаками и радостным пением птиц.
Накинув на плечи серый плащ из грубой мешковины, Баурджин покинул дворец чёрным ходом и, повернув от рынка направо, быстрым шагом направился к видневшимся вдалеке башням буддистского храма. Его сопровождали два воина из числа тех, что пришли из монгольских степей — им нойон мог вполне доверять.
По пути попадался самый разный люд — приехавшие на рынок крестьяне, ведущие под уздцы запряжённых в возы волов, подмастерья, мелкие торговцы, ходко везущие небольшие тележки с нехитрым товаром — посудой, игрушками, украшениями из цветного стекла. Чем ближе к окраине, тем ниже становились дома, крытые зелёной черепицей особняки сменялись глинобитными хижинами. Маленькие, с камышовыми или соломенными крышами, они образовывали целые кварталы, лишь на пересечении узеньких улочек важно скрипели широкими воротами многочисленные постоялые дворы и харчевни. Ицзин-Ай располагался на Великом шёлковом пути — и полгорода, а то и две третьих, кормилось именно с этого. Кто-то занимался транзитной торговлей, кто-то и сам организовывал и водил караваны на запад, в Турфан и Хорезм, или на юго-восток, в Южную империю Сун, славившуюся своим шёлком, фарфором и чаем. Многие же из народа попроще оказывали заезжим караванщикам услуги самого разного вида — являлись контрагентами, предоставляли кров, пищу, девочек. Пожалуй, можно даже сказать, практически каждый из горожан, так или иначе, соприкасался с международной торговлей, что составляло важный источник доходов городской казны. Таким образом, в зверском уничтожении караванов объективно не был заинтересован никто! Транзитная торговля — одна из житниц, постоянно приносящая городу верный — и немалый — доход. Кому же было выгодно убивать караванщиков? Наверное, стоило поискать какую-нибудь внегородскую силу, из числа торговых конкурентов. Вот хоть тот же Турфан или Нинся. Заинтересованы они в обеднении Ицзин-Ай? Если хорошенько подумать, то — да. Сейчас город владел — прямо или с косвенным участием в частных компаниях — множеством ямских станций от Нинся до Турфана, а такие станции — выгодное дело, никому объяснять не надо. Захиреет Ицзин-Ай — он же Гаочан, он же Хочжоу — кто приберёт к рукам дорогу и станции? Нинся. Или Турфан. Кто-то из них. Да, на месте убийства караванщиков нашли сунские стрелы. И раны — от клевца — любимого орудия Южно-Китайской империи. А Нинся, между прочим, не принадлежит сунцам. Что же, это работа северного, чжурчжэньского, Китая — «Золотой» империи Цзинь? Вряд ли, у них сейчас хватает проблем с туменами Мухули, да и сам Чингисхан лишь недавно вернулся из цзиньского похода. Нет, вряд ли это Цзинь. А, может, это тангутский император Цзунь Сян мутит воду? Да, на словах он предан Чингисхану — верный вассал, но, кто знает, что там на деле? Цзунь Сяну явно не могло понравиться назначение монгольского наместника в Ицзин-Ай — один из важнейших городов распадающегося тангусткого государства Си-Ся. Хотя, вообще-то, у тангутов хватало проблем и без того. Ну, что гадать? Нужно выяснить.
Подойдя к монастырю, расположенному в юго-западной части города, Баурджин обернулся и, приказав сопровождающим его воинам ожидать у входа, вместе с толпой паломников вошёл во внутренний двор.
Субурган Сюань Цзань, воздвигнутый в честь именитого путешественника, князь углядел сразу — памятную пирамиду, украшенную хрустальноглазыми глиняными статуями бодхисатв. Подошёл, поклонился, якобы шепча молитвы, на самом же деле — внимательно осматривался вокруг. Паломники, монахи — кто-то молится, кто-то идёт по своим делам, кто-то смеётся и спорит, кто-то медитирует, усевшись, скрестив ноги, на землю, а кто-то — орёт, как резаный. Бардак!
— Рад вас видеть, господин на...
Баурджин резко обернулся:
— Здравствуйте, Инь Шаньзей. Называйте меня просто — князь.
Следователь приложил рук к сердцу:
— Да, господин.
— Вы выполнили моё поручение?
— Я принёс отчёт.
— Давайте!
Объёмистый бумажный свиток перекочевал в руки князя.
— Прочту, — шепнул Баурджин. — Что с нашим караваном?
— Отправляю завтра. У меня есть свой человек на постоялом дворе Шань Ю. Он распространит нужные слухи.
— Замечательно! — похвалил наместник. — Надеюсь, на этот раз мы вызовем на себя лиходеев. Здесь не слишком шумно?
Инь Шаньзей улыбнулся:
— В самый раз для того, чтобы не быть подслушанным. Очень удобное место для тайных встреч — здесь ведь кого только нет.
— Что ж, вы, наверное, правы, — согласно кивнул князь. — Хочу вас попросить навести справки о моих ближайших помощниках — управителе дворца Чу Яне и секретаре по имени Фань Чюлянь.
— Фань Чюлянь? — переспросил следователь. — Это не из семьи Фаней? Цзы Фань — держит банковскую контору: ссужает деньгами, выдаёт векселя — богатейший человек. А старый Чиань Фань уже несколько раз брал на откуп налоги. Семейство небедное, далеко не бедное, господин... князь. Что же касается младшего Фаня, вашего секретаря, то и про него многие знают. Всё семейство радовалось, когда сего юношу пристроили во дворец — утверждают, что молодой Фань Чюлянь — редкостный зануда.
— Зануда? — Баурджин пожал плечами. — Я бы так не сказал, просто он очень дотошный. А о Чу Яне можете сейчас что-нибудь сообщить?
— Чу Янь, — задумался судебный чиновник. — Старик-мажордом. Кажется, он с отличием закончил какую-то престижную школу шэньши. Более подробно пока не могу сказать, узнаю — сообщу.
— А что с ремонтниками?
— Пока ничего. Ищем, — Инь Шаньзей развёл руками и поспешно добавил, перехватив недовольный взгляд князя. — И всё же кое-что уже есть. Эти четверо рабочих по всем приметам схожи с теми, что примерно с неделю назад провели пару ночей на постоялом дворе Шань Ю. У меня там есть доверенный человечек, я говорил. И это весьма подозрительно!
— Что подозрительно? Человек ваш подозрителен?
— Да нет, тут другое, — следователь усмехнулся. — Раз эти четверо ночевали на постоялом дворе, значит — они не местные. И зачем таких нанимать? Что, своих каменщиков-штукатуров-плотников не найти? Да в избытке!
Баурджин согласно кивнул:
— Действительно, странно. Ладно, и напоследок: что можете кратко сказать по отчёту? Кто из чиновников вызвал наибольшие подозрения?
— Подозрения? — Инь Шанзей не сдержал улыбки. — Уверенность, князь! Все они хороши, но смотритель дорог Дакай Ши — самый гнусный выжига. Выделяется даже на общем фоне — ворует всё подряд! Вообще, хорошо бы им заняться подробнее.
— Так занимались уже, — нехорошо скривился князь. — Ну да ничего, надо — так займёмся ещё раз. Дакай Ши... Вор, говорите?
— И ещё какой!
— Ну надо же. А по внешности никак не скажешь — этакий аскет с вытянутым лицом. Щёки впалые, словно не доедает.
— Может, и не доедает. Дакай Ши — известный скупец. Непонятно только — зачем ему всё своё богатство? Ладно, разберёмся. Спасибо за службу, господин Инь Шаньзей. О ходе поиска пропавших лжеремонтников докладываете в любое время.
— Слушаюсь, господин... князь.
Простившись со следователем, Баурджин неспешно отправился во дворец. В небе ласково светило солнце, с рынка пахло свежим навозом и пряными травами — запахом приближающейся весны.
По прилегающей к рынку улице, громко крича, пробежал мальчишка с толстой пачкой бумажных листков, которые он норовил всучить каждому встречному-поперечному.
— Только три дня! В старом дворце Драконов! Выставка каллиграфии! Спешите видеть! Всего десять цяней! Только три дня!
— Эй, парень! — заинтересовался князь. — Дай-ка листок.
— Пожалуйста, уважаемый господин! — с поклоном сунув нойону узкий бумажный лист, парень побежал дальше:
— Три дня! Только три дня! Выставка во дворце Дракона!
— Выставка мастеров каллиграфии, — Баурджин бегло прочёл строгие — сверху вниз — ряды иероглифов. — В старом дворце Дракона, что на улице Цветущих лотосов, будут представлены великолепнейшие работы старинных мастеров Чжан Сюя и Вана Сичжи, а также — работы Пу Линя, известного мастера из Ляояна, и работы совсем новых местных мастеров. Устроитель выставки — господин Цзы Фань. Всего десять цяйей за вход. Приходите, не пожалеете.
Пу Линь...
Баурджин ностальгически вздохнул. Мастер из Ляояна Пу Линь ещё не так давно был его добрым соседом и другом. Впрочем — почему был? Похоже, господин Пу Линь здравствует и поныне. И даже отправляет свои работы в другие города! Обязательно нужно будет посетить выставку, обязательно. А что, если... Нет! Нойон усмехнулся. Вспомнив, как каллиграф Пу Линь едва не раскрыл его истинное лицо, лишь только взглянув на написанный князем иероглиф! Каллиграфия уж такое искусство, в котором собственную индивидуальность не спрячешь — для понимающего человека всё как на ладони. Впрочем, сейчас-то что было прятать? Он, Баурджин, в городе вполне официально — наместник великого хана. Так что вполне можно послать свои иероглифы на выставку! Пусть даже — инкогнито. Устроитель выставки — господин Цзы Фань? Тем лучше, вот через секретаря и отправить работы!
Баурджин чувствовал в руках нетерпенье и зуд — о, Ляоян. Ляоян — если б не этот город, вряд ли бы нойон хоть когда-нибудь приобщился к столь великому искусству. Сам мастер Пу Линь хвалил его работы!
— Тушь! Кисть! Бумагу! Самую лучшую! — едва войдя в кабинет, распорядился князь.
— Да, господин, — тут же озаботился секретарь. — Осмелюсь спросить, какая конкретно бумага вам требуется? Для рисунка? Для официальных записей? Для личного дневника?
— Для каллиграфии. Фань.
— Для каллиграфии?! — юноша в удивлении вскинул брови, став ещё более похож на Пьеро или на Вертинского, когда-то выступавшего в такой маске. — Так вы, господин, умеете... Ой, извините за дерзость.
— Да, Фань, дружище, — рассмеялся Баурджин. — Я знаком с этим древним искусством. И даже осмеливаюсь кое-что рисовать.
В карих глазах секретаря вспыхнуло самое искреннее восхищение:
— О, господин! Я приготовлю всё. Осмелюсь спросить... Вы разрешите мне присутствовать?
Князь усмехнулся:
— Хочешь посмотреть, как я рисую? Что ж, смотри!
Фань живо приволок всё вышеуказанное — и где только взял?
Устроив плотный бумажный лист на специальной подставке — мольберте — Баурджин в задумчивости обмакнул в чернильницу кисть. Перед мысленным взором князя вдруг предстали полчища врагов — то ли это была чжурчжэньская конница, то ли цзиньская пехота, а, может быть — японские полчища генерала Камацубары, рвавшиеся за реку Халкин-Гол летом тысяча девятьсот тридцать девятого года. Что-то словно бы вдруг качнулось в воздухе серым призрачным облаком. Что это? Поднятая вражьми скакунами пыль? Или рой пуль, выпущенный японскими истребителями по нашим окопам на сопке Баир-Цаган? Или стальные каски гренадеров-эсэсовцев где-нибудь под Демянском? Кто бы вы ни были...
Баурджин прищурился. Резкий взмах руки предался кисти. Ввах! Вот так! Сверху вниз. Как удар саблей. И в последний момент, уже доведя чёткую чёрную линию почти до самого края листа — резкий ход вправо, этакой вытянутой запятой, чайкой — милым сердцу «ястребком» И-153. Нет, не пройдут вражины! Две перекрещивающие знак параллельные линии — никогда, никогда! Все вместе получился любимый иероглиф князя — «Тянь» — «Небо».
— Здорово!!! — хлопнув ресницами, восхищённо прошептал Фань. — Вы великий мастер, мой господин!
— Хочешь попробовать? — Баурджин протянул юноше кисть.
— О, нет, — опустил глаза тот. — Я... я... у меня не получается на людях... Это слишком уж интимно — наверное, так можно сказать...
— Ну, как знаешь, — князь вытер рукавом халата выступивший на лбу пот. Каллиграфия — непростое искусство, иероглифы пишутся не рукою, как видится со стороны — всем телом, всем состоянием духа, порывистым движением души!
— Слышал что-то о выставке? — опускаясь в кресло, поинтересовался нойон. — Хочу послать туда свои работы. Как думаешь, примут?
— Ваши — несомненно! Только нужно выбрать псевдоним.
— Выберем, — Баурджин усмехнулся. — Скажем, Витязь Серебряной стрелы!
— Осмелюсь спросить, почему именно так, господин?
— Потому что...
Князь с усмешкой вытащил из-под ворота маленький серебряный кружочек на тонкой цепочке. Талисман с изображением серебряной стрелы:
— Смотри, Фань. Это у меня... ну, если и не с детства, так с юности — точно.
— Какой интересный знак, — задумчиво промолвил секретарь. — Пущенная стрела... Она именно что летит, видите, господин, как прилизано оперение. Ветер.
— Да? — Баурджин опустил глаза. — Вот уж никогда не замечал. А ты глазастый парень, Фань!
Юноша поклонился.
— Так насчёт выставки, — улыбнулся князь. — Сходим?
— Обязательно, господин наместник.

Ближе к вечеру, даже, лучше сказать, к ночи, Баурджин, отослав секретаря, мажордома и слуг, разложил на ковре в спальне листы бумаги с отчётами, параллельно на каждого подвергнувшегося проверки чиновника: один лист из отчёта Фаня, другой — следователя Инь Шаньзея. Ну да, всё сходилось. Чиновники, конечно, были не без греха — брали, сволочи, брали, однако не зарывались, да и дело своё знали отменно. А это было большим плюсом — ну как тогда избавиться от всех этих людей? Попрёшь со службы — а кто тогда работать будет? Вот то-то и оно, что никто. Пусть уж лучше эти.
А вот что касаемо смотрителя дорог Дакай Ши... О! Тут меркло всё. Князь читал отчёты, словно захватывающий авантюрный роман, то и дело хлопая себя по коленкам и восторженно приговаривая:
— Корейко! Ну как есть Корейко! Великий комбинатор номер два, мать ити.
Что и говорить, почитать об ушлом дорожном чиновнике было что! Перед глазами наместника вставал образ хитроумного казнокрада, ворюги и скупца, трясущегося над каждым цянем. Двадцать лет назад, закончив школу чиновников, господин Дакай Ши с успехом сдал квалификационный экзамен и, получив невеликий чин третьего ранга девятой степени, усердно приступил к исполнению обязанностей четвёртого секретаря ведомства общественных амбаров, занимавшегося не только поставками и распределением госзерна, но и поддержанием в порядке загородных дорог. Первые года два, похоже, молодой чиновник работал много и честно, что и было по достоинству оценено начальством — Дакай Ши получил должность второго секретаря, а затем — и инспектора. И вот тут-то он и развернулся! Под видом зерна высшего сорта покупалась всякая дрянь, а куда девалась разница из государственных денег — понятно. Обозы с зерном, вышедшие из дальних провинций, пропадали неизвестно куда. Всё списывали на разбойников, но во всей стране не было столько банд, сколько пропавших обозов, коих специально выпускали мелкими партиями — вроде, и не велик ущерб, но ведь курочка по зёрнышку клюёт! Как и Дакай Ши. Никто и внимания не обратил, как у скромного чиновника ведомства общественных амбаров появилось несколько шикарных особняков... записанных, впрочем, отнюдь не на его имя. Частные амбары, пара постоялых дворов, лавки — всё это регистрировалось на подставных лиц, и вот только сейчас выплыло наружу, едва копнули. Почему только сейчас? Ежу понятно — видать, осатаневший от безнаказанности чиновный хмырь просто-напросто перестал делиться. Скупой! Он так и ходил на службу — пешком, в скромном чёрном халате, который носил уже лет десять, а то и того больше. Сей скромник особенно развернулся, получив вроде бы неприметную должность смотрителя отдела загородных дорог, на строительство и ремонт которых из казны выделялись немалые средства. И дороги строились. Якобы. Проверяющие чиновники видели, как эти — в высшей степени великолепнейшие — дороги, уходили в пустыню. Ровные, широкие, вымощенные жёлтым кирпичом, они тянулись на несколько ли, а затем словно бы растворялись в песках. Исчезали бесследно! Песчаные бури, самумы, знаете ли. Занесло, бывает.
А господин Дакай Ши богател и трясся буквально над каждым цянем. С первой своей женой развёлся, с интересной формулировкой — «за транжирство», со второй из-за её «склонности к воровству», третья супруга чиновника померла, наверное, не кормил, гад. Детей у смотрителя дорог не было, четвёртый раз он не женился, так и жил вдовцом, со слугами и экономкой, некоей Шугань О, славившейся, как и её хозяин скупостью и сварливым характером.
До чего дело дошло! На Дакай Ши стали писать жалобы его собственные подчинённые, клерки. Похоже, достал он их своими штрафами за каждую мельчайшую провинность. Достал.
Обстановка в отделе — да и во всём ведомстве общественных амбаров, начальника которого Дакай Ши, несомненно, подсиживал — сложилась самая что ни на есть гнусная.
Новые дороги практически не строились, старые ремонтировались кое-как, а то и не ремонтировались вовсе. Да и не до того было — весь персонал ведомства давно погряз в умело организованных собственным руководителем склоках. Те чиновники из числа молодых, что всё-таки осмеливались выступать против сложившегося положения дел, третировались и вынуждены были увольняться либо переходить в другие ведомства, чаще всего — с понижением в чине.
Да, Дакая Ши нужно было убирать однозначно! Если и не в тюрьму, так вон со службы. И ещё не забыть произвести конфискацию незаконно нажитого имущества. Не только у смотрителя дорог, но и у иных других — так же осатаневших от вседозволенности и безнаказанности. Убрать, убрать Дакая Ши — первая ласточка — авось, остальные поостерегутся так уж наглеть, а не поостерегутся, так им же хуже будет!
Вот кого только на его место? Несомненно, тут нужен человек опытный, знающий дорожное дело от и до — чтоб не обманули. И желательно не из самого ведомства. Да-а, где ж только такого взять? Хотя как это — где? Конкурс! Объявить конкурс письменных работ на конкретные дорожные темы, по-честному, под псевдонимами или номерами. Так и сделать! И как можно быстрее! Что же до вора-чиновника — так в тюрьму его, паразита, в тюрьму, а имущество воротить в казну!
Приняв решение по одному вопросу, Баурджин выпил припасённого на ночь вина из золотого кубка и бегло просмотрел другие бумаги. Чу Янь... Инь Шаньзей всё-таки успел представить отчёт о мажордоме к вечеру — прислал с нарочным. Послужной список безупречный, чего и следовало ожидать — ну кого иного допустят служить во дворце?!
Итак, Чу Янь. Выпускник престижнейшей школы Гуань-чи-дун, в которой и преподавал до самого начала дворцовой карьеры. Читал студентам лекции по классической танской литературе, имеет учёную степень доктора наук — «цзы». Чу Янь-цзы! Что же не добавит приставку? Видать, из скромности. А в должности мажордома появился всего-то пять лет назад. Выиграл объявленный конкурс — ну как же! Он же профессор! Что ж, вполне приличная биография, да Баурджин, признаться, ничего иного и не ожидал. Только вот сам бы ни за что не променял профессорскую должность на звание мажордома. Хотя всякое в жизни бывает.
Ага! Вот и Фань Чюляй! Тоже — отчёт Инь Шаньзея. Небольшой такой, тощий. Поступил, учился, закончил досрочно, с отличием. Прекрасно выдержал экзамен. Из богатой семьи — единственный наследник, значит, обеспечен и ни в каких приработках не нуждается. Чего тогда пошёл во дворец? Престиж! То-то и оно. Умён, образован, большой модник. Ну, это уж ясно по внешнему виду. И смотри-ка, как ловко Фань перевёл весь дворец — и не только дворец — на стиль, в котором одевался наместник. Шиньонов уже третий месяц никто не носил, носы не пудрил. Ага, вот ещё интересный факт: в начальные годы обучения Фаня Чюляня частенько били однокашники, за то, что «слишком умный», и за то, что «зануда». Вот потому-то друзей у него и нет! И молодёжь из высшего общества его не очень-то принимает.
Так и мается в одиночестве, бедняга. Хотя, с другой стороны, похоже, он ничуть этим одиночеством не тяготится.
Баурджин не заметил, как и заснул, сидя на угловом диване. Упал на пол выпавший из ослабевшей руки листок; приоткрыв лапой дверь, в опочивальню засунула любопытную мордочку кошка, которую тут же шуганул бдительный часовой. За окнами дворца завывал поднявшийся к утру ветер, стучал по крыше начавшийся дождь.
В дверь тоже стучали.
— Кто? — распахнув глаза, Баурджин по привычке схватил кинжал.
— К вам судебный чиновник Инь Шаньзей, господин, — заглянув в дверь, доложил стражник. — Говорит, что по срочному делу. Пропуск у него имеется.
— Пусть войдёт! — князь быстро накинул халат, приготовясь услышать очередную пакость — как правило, ради хороших новостей не поднимают средь ночи. Тем более — наместника Великого хана!
— Ну?
Войдя, следователь поклонился:
— Мы отыскали ремонтников, господин.
— Отлично! Так где же они?
— За городом, господин наместник. Мои люди выловили их трупы в реке.

Глава 8 
Весна 1217 г. Ицзин-Ай 
ГЛАЗ ТИГРА 

Сливы уже опадают в саду,
Стали плоды её реже теперь,
Ах, для того, кто так ищет меня,
Время настало для встречи с другой.
«Песня о девушке, собиравшей сливы»
(перевод Л. Черкасского)

Баурджин лично проследовал за город вместе со следователем и небольшим отрядом стражников Керачу-джэвэ. На востоке небо уже окрашивалось багровой зарею — вставало солнце. Узнав наместника — не так давно Баурджин лично проводил строевой смотр — привратная стража поспешно распахнула ворота, впуская в город холодный ветер близкой пустыни. Кони, свернув с пригородной дороги, взрыхлили копытами песок. Впереди блестела река Изцин-гол, или Эрдзин-гол, как её называли монголы. Трупы находились на песчаном мысу, между двумя рукавами реки, по-видимому — их вынесло течением.
Подъехав ближе, нойон спешился.
— Трое задушены, полагаю — во сне, — пояснил круглоголовый крепыш Чжан — помощник Иня Шаньзея. — Один, похоже, сопротивлялся — ему сломали шею. Посмотрите сами, господин.
Чжан опустил факел пониже.
Нагнувшись, Баурджин хорошо разглядел тонкие красные полосы на шеях парней:
— Душили шёлковой нитью?
— Именно, господин наместник.
— Почему вы думаете, что это — те самые? — Баурджин обернулся к следователю.
— У нас есть свидетель, — кутаясь от ветра в халат, пояснил тот. — Он же их и нашёл. По всему — убиты недавно. Ещё можно узнать.
Князь кивнул:
— Свидетель? Что за свидетель?
— Тот самый человек, о котором я говорил, — негромко отозвался Инь Шаньзей. И тут же позвал. — Поди сюда, Кижи-Чинай!
Нойон встрепенулся, услыхав имя. Кижи-Чинай? Ну надо же! Неужели тот самый?
— Звали, господин? — подойдя ближе, почтительно осведомился Кижи-Чинай. Лохматый, светлоглазый, тощий. Смуглое лицо, потрескавшиеся на ветру губы. Он!
Следователь слегка стукнул его по затылку:
— Поклонись господину наместнику, парень!
— Неужели сам наместник здесь?!
Юноша почтительно поклонился, пожелав высокопоставленному лицу благоволенья богов, здоровья и всяческих благ.
— Спасибо за пожелание, Кижи-Чинай, — усмехнулся князь. — Я смотрю, ты нынче не бедствуешь — халат новый справил. Не надо и разбойничать, а?
Кижи-Чинай резко вскинул глаза:
— Господин!!!
— О, узнал! Да не вздумай бежать — я доволен твоей работой, — Баурджин поощрительно потрепал подростка по плечу. — Обязательно получишь награду! Ну, рассказывай, как ты их отыскал?
— Обычное дело, — Кижи-Чинай несколько помялся, а потом продолжил, с некоторым испугом посматривая на вооружённого огромной секирой Керачу-джэвэ: — Здесь, на излучине, собирается иногда... кое-какой молодой народ.
— Рыночная мелюзга — мальчишки-лепёшечники, водоносы и прочие — занимаются тут скупкой-продажей краденого, — с усмешкой пояснил Инь Шаньзей. — На главную-то поляну, в горах, не ходят, опасаясь взрослых ворюг, здесь, у реки, торгуются.
Кижи-Чинай обиженно шмыгнул носом:
— Ну уж вы скажете, господин!
— Ладно, ладно, не строй из себя благородного учёнейшего шэньши. Рассказывай господину наместнику дальше.
— Так я и рассказываю! — парень пожал плечами. — Слушайте, господин наместник. Значит, это, сидим мы здесь с... с ребятами. Развели костёр, раков в реке наловили, печём, греемся. Вдруг, смотрим — вроде как плывёт что-то. Мешки, что ли, какие-то. Мы — бегом посмотреть. Их как раз волны и вынесли.
— Ты сказал — мы, — князь перебил и поморщился — от парня явно пахло навозом и ещё какой-то нечистью. — Кто был с тобой ещё?
— Так, знакомые, — прищурившись, уклончиво отозвался Кижи-Чинай. — Господин Инь их знает.
— Местная шушера, — презрительно кивнул Инь Шаньзей. — Крысенята мелкие.
— Мертвецов вы, конечно, обыскали? — князь посмотрел юному гаврошу в глаза.
— Да уж конечно, — следователь вытащил из-за пазухи небольшое мешочек. — Извините, господин наместник, не успел показать. Чжан, посвети!
Инь Шаньзей высыпал на ладонь содержимое: несколько цяней, иголка с зелёной шёлковой ниткой, шило.
— Да, негусто, — покачал головой Баурджин. — Думаю, всё ценное с них забрали убийцы... или убийца. Шило-то им зачем?
— Они им людей колют, — пояснил следователь. — Отпетые!
— Откуда их могло принести?
— А с двух русел, — развёл руками Инь Шаньзей. — С любого. Левое мы уже обследовали, правда, далеко не шли.
— Что ж, — князь махнул рукой воинам. — Осмотрим правое. Тем более и солнышко уже выходит. Господи, красота-то какая кругом!
Медленно выкатывавшийся на небо огненный шар солнца золотил красно-фиолетовые отроги Пламенных гор, подсвечивал редкие палевые облака, быстро уносимые ветром куда-то к югу. Позади, вдалеке, виднелись величественные стены города, слева узкой полосой застыл вечнозелёный кустарник, справа, за рекой, высились над обрывом редкие корявые сосны.
— Не оттуда ли их и сбросили? — показал рукой Баурджин. — А ну, глянем.
— Постойте, господа, — Кижи-Чинай ухватил за рукав Чжана. — Мне-то, я думаю, можно и восвояси отправиться? Что тут делать-то? Ежели что, господин Инь знает, где меня отыскать. Да я ему всё уже и рассказал об этих парнях, ну, что знал, в подробностях.
— Рассказал, рассказал, у меня записано, — подтвердил Инь Шаньзей. — Полагаю, он и впрямь нм здесь больше не надобен.
— Тогда прощайте! — парнишка поклонился и, выпрямившись, прищурил левый глаз. — Господин наместник, вы, кажется, говорили о какой-то награде?
— Ха! — усмехнулся князь. — Говорил. И ты её получишь!
— На связку няней!
— Господин, — не выдержал следователь. — Позвольте мне поручить Чжану ударить его палкой! Или нет, я даже сам ударю — чего же ещё сделать за подобную наглость! — он обернулся к подростку. — Ну, куда тебе целая связка, чучело? Это же тысяча цяней! В твоём кругу за этакое богатство запросто головёнку оттяпают!
— Авось не оттяпают, — Кижи-Чинай упрямо мотнул головой. Пышные волосы его качнулись, словно лошадиная грива.
— Эй, эй! — следователь поспешно отогнал коня в сторону. — Только не стряхни на нас вшей!
— Вшей у меня нет, — обиженно возразил парень. — Я голову часто мою — не люблю, когда волосы колтуном.
— Заодно и сам бы вымылся, — Баурджин неожиданно засмеялся: торчащая из выреза халата шея Кижи-Чиная была настолько грязной, что казалась вымазанной ваксой. Похоже, этот парень обычно мыл голову, не снимая халата.
— Так как насчёт награды? — снова напомнил гаврош.
— Ближе к обеду подойди во дворец, с чёрного хода. — Баурджин швырнул пареньку маленькую медную пайцзу с изображением сокола. — Отдашь стражнику, он проведёт тебя к секретарю.
— К секретарю! — обуянный несказанной радостью, Кижи-Чинай пал ниц под копытами коня нойона. — Благодарю! Благодарю вас от всей души, господин наместник! У вас поистине доброе сердце, это счастье для подданных — иметь такого повелителя! Прощайте же, и да сопутствует вам удача!
— Хорошо говорит, собака! — поворачивая коня, восхитился князь. — Не слишком ли хорошо для обычного оборванца?
— Вы тоже заметили? — нагнав Баурджина, следователь испросил разрешения ехать рядом. — Видите ли, господин наместник, ещё лет пять назад Кижи-Чинай вовсе не был бесприютным бродягой, а жил за городом, на одной из ямских станций у какого-то, по его словам, очень хорошего и доброго человека. Их там, собственно, трое жило, как он рассказывал. Сей ямской доброхот купил их у какого-то проезжего работорговца, причём выбирал таких, чтоб были с русыми волосами — приметно, не правда ли? Наверное, чтобы, если сбегут, так легче ловить.
— Да, приметно, — с усмешкой согласился князь. — Этакий лохмач. Хиппи волосатый.
— Э... Осмелюсь переспросить последнюю фразу, господин?
— Не берите в голову. Обычная монгольская поговорка.
— Ну, так вот, — продолжал Инь Шаньзей. — На ямской станции Кижи-Чинай прожил, наверное, с полгода или того меньше, затем доброхот неожиданно умер, ну, а парни пошли по миру, поначалу вместе, а потом и разошлись пути-дорожки.
— Поди ж ты, — подивился князь. — Интересная история.
— Чуть ли не клещами пришлось вытягивать, — следователь качнул головой. — Очень уж он скрытный, этот Кижи-Чинай. Я его как-то во время облавы выцепил, в прошлом году ещё. Устроил в одну подозрительную корчму — он оттуда сбёг через какое-то время. За город куда-то подался, в шайку.
Баурджин молча кивнул — уж про шайку-то было ему хорошо ведомо.
— А тут вот, по осени, снова его на рынке встретил — жалкого, рваного, грязного, — вспоминая, улыбнулся Инь Шаньзей. — Он меня тоже узнал, обрадовался, помочь попросил. А я ему — я ведь тебе уже когда-то помог, а ты что сделал? Сбежал! Хозяин корчмы, видите ли, к нему пристал — переспать с ним заставлял. Ну и переспал бы, не велик барин! Ишь, аристократа из себя строит. Хотел я на него плюнуть, да думаю, ладно — раз уж этот парень сам помощи попросил, нечего его отваживать. Хитрыми путями устроил его на постоялый двор к Шань Ю, скотником. И вот что скажу — пока об этом не пожалел!
— Скотником? — переспросил Баурджин. — То-то я и смотрю — от него навозом так и несёт!
— Так он ведь и не моется-то почти никогда, — следователь хохотнул. — Даже летом в реку не окунётся. Но голову, правда, моет. Там, у этих убитых парней, татуировки — Кижи-Чинай клянётся, что точно такие же были и на постояльцах, а уж в этом ему можно верить.
— Да они это, они, — расслабленно махнул рукой князь. — Вот и Керачу-джэвэ, начальник моей стражи, их опознал, и многие воины. — Теперь бы установить, кто их убил? А уж зачем убил — думаю, ясно.
— Ну, не скажите, — возразил следователь. — Могли и просто — с целью ограбления. Места здесь лихие. Подкрались к спящим, сломали шею караульщику, деньги и иные ценности — себе, а трупы — в реку. Вполне могло и так быть.
— Да, могло, — Баурджин согласился. — Только плохо, если всё так и было. Никаких концов тогда не найдём.
— Ничего, господин наместник. Мы их, с вашего разрешения, во дворце поищем. Ещё раз тщательно проверим всех. Включая вашу личную гвардию!
— Этих?! — нойон кивнул на сопровождавших его монголов. — Вот уж на них я вполне могу положиться. И тангутский язык-то мало кто из этих воинов понимает, разве только десятники. Впрочем, проверяйте, Инь. Раз нужно для дела.
Сверху, с обрыва, бегом спустился Чжан:
— Нашли место, где они ночевали, господин!
— Отлично! — Баурджин потёр руки. — Ну, поедем, взглянем.
Корявая сосна с толстыми узловатыми ветками, поодаль, над самым обрывом, ещё одна. Обглоданные кости, кострище — ещё была тёплой зола.
— Двое спали здесь, — Чжан показал рукой на место возле кострища. — Видите, прошлогодняя трава примята. Один — там, у сосны, где ветки, четвёртый сидел у костра, напротив костра, караулил. Ему и свернули шею. Отвлёкся, дурачок, зашивал дорожную суму. Вот, — помощник следователя почтительно протянул князю рваную холщовую сумку, кое-как заштопанную зелёной шёлковой ниткой. — Такая же, как и в иголке, найденной у одного из парней.

На обед Баурджин поехал к Турчинай, отвлечься. Вдова встретила его поцелуями и сетованиями — мол, куда подевался и почему так долго не приходил? Князь не стал рассказывать ничего — не для того приехал — лишь сослался на многочисленные неотложные дела.
— Дела, дела, — женщина покачала головой. — Может, мы лучше выпьем прекрасного розового вина?
— Выпьем, — с улыбкой согласился нойон. — За тем к тебе и приехал.
Турчинай засмеялась, шутливо погрозив гостю пальцем:
— Ах вот, милый князь, зачем ты явился?
— Пью за цвет твоих глаз! — Баурджин поднял наполненный вином кубок. — Цвет осеннего неба. И за твой запах — дурманящий запах жасмина!
Вдова рассмеялась, и оба выпили. Расторопные слуги, скользившие за спиною неслышными преданными тенями, тут же налили ещё.
— Хорошее вино, — похвалил наместник. — Признаться, я сегодня чертовски замёрз.
Турчинай в деланом ужасе округлила глаза:
— Что, во дворце не хватает дров?
— Да есть ещё, — махнул рукой князь. — Просто с раннего утра ездил проверять загородные дороги.
— Сам? Лично?! — хозяйка удивлённо вскинула брови. — Но разве это дело правителя? А как же смотритель дорог?
— Вот его и проверял, — Баурджин недобро прищурился и тут же помотал головой, словно бы отгоняя неприятные мысли. В конце концов, он пришёл сюда расслабиться, а не советоваться.
Князь снова поднял бокал:
— За твою бесподобную красоту, милая Турчинай!
Женщина улыбнулась и, пригубив вино, жестом пригласила гостя к себе на диван, обтянутый скрипучим зелёным шёлком. Баурджин не протестовал, уселся вплотную, чувствуя через тонкий халат томное тепло женского тела:
— Как там сад? Не прибавилось новых цветов?
— От тебя пахнет песком, пылью и конским потом, князь, — с улыбкой промолвила Турчинай. — Идём-ка!
— Куда, в сад? — быстро поднялся Баурджин.
Вдова лишь улыбнулась:
— Увидишь.
Они прошли через длинную, плохо освещённую залу, явно требующую хотя бы самого небольшого ремонта, затем свернули на галерею и, пройдя по ней, оказались в большой жарко натопленной комнате с квадратным бассейном посередине. Тёплая вода бассейна была усеяна лепестками роз.
— Я собралась наслаждаться здесь тишиной и негой, — улыбнувшись, Турчинай быстро скинула халат и, обнажённая, спустилась в бассейн по широкими мраморным ступенькам. Зайдя в воду по пояс, обернулась:
— Теперь мы будем наслаждаться вместе. Иди!
Баурджин не заставил себя упрашивать дважды и, живо освободившись от одежды, погрузился в благоуханные воды. Приблизившись, обхватил тонкий стан женщины, обнял, притягивая к себе.
— О, мой князь! — закатывая глаза, томно прошептала та. — Как же я ждала тебя! Как ждала...
От пылкой страсти сплетённых в любовной истоме тел в бассейне поднялись волны, и розовые пахучие лепестки прилипали к коже.
Потом Турчинай позвала служанок — явились те самые девушки, танцовщицы, только теперь их было не девять, а восемь. На бёдрах обнажённых девушек покачивались узкие шёлковые пояса, в сосках томно позвякивали серебряные колокольчики.
— Сейчас они сделают нам массаж, — поцеловав гостя, прошептала Турчинай. — Тебя и мне...
Спустившись в бассейн, девушки плотно обступили князя, а потом... потом произошло то, что и в прошлый раз, разве что Турчинай стонала от женских ласк куда громче. Впрочем, может быть, это просто показалось князю.
К вечеру они, наконец, выбрались из воды, и девушки принялись вытирать тела хозяйки и гостя мягкими шёлковыми полотенцами. Князь улёгся навзничь на невысоком ложе, по соседству с хозяйкой, и девушки принялись делать обоим массаж, растирая распаренную кожу пахучим розовым маслом.
От тепла, от нежности и неги Баурджин задремал, а когда проснулся, девушек уже не было — лишь одна Турчинай зачем-то перебирала его одежду.
— Милая, — позвал нойон.
Женщина вздрогнула, оглянулась... и широкая улыбка заиграла на губах её:
— Я хотела сделать тебе подарок, князь. Такой, чтоб ты мог его носить... чтоб подходил к одежде.
— Чтоб подходил к одежде? — с хохотом переспросил Баурджин. — Ты рассуждаешь ну в точности как мой секретарь Фань!
— Придумала! — Турчинай громко всплеснула в ладоши и, сняв со среднего пальца перстень с желтоватым камнем, протянула его наместнику. — Вот, возьми. Пусть будет на память.
— А мы что, уже расстаёмся? — усмехнулся нойон.
— Нет. Но жизнь так переменчива.
— Даже не знаю... — Баурджин рассматривал перстень с необходимой долей почтительности и восхищения. — Не знаю, что тебе подарить в ответ?
Вдова расхохоталась:
— Да всё, что угодно, мой князь! Любую безделицу — лишь бы напоминала о тебе.
Перстень был красив, очень красив, и не столь дорог, сколь изящен — витой, серебряный, с тёмно-жёлтым матово-мерцающим камнем, именуемым «Глаз тигра». Приятная вещь. Вот только как её носить? Пальцы у князя вовсе не столь изящны, как пальчики молодой обворожительной женщины.
— Надену на шею, на цепочку, — быстро нашёлся князь. — Пусть это будет мой второй талисман. Серебряная стрела и жёлтый тигриный глаз.
— Фу, фу! — смеясь, вдова замахала руками. — Не очень-то хорошая сочетание, мой дорогой.
— А я подарю тебе... подарю тебе частицу самого себя! — не переставая любоваться перстнем, загадочно произнёс Баурджин.
Турчинай заинтересованно вскинула брови:
— Как это?
— Увидишь! Я пришлю свой подарок чуть позже. Впрочем, нет — явлюсь и вручу сам. Если ты, конечно, не против.
— О, мой князь!
Обняв гостя за плечи, Турчинай наградила его долгим пленительным поцелуем. Внизу, во дворе слышались чьи-то шаги и крики. И доносился запах какого-то аппетитного варева.
— Всё кормишь мальчиков? — вспомнил о благотворительности вдовы Баурджин.
— Бедных несчастных бедолаг, — со вздохом отозвалась Турчинай. — Кто, кроме меня, накормит их хоть иногда?
Нойон обнял женщину за плечи:
— У тебя доброе сердце, милая.
— Я знаю, — тихо отозвалась вдова. — Только, к сожалению, моё доброе сердце не приносит мне никаких доходов.
Баурджин закусил губу, подумав вдруг, что неплохо было бы дать Турчинай хотя бы несколько связок денег — на благотворительность. Так ведь и дать! Вместе с подарком!
Внизу, во дворе, такое впечатление — уже ругались. А вот кому-то отвесили хорошую, звонкую такую, затрещину!
— Интересно! — князь не сдержал смех. — Что там, рис делят?
— Пойду, гляну! — вскочив на ноги, вдова выбежала на галерею.
В раздвинутые двери ворвался свежий воздух, ещё сильнее запахло какой-то вкуснятиной, голоса внизу стали громче.
— Ну? — поплотней запахнув халат, Баурджин вышел следом. — Что тут такое?
— Это и я хотела бы знать! — недовольно покусав губу, Турчинай окликнула слугу. — Эй, Чань, что там?
— Двое голодранцев отказываются от омовения, госпожа!
— Отказываются от омовения? — вдова зло прищурилась — и нежное лицо её вдруг исказилось в отвратительнейшей гримасе. — Так гоните в шею! А, впрочем, нет. Вымойте их сами, а потом — пусть едят, сколько влезет.
— Какая трогательная забота о чистоте! — пошутил нойон.
— Ты здесь?! — Турчинай оглянулась, злобно сверкнув глазами... Но тут же решительно уняла злость. — Чистота — первое дело. Ты знаешь, я очень боюсь всяких заразных болезней.
— Да уж, — кивнул Баурджин. — Неприятная штука эти самые болезни. Я бы даже сказал — смертельная.
Князь покинул вдову в задумчивости — как-то не вязались её слова о «несчастных мальчиках» с «голодранцами». Похоже, ей не очень-то и приятно кормить весь этот нищий сброд. Чего ж тогда кормит? Вероятно, какой-нибудь обет! Или обязательство, данное покойному мужу. В таком случае, следует признать, Турчинай исполняет его свято.
Ввиду отсутствия времени — слишком уж много неотложных дел навалилось в последнее время — князь вернувшись во дворец ещё засветло. Чу Янь с Фанем, важно расхаживая по приёмной зале, собирали листки с расставленных рядами столов — Баурджин чуть было не подумал — парт.
— А мы уже провели конкурс на должность смотрителя загородных дорог! — приветствовав Баурджина поклоном, похвастал Фань. — Завтра утром проверим, и уже будет ясно, кто победил.
— И кого мы только ни допустили к этому конкурсу, господин! — покачав головой, посетовал мажордом. — Можно сказать — всякого! Как вы и велели, господин князь.
— И это хорошо, что всякого! — оживлённо произнёс секретарь. — Так мы, несомненно, выберем самого умного, знающего и компетентного.
— Так-то оно так, — продолжал ворчать Чу Янь. — Да только сможет ли этот «умный и компетентный» хорошо управлять людьми?
— Конечно, сможет! — секретарь обиженно насупился. — Ведь в заданиях были вопросы и по управлению. Я ж сам составлял!
— Ладно, ладно, спорщики, — урезонил обоих нойон. — Завтра поглядим на вашего избранника.
Фань хлопнул ресницами:
— Осмелюсь напомнить, господин. Не на нашего избранника, а на избранника истины!
— Ай, как хорошо сказал! — насмешливо-одобрительно прищёлкнул языком наместник. — Что, на сегодня уже всё закончили?
— Всё, господин.
Князь махнул рукой:
— Тогда свободны до завтра. Да, этого ворюгу-дорожника, Дакай Ши, не забыли арестовать?
— Дакай Ши дожидается суда в тюрьме, господин наместник! — браво отрапортовал Фань.
— А...
— У его недвижимого имущества выставлено судебное охранение. Не беспокойтесь, господин, вор и казнокрад не избегнет возмездия.
— Вот то-то и хорошо, что не избегнет, — задумчиво протянул Баурджин. — И пусть все тотчас же об этом узнают! В первую очередь, я имею в виду чиновников, а потом уж всех остальных.
— Доброй ночи, господин!
— Доброй ночи, Чу Янь. Доброй ночи, Фань. Кстати, ты не забыл? Завтра мы с тобой отправляемся смотреть выставку!
— Нет, не забыл, господин наместник! — просиял секретарь.
А старый мажордом Чу Янь спрятал улыбку:
— Я распоряжусь насчёт почётного сопровождения, господин!
Нойон поморщился:
— А что, без сопровождения никак нельзя?
— Просто невозможно, мой господин! — Чу Янь приложил руки к сердцу и низко поклонился наместнику.
Просто так, из чистого интереса, просмотрев пару конкурсных работ, Баурджин уже собрался идти в опочивальню, как вдруг в кабинет, испросив разрешения, заглянул секретарь.
— Фань? — удивился нойон. — Ты ещё не ушёл?
— Нет, господин наместник. Хочу доложить... я не мог при посторонних...
— Ну-ну? Что там у тебя?
— За мной целый день ходили двое! Рожи смуглые, узкоглазые, разбойничьи. Вы сказали, докладывать обо всех подозрительных, господин.
— Смуглые, говоришь, — Баурджин усмехнулся. — Молодец, что доложил. Я разберусь. Всё у тебя?
— Ещё кое-что... — юноша замялся. — Тут вот... несколько человек, из числа весьма уважаемых городских обывателей, хотят устроить в городе тангутские школы...
— Тангутские школы? — почесал бородку князь. — А какие же они сейчас?
— По образцу Южной империи, господин.
— Но Ицзин-Ай — город тангутов, значит, и школы в нём должны быть тангусткие! — Баурджин решительно взмахнул рукою. — Пусть будут! Пусть учат тангутскому языку, литературе, истории... Но не забывают и о математике, юриспруденции, географии и прочих науках. Найдутся учителя?
— О, да, господин наместник! — секретарь поклонился настолько глубоко, как никогда прежде не кланялся. — Весьма влиятельные люди будут вам очень благодарны, государь!
Государь? Баурджин прикрыл глаза. Вот и Фань назвал его государем, а не временщиком-наместником. Если так и дальше пойдёт — скоро можно будет перевозить семью. Интересно, как там дела у Чингисхана? Назначил ли он своим наследником Угедея? Если назначил — ничего лучше и не придумаешь, если же нет... Тогда всё зависит от того — кто этим наследником будет.
— Влиятельные люди будут мне благодарны? — удивлённо переспросил нойон. — За что? За тангутские школы? А что, раньше таковых не было?
Секретарь снова поклонился:
— Все школы устраивались по классическим образцам, господин... Могу я спросить? — карие глаза секретаря блеснули и быстро погасли — Фань поспешно опустил веки.
— Спроси, попробуй, — милостиво кивнул князь.
— Вы... тангут, господин наместник?
Баурджин расхохотался:
— Наверное, я тебя огорчу, но — нет. Я из рода найманов.
— Найманские князья часто находили прибежище у нас, — удовлетворённо кивнул Фань. — Сказать честно, я полагал, что монгольский ставленник.
Секретарь вдруг замолк, словно бы опомнился.
— Что ты хотел сказать? — поднял глаза Баурджин.
— Так, ничего... С вашего разрешения, я пойду, пожалуй?
Наместник пожал плечами:
— Иди. Я ведь тебя не держу.
— Прощайте, государь, — юноша поклонился. — Доброй вам ночи.
— И тебе того же.
Странный он парень, этот Фань. После ухода секретаря Баурджин в задумчивости прошёлся по кабинету. Из-за каких-то школ переживает, волнуется... и, кажется, ему совсем не по душе кочевники-монголы. А вот он, Баурджин-нойон, наместник Великого монгольского хана — по душе! Как говорят учёнейшие шэньши — прямо парадокс какой-то!
Покачав головой, князь позвал часового:
— Кто начальник смены?
— Десятник Ху Мэньцзань, господин наместник!
— А ну-ка покличь его! А заодно — пусть позовут начальника моей монгольской стражи.
Пригласив обоих, Баурджин поменял охранявших секретаря воинов — монголов на местных.
— Это не в обиду, — успокоил он Керачу-джэвэ. — Просто твои люди слишком уж примелькались. Потом, через десять дней, снова поменяетесь.
— Но сегодня уже не успеть, князь!
— А я не приказываю сегодня. Завтра!

Завтра снова выдался прекрасный денег, солнечный и погожий. Во дворце Дракона — большом, ещё совсем недавно — полуразрушенном — здании на восточной окраине города, с утра толпился народ — высокородные аристократы, влиятельные чиновники, служивый люд рангом пониже. Ну и, конечно, богема — писатели, поэты, художники. Вот кого Баурджин давно уже хотел пригласить во дворец, устроив грандиозный приём, но, пока вот некогда было. И всё же, всё же необходимо выделить на них время, ведь все эти люди — душа нации!
Пышный кортеж наместника с шиком подъехал к широко распахнутым воротам дворца, по-праздничному украшенным разноцветными флагами, ленточками и фонариками. Придав лицу важное и торжественное выражение, Баурджин хотел было выпрыгнуть из повозки... но тут же передумал — слишком уж это было бы не комильфо — и вылез медленно, вальяжно, опираясь на плечи богатырей-стражников с пышными султанами на высоких шлемах. Он сам был хорош: в жёлтом — императорского цвета — халате с вышитыми драконами, в парчовых сверкающих на солнце наплечниках, в начищенном — больно глазам! — зеркацале-нагруднике червонного золота. Шлема, правда, не надел, как и китайскую круглую шапочку — так и ходил с золотым обручем. Ха! Да теперь, благодаря моднику Фаню, полгорода так ходило! Вон, хотя бы здесь — только старики в шапочках, остальные — так же, как и Баурджин.
— Слава господину наместнику! — выстроившись в шеренгу, грянули хором воины.
Реяли на ветру знамёна, были барабаны, ревели трубы. Всё это, по мнению князя — понты дешёвые — были нужны всенепременно! По ним, как по одёжке, встречали.
Завидев наместника, собравшиеся поклонились. Средь них выделялся высокий худой человек с бледным лицом — устроитель выставки господин Цзы Фань. Родной отец секретаря Фаня!
— Рад видеть вас, господин наместник, — почтительно поздоровался господин Цзы Фань. — Это большая честь для всех нас. Нам приятно, что и из дворца тоже прислали несколько работ. Мы разместили их рядом с работами мастера Пу Линя.
— Мастер Пу Линь из Ляояна — мой добрый друг, — улыбнулся нойон. — Я сам всегда искренне восхищался его искусством. — Ну, что же мы ждём, друзья мои? По-моему, пора приступить к просмотру.
— О, да, несомненно! — взмахнув руками, устроитель выставки, наконец, ответил кивком на почтительный поклон сына, стоявшего слева от князя. А потом с улыбкою обернулся:
— Прошу вас, господа! Смотрите и наслаждайтесь.
Посмотреть и в самом деле было на что! Было и чем насладиться. Например, «сумасшедшей скорописью» великого Чжан Сюя — написанные им иероглифы напоминали выплеснутый на полотно бред пьяной женщины... или сивой кобылы — как квалифицировал для себя Баурджин. Вон, на те иероглифы, лучше смотреть слева, а на эти — справа. Игра света и тени! Инь и Ян. А вот — вот — классика: маэстро Ван Сичжи! Что за чёткость! Что за последовательность! Что за изящество!
Вдоволь полюбовавшись классическими вещами, Баурджин и сопровождающая его свите перешли к следующей стене — местной. И тут было на что посмотреть, и, пожалуй, ничуть не хуже классики. Правда, многие местные мастера открыто подражали Вану Сичжи — и это было хорошо видно. Но вот некоторые... Иероглифы Баурджина на этом фоне выделялись, что он горделиво для себя и отметил. И даже собрали толпу! Не зря, значит, учился когда-то у Пу Линя махать кистью!
Баурджин, в соответствии с правилами выставки, подписал свои работы псевдонимом — «Серебряная стрела». Псевдоним, кстати, оказался довольно прозрачным... впрочем — только для посвящённых. Ведь о серебряном амулете на шее князя знало очень мало людей — раз-два — и обчёлся. Ну, воины монгольской стражи, наверное, видели. Ну Фань — ему Баурджин как-то раз сам показал. Ну Турчинай — это уж само собою. Кстати, её что-то на выставке не было. Быть может, явится позже? Надобно будет спросить — что же понравилось?
Князь перешёл к следующей стене и застыл, поражённый еле уловимой красотою увиденного. Один иероглиф, всего один, напоминающий бегущего человечка. Знак «Да» — «Великий». Вроде бы просто... Но, с каким изяществом выведены линии. И по ним можно понять характер мастера — да-да, несомненного мастера — понять, увидев. Порывистость движений — во-он, как прошла кист, слегка, по касательной, дотронувшись до шёлка, такой порыв свойственен молодости, значит, каллиграф — ещё совсем молодой человек. Но решительный и смелый. А вот эта горизонтальная линия — неровная, словно бы немного дрожащая — несомненно, говорит — нет, намекает! — на какую-то тайну, которую должно хранить ото всех. Но эта тайна — не мрачный секрет разбойников и лиходеев, о, нет, она вполне благородна — о чём неоспоримо свидетельствует благородство и изящество линий. Ах, какой же всё-таки изящный рисунок! Кто интересно автор?
Баурджин наклонился. Ну конечно же псевдоним. И весьма оригинальный! «Свежий Ветер» — так назвал себя неизвестный молодой мастер. «Свежий Ветер» — надо будет запомнить.
На выходе Баурджин подозвал к себе Фаня:
— Ну, как тебе? Что понравилось?
— Ван Сичжи — великолепен! И Пу Линь. А вот Чжана Сюя я, признаться, не очень-то понимаю, точнее, не очень-то принимаю. Весь этот стиль «сумасшедшей скорописи» кажется мне каким-то наигранным, неестественным, может быть, даже излишне эпатажным.
— Да уж, на вкус да цвет товарищей нет! — хохотнул князь.
Фань вдруг хитро улыбнулся:
— А ваши иероглифы я сразу узнал, господин. Их невозможно спутать. Не понимаю — как такое может изобразить ко...
Юноша тут же осёкся, сообразив, что снова чуть было не наболтал лишнего.
— Ты хотел сказать — как такое мог изобразить кочевник? — с усмешкой продолжил нойон. — Видишь ли, дружище Фань, я ведь долго жил в Ляояне.
— Да-да, я слышал об этом из ваших уст.
— И вот ещё что запомни — не каждый кочевник — варвар, как и не каждый варвар — кочевник, — заканчивая разговор, философски произнёс Баурджин.

После посещения выставки князь чувствовал душевный подъём, которого почему-то давненько уже не наблюдал. Сколько себя помнил — и здесь, и в той жизни — он всегда был окружён друзьями да хотя бы и просто приятелями. Живое общение, дружеские пирушки, веселье — всего этого так остро не хватало сейчас Баурджину, что он иногда жалел, что является наместником — а значит, человеком, недоступным для большинства смертных. Может быть, именно поэтому, от недостатка дружеского общения, князь столь часто навещал Турчинай? И ещё ему нравилось общаться со следователем Инь Шаньзеем — тоже, наверное, поэтому. Кстати, тот давно что-то не заходил, не докладывал. Дня два уже, а может, и три.
Чёрт побери, а взять, да и закатить сегодня во дворце бурную ночную пирушку! Кого позвать? Фань ещё, пожалуй, молод, не стоит спаивать мальчика, кто остаётся? Чу Янь? Этот умный, любезный, но слишком уж чопорный господин? Управитель дворца — одно слово. Нет уж, что-то не очень-то хочется с ним сидеть. А с кем тогда? Керачу-джэвэ? Простоват, но в качестве собутыльника вполне сойдёт. Лишь бы только не спился — монголы на это дело падкие. Ещё кто? Ху Мэньцзань? Пить с простыми десятниками как-то тоже... не того. О! А, может, произвести его в сотники? Хм. Да и с сотниками-то, честно говоря... Ещё не хватало слухов о том, что наместник великого монгольского хана — пьяница, и пьёт с кем ни попадя!
Сон что-то никак не хотел приходить, и в голову лезли разные мысли, большей частью тоскливые — об оставленной в кочевье семья.
Поворочавшись, Баурджин встал, оделся и, пройдя кабинетом, выглянул в приёмную. Стоявшие у дверей часовые не спали, несли службу исправно. Один — стражник десятника Ху Мэньцзаня, другой — монгол Керачи-джэвэ.
Пройдя мимо часовых, наместник спустился на первый этаж, в караульное помещение. При виде князя игравшие в кости воины тут же вскочили, почтительно кланяясь. Гремя, упали на пол костяшки.
— В азартные игры играем? — усмехнулся нойон.
— Так, чуть-чуть, — заступился за своих десятник Ху Мэньцзань. — Иногда.
— Ла-адно, — Баурджин махнул рукой.— Вот что, Ху. Выйди-ка!
Прихватив алебарду, десятник послушно вышел.
— Сходи за Кераче-джэвэ, — приказал князь. — Прихватите кувшин вина и поднимайтесь в приёмную. А свою алебарду можешь оставить в караулке!
Оба — и Керачу-джэвэ, и Ху Мэньцзань — поначалу стеснялись, но потом, уже после первого кувшина, ничего, разошлись — раскраснелись, повеселели. А Баурджин им всё подливал — и попробуй-ка, не выпей! Впрочем, невольные гости и не думали отказываться.
— А ну-ка, — поставив опустошённый бокал, Баурджин усмехнулся. — Расскажите-ка что-нибудь весёленькое!
— Весёленькое? — гости переглянулись.
— Ну-ну! — подзадорил князь. — Неужели ничего интересного во дворце не случилось?
— Да всё, как обычно, — пожал плечами десятник. — О! На заднем дворе конкурс устроили — кто самый меткий.
— Из арбалетов стреляли? — заинтересованно спросил Баурджин.
— Не, из луков.
— И кто ж победил?
Ху Мэйцзань неожиданно расхохотался:
— Ни в жизни не поверите, господин! Сюань Лэ, слуга! Ну, крепыш такой, краснощёкий.
— Краснощёкий слуга?! — непритворно ахнул нойон. — Ну надо же! А ведь это я ему посоветовал заняться каким-нибудь делом. Ты смотри — лучших воинов победил, а?
— Моих бы не победил, — произнёс вдруг Керачу-джэвэ горделиво, и даже с некоторым оттенком презрения. Впрочем, тут же исправился. — Извини, дружище Ху, но это так и есть. Монголы с детства — лучники, в отличие от твоих воинов.
— Что правда, то правда, — не стал спорить десятник. — В стрельбе из лука твои — первые. Однако, что касается алебарды, копья или рукопашного боя — тут мы ещё поглядим, кто кого!
Баурджин посмеялся и уже хотел было предложить устроить соревнование, но тут же раздумал — незачем обострять противостояние между двумя группами охраны — тангутской и монгольской. Конечно, соперничество между ними должно быть — это лишь на пользу дела, но именно что соперничество — а не открытая и прямая вражда. Не стоило без нужды обострять отношения между стражами.
Подумав так, нойон почесал бородку и предложил гостям попеть песен:
— Кто из вас проиграет — тому и бежать за третьим кувшином!
— О, — обрадовался Керачу-джэвэ. — Песен я много знаю.
Баурджин с размаху хлопнул его по плечу:
— Ну, тогда ты и начинай.
— Ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы-ы... — гнусавым голосом Керачу-джэвэ взял низкую ноту. — Еду-еду-еду-я-а-а-а-а-а! Слева от меня — трава-а-а-а, справа — трава-а-а-а... а в оврагах густой туман...
— Степь да степь кругом, — склонившись к десятнику, перевёл князь. — Травы да туман.
— Еду-еду-еду я-а-а-а-а-а...
Ну до чего ж уныло! Прямо нью-орлеанский блюз какой-то.
— Еду-еду-еду я-а-а-а-а-а...
— Хорошо поёшь, Керачу! — скривившись, похвалил Баурджин. — Ну, пока хватит. Послушаем уж теперь десятника.
— Эгхм, — Ху Мэньцзин прокашлялся, немного помолчал и вдруг запел неожиданно красивым и хорошо поставленным баритоном.

Удары звучат, далеки, далеки...
То рубит сандал дровосек у реки,
И там, где река омывает пески,
Он сложит деревья свои...

И так чудно, так хорошо пел десятник, что князь чуть было не прослезился. И потом спросил:
— А повеселее что-нибудь знаешь?
— Могу и весёлую, — тряхнул головой Ху Мэньцзань. — Пожалуйста!
Поднялся, прошёлся по кабинету с притопами и прихлопами, свистнул, затянул что-то на мотив «Вдоль по Питерской»...
— Молодец, Ху! — похвалил Баурджин. — В твоём десятке, наверное, все поют?
— Все, господин наместник! — Ху Мэньцзань с гордостью кивнул. — А ещё — и играют на музыкальных инструментах.
Князь засмеялся:
— Прямо целый оркестр. И хор имени Пятницкого. Э, дружище Керачу! Похоже, тебе за вином бежать.
— Я схожу, — неожиданно вызвался десятник. — Заодно принесу какой-нибудь инструмент.
Ху Мэньцзань отсутствовал долго — Баурджин уже успел выслушать «короткую песню» Керачу-джэвэ, и тут уже собирался затянуть «длинную», когда наконец вернулся десятник с кувшином и каким-то струнным инструментом, несколько напоминавшим домру с длинным вытянутым грифом.
Усевшись на ковёр, скрестив ноги, тронул рукою струны, наигрывая какую-то весёлую мелодию... под которую Керачу-джэвэ, недолго думая, тут же пустился в пляс, да так, что невзначай столкнул стоявшую в углу на небольшом постаменте старинную лаковую вазу. Столкнул и разбил вдребезги! И, с виноватым видом оглянувшись на князя, принялся подбирать осколки.
— Ну, вот ещё! — замахал руками нойон. — Завтра слуги уберут всё. Иди-ка лучше сюда, Керачу, — выпьем.
— Выпить — всегда полезно, — Керачу-джэвэ охотно присоединился к компании.
Опростав бокал, Баурджин мечтательно прикрыл глаза:
— Помнится, заехал как-то ко мне в гости Угедей-хан...
— Хан Угедей? — удивлённо раскрыл рот монгол. — Вы с ним знакомы, господин?
— Ну конечно знаком! — рассмеялся князь — Угедей-хан — мой друг. Вот что... Давайте-ка выпьем за его здоровье!
— О, охотно! — Керачу-джэвэ обрадованно потёр руки, похвастался: — Мой род ведь из кочевья Угедей-хана!
Баурджин хитро прищурил глаза и негромко дополнил тост:
— Тогда выпьем ещё и за то, чтоб мой друг Угедей-гуай стал Великим ханом!
— За это стоит выпить не один кувшин, господин! — тряхнул головой монгол.
Нойон только диву давался — он ведь почему-то считал Керачу-джэвэ человеком старшего сына Чингисхана Джучи. Кстати, Джучи к Баурджину относился прохладно, как и его брат Чагатай. Что же касается младшего сына повелителя Толуя — то тот, похоже, был конченым алкоголиком.
Угедей! Угедей должен стать официальным наследником! И станет им, несомненно станет, ведь этого хотят лучшие умы монгольской империи — Елюй Чуцай и Шиги-Кутуку! Баурджин усмехнулся — он всегда восхищался умением Чинегисхана подбирать людей и делать преданнейших друзей из врагов — вот хотя бы вспомнить Джиргоатая-Джэбэ. Был тот ещё фрукт — разбойники и лиходей, едва не поразивший стрелой самого Чингисхана — и стал одним из лучших полководцев империи! Так и он сам, Баурджин, тоже поначалу был врагом... тогда ещё не Чингисхана, а просто Темучина. А кем стал? Доверенным лицом! Наместником! Наместником... Не столь уж это и хорошо, куда лучше быть вассалом — практически независимым государем Си-Ся! Да-да, надобно будет подобрать под свою руку всё государство, чем чёрт не шутит?! И устроить здесь всё так, как нужно по справедливости.
Допив очередной бокал, погруженный в собственные мысли Баурджин-Дубов вдруг с неожиданным ужасом осознал, что эти мысли его не имеют ничего общего с «единственно верным учением»! Более того — они прямо оппортунистические! Никакого «светлого будущего» на началах коммунизма и атеизма Баурджин почему-то строить не собирался, даже в отдельно взятом городе. Жизнь — она ведь совсем другому учила, и совсем к другому вела. Какой там к чёрту коммунизм? Вот бы с чиновниками-мздоимцами справиться — и со спокойной душой можно самому себе золотой памятник ставить!
Князь и не заметил, как гости тихонько ушли — задремал, даже песню не спел, как собирался. А ведь хорошую песню хотел спеть, да и не одну: «Варшавянку», «Беснуйтесь, тираны», «Взвейтесь кострами, синие ночи»...

Утро ударило князю в глаз острым сверкающим лучиком восходящего солнца. За окнами дворца громко щебетали птицы. Баурджин проснулся, умылся под рукомойником, натянул верхний — синий, с жёлтым — халат и, позвонив колокольчик, вызвал цирюльника-брадобрея.
Тот явился в сопровождении секретаря и мажордома. Все трое вежливо поклонились.
— А, явились! — ухмыльнулся князь. — Что-то вы раненько сегодня.
— Так день-то уже прибавился, господин, — с улыбкой отозвался Фань.
— Вижу, что прибавился, — Баурджин посмотрел в окно. — Ну, что там у нас на сегодня намечено?
— С утра — приём челобитчиков, господин наместник. А после обеда — текущие дела.
— А что у нас текущее?
— Нужно ввести в должность победителя конкурса, — напомнил секретарь.
— Краснощёкого слугу, что ли? — не понял поначалу князь. — И в какую ж должность его... Господи! О чём это я?
Фань и Чу Янь удивлённо переглянулись.
— Осмелюсь подсказать, речь идёт о конкурсе на замещение должности смотрителя загородных дорог.
— Ах, ну да, да! — вспомнил наконец Баурджин. — И кто там победил?
— Некий Чжи Ань — но это псевдоним. Кто это такой, мы узнаем позже.
— Как узнаете, победителя сразу ко мне, на утверждение. В любое время! — вытянув шею, князь подставил подбородок под бритву брадобрея.
Тот — невысокий смешливый толстячок, по имени, кажется, Сянь или Сюнь — ловко побрив щёки и шею, принялся подравнивать светлые княжеские усы и щегольскую бородку.
— Прошу взглянуть, великий государь, — льстиво улыбаясь, цирюльник взял в руки большое серебряное зеркало.
— Хм... — рассматривая собственное изображение, Баурджин — как почти всегда — не мог сдержать улыбки. Этакий Генрих Наваррский или кардинал Ришелье! Видело б его бывшее красноармейское начальство! Аристократ, мать ити. Впрочем, а почему бы и нет?
Вошли слуги — средь них и краснощёкий крепыш Суань — принесли верхнее официальное платье из сверкающей плотной парчи.
— Говорят, ты неплохо управляешься с луком? — одеваясь, поинтересовался нойон.
Слуга молодцевато вытянулся:
— Не врут, господин наместник! Не только с луком, но и с арбалетом тоже.
— Молодец! — Баурджин рассмеялся и похлопал слугу по плечу.
Присутствующий при том Чу Янь аж покривился, а Фань ничего — только лишь улыбнулся.
— Ну-с! — усевшись за стол в высокое резное кресло, князь потёр руки. — Давайте сюда челобитчиков!
Первым, всё время униженно кланяясь, вошёл какой-то неприметный человечек, беженец из восточных районов. Просил разрешения на поселение в городе, дескать, сей вопрос чиновники никак не могут разрешить без участия самого высшего руководства.
— Э го почему же не могут? — строго спросил Баурджин.
Проситель ещё раз поклонился:
— Говорят, что нет инструкций. У меня, видите ли, не совсем простое дело — я ведь раньше имел недвижимость в Ицзин-Ай — дом, но потом уехал, а домом неправомерно завладели мои родственники, наделали долгов, потом кто-то из них умер, а кто-то уехал — дом забрали за долги в казну, и...
— Вам придётся уплатить долг, — перебил князь. — Если, конечно, вы хотите вновь вступить во владение домом. Обратитесь к моему секретарю — он поможет разобраться в вашем деле.
— Благодарю вас за участие, государь!
— Не за что. Это всего лишь моя обязанность, как правителя города. Следующий!
Следующим оказался лысый старик в длинном одеянии из тёмно-синего шёлка — Сань Канжу, архивариус ведомства чинов.
— Пришёл просить у вас денег, господин наместник, — с поклоном сообщил он. — И нового расследования.
— Так-так-так, — Баурджин покачал головой. — И по какому же поводу?
— Не так давно случился пожар в отделе почётных титулов, сгорели все архивы...
— Да-да, — кивнул князь. — Кажется, я что-то об этом слышал.
— Четвёртый секретарь Гу Мунь уже понёс уже наказание за свою рассеянность — уходя, забыл потушись свечи, — пояснил чиновник. — От них всё и сгорело. По нашей вине — потому и восстанавливать все мы должны бесплатно.
— Должны, — Баурджин развёл руками. — Таковы правила, что уж с этим поделать? Боюсь, что ничем не смогу вам помочь.
Старик неожиданно улыбнулся:
— И мы бы, конечно, ответили за своё головотяпство сами, но...
— Ах, есть ещё и «но»? — вскинул глаза нойон.
— Да, господин, имеется! — твёрдо произнёс Сань Канжу. — Тут не всё так просто, с этим пожаром...
Баурджин скривился:
— Постойте, постойте! Что же, вы хотите сказать, что по факту пожара дознание не производилось?
— Производилось, господин наместник. Но сейчас неожиданно всплыли новые факты.
— Какие же? — наместник с интересом взглянул на чиновника.
— Я привёл с собой Гу Муня, обвинённого в пожаре секретаря. Он кое-что расскажет, если вы, конечно, позволите.
— Давай, — махнул рукой князь. — Зови своего секретаря-раззяву! Так и быть, послушаем.
Четвёртый секретарь отдела почётных титулов оказался робким молодым человеком с вытянутым унылым лицом и длинным носом вечного неудачника. Держался он застенчиво, войдя в приёмную, долго кланялся и громко бормотал приветствия.
— Ну? — нетерпеливо перебил Баурджин. — Рассказывай всё в подробностях. Какие такие новые факты?
— Мышь, господин, — тихонько пробормотал Гу Мунь.
Князь вскинул брови:
— Какая ещё мышь?
— Она, видать, задохнулась во время пожара, никак не смогла выбраться, — туманно пояснил секретарь. — А я потом не обратил внимания — мышь и мышь — выбросил. А теперь вот вспомнил! Господин Сань Канжу, мой непосредственный начальник, выспрашивал меня о том, не случилось ли перед пожаром чего-нибудь подозрительного, вот я и вспомнил.
— О, Христородица! — воскликнул нойон. — Да при чём же тут мышь-то?
— У неё сильно обгорел хвост!
— Так ведь пожар! — Баурджин посмотрел на посетителей. Словно на клинических идиотов. — Пожар! Огонь! Вот и обгорел хвост.
— Это ещё не всё господин наместник, — пришёл на помощь подчинённому старик Сань Канжу. — Гу Мунь клянётся, что от остатков хвоста этой самой мыши сильно пахло смолой и серой.
— И что с того?
— Такой состав часто используют поджигатели, господин!
Баурджин нервно хохотнул:
— Ах, вот оно что. Значит что же, хотите сказать, кто-то специально поджёг ваш архив?
— Именно так, господин наместник!
— Ну, вы уж совсем с ума посходили... Ничего себе — факты! Мышь какая-то, хвост обгорелый... Кроме тебя, Гу Мунь, эту мышь хоть кто-нибудь видел?
— Не знаю, государь, — секретарь развёл руками. — Может, и видал кто, да, думаю, не обратил внимания.
— А что же ты раньше-то молчал? Ничего не сообщил производящим дознание лицам!
Гу Мунь шмыгнул носом:
— Так они и не спрашивали. Поинтересовались только, кто последним уходил из архива, я и сказал, что — я. Вот они и решили, что от свечи загорелось, а я ведь тушил! Точно тушил!
— Вот что, хорошие мои, идите-ка вы в суд! — подумав, решительно заявил Баурджин. — С таким сложным делом путь судьи разбираются. Идите, идите, что встали?
— Уже идём, господин наместник.
Оба — начальник и его подчинённый — уныло поклонились и вышли.
В приёмную заглянул Чу Янь:
— Не пора ли подавать обед, господин наместник?
— Обед? — нойон задумался. — А что посетители? Никого больше нет?
— Нет. На сегодня все кончились, господин.
— Ладно, тогда давайте обедать... Да, — Баурджин почесал бородку. — Вы случайно не знаете, что это за человек, архивариус отдела почётных титулов?
— Вы имеете в виду Сань Канжу? — Чу Янь поспешно спрятал улыбку. — Кто же его не знает? Скупердяй ещё тот, извиняюсь за грубое слово, к тому же ещё и придира. Мало кто может с ним сработаться, вот бедняга Гу Мунь — исключение. И то — только потому, что слишком уж робкий.
— Про мышь какую-то рассказывал, — князь покачал головой. — Вроде как от неё всё загорелось.
Мажордом усмехнулся:
— Сань Канжу, чтоб что-нибудь выгадать, ещё и не то может выдумать. Небось, просил на ремонт денег?
— Просил, — отмахнулся князь. — Ещё и расследование просил новое. Не знаю, чего уж там расследовать?
— Ой, да, конечно же, нечего, мой господин — время терять только.
— Ну-с, тогда ладно, — заканчивая разговор, Баурджин потёр руки. — Велите подавать обед, Чу Янь.
Мажордом, поклонившись, ушёл, а князь всё же задумался. Этот старик-архивариус, Сань Канжу... Его ведь все во дворце знают, и не только во дворце. Баурджин позвонил в колокольчик:
— Фань!
— Да, господин наместник? — войдя, поклонился секретарь.
— Кто такой Сань Канжу?
— А, чиновник из отдела почётных титулов! — Фань неожиданно улыбнулся. — Пожалуй, это один из самых старейших служащих ведомства чинов. Он служит так давно, что никто уже и не помнит — с какого времени. И, несмотря на старость и некоторые, что уж говорить, странности, которые, впрочем, бывают у всех стариков, Сань Канжу — чиновник с большим опытом и даже память его редко подводит. Да, конечно, он несколько прижимист и большой педант, но для служащего это совсем неплохо. Да, ещё, говорят, он очень любит собирать и разносить всякого рода слухи и сплетни. Так, по-старчески.
— Просит нового расследования пожара, — усмехнулся князь.
— Да я слышал, — секретарь снова поклонился. — Могу я дать совет?
— Слушаю!
— Сань Канжу — такой человек, просьбы которого не стоит игнорировать, хотя бы даже из одного уважения к старости. Но и идти у него на поводу тоже не стоит.
— И что же тогда делать? — Баурджин хохотнул. — Ты, Фань, только что высказал два взаимоисключающие решения. С точки зрения философии оно, может, и хорошо, но вот в жизни... Даже не знаю, что и сказать. Поясни-ка подробней, что ты всё-таки предлагаешь?
Секретарь кивнул:
— Предлагаю никаких денег им на ремонт не давать, но новое расследование назначить и провести. Правда, поручить его какому-нибудь практиканту или лентяю, ну, чтобы не отрывать занятых людей от важных дел.
— А что? — потянувшись, улыбнулся нойон. — Пожалуй, это не такая уж и плохая идея, Фань! Так и поступим. Да, не забудь сообщить о принятом решении в ведомство чинов.
— Обязательно, господин наместник.

Ближе к вечеру Баурджин вышел на галерею, встал, облокотившись на балюстраду, и долго любовался закатом. Золотисто-багряные солнечные лучи отражались в далёкой реке, оба рукава которой казались охваченными пламенем. Посмотрев на реку, князь вдруг подумал о том, что следователь Инь Шаньзей что-то давненько не докладывал о ходе расследования. Интересно, как там идут дела? Удалось ли выйти на тех, кто убил ремонтников, сбросив мёртвые тела в реку? Может, и удалось. Если где-то кто-то кому-то что-то поведал. Это ведь только наивные дурачки думают, будто преступления раскрываются с помощью улик и могучего интеллекта следователя. На самом-то деле — вовсе не так. Просто имеются доверенные людишки — секретные сотрудники — они и вынюхивают, и докладывают, вот как Кижи-Чинай у Инь Шаньзея.
Погруженный в мысли, князь поужинал и отправился в опочивальню, захватив с собой классический роман ужасов Шэня Цзицзи. Захотелось вот отдохнуть ото всех дел, почитать перед сном разную беллетристику.
Приказав часовым никого не пускать, Баурджин разлёгся на ложе, подложив под голову целую гору подушек, и погрузился в чтение, которое ему, правда, быстро наскучило — речь в романе шла о каких-то оборотнях, привидениях, несчастных принцессах и заколдованных лесах. По мнению Баурджина-Дубова — самая что ни на есть антинаучная чуши, пропитанная дурацкими деревенскими суевериями, одним словом — сказки.
Наместник отложил в сторону роман и взял с прикроватного столика объёмистый список — конкурсную работу на замещение должности смотрителя пригородных дорог. Раскрыл, вчитался...
— Следует признать, что ремонт дорог, особенно загородных, где контроль со стороны властей значительно меньше, есть дело крайне выгодное на только для самого производителя работ, но и для всех рабочих, включая самого последнего землекопа.
Ого! Князь покачал головой — однако, интересное мнение у этого господина... господина... Баурджин наконец, нашёл написанное на краю свитка имя — Чжи Ань. Не имя — псевдоним.
А дальше читать стало ещё интереснее — куда там роману ужасов! — господин Чжи Ань своё мнение обосновывал, причём в самых мельчайших подробностях.
— К примеру, если рекомендованную и утверждённую ширину дорог в десять шагов сократить хотя бы на пол-чи, в результате производитель работ положив в свой карман по две связки яней с каждого ли ремонтируемого пути. Просто, если чуть-чуть уменьшит обочину. Однако, есть и другие пути мошенничества и обмана — перед ремонтом необходимо сделать вскрытие дорожного полотна, как врач вскрывает тело раненого. И, как врач ясно видит внутренности, так и производитель работ — причину ремонта. Однако вскрытие дороги не столь уж дешёвое дело, а поэтому можно её не вскрывать, а лишь наскоро подлатать сверху, забросав ямы мраморной крошкой, которую уже через месяц полностью выбьют копыта коней и колёса повозок. И тогда снова появятся ямы. Слишком уж рано! Чтобы крошка сохранилась, существуют разные хитрые растворы, применяемые нечистыми на руку мошенниками в зависимости от того, какой срок должно простоять дорожное покрытие до очередного ремонта — три месяца, четыре, полгода. А если делать ремонт как следует, то можно потом ездить по отремонтированному участку десять-пятнадцать лет, что, однако, вряд ли нужно ремонтникам, с этой дороги кормящимся...
Какие здравые рассуждения! Баурджин даже присвистнул — ну надо же! Умный и приметливый человек этот Чжи Ань. Интересно, кто он? Наверное, дорожный мастер, уж слишком хорошо разбирается в данном вопросе.
Ещё немного почитав, наместник, наконец, погасил светильник и закрыл глаза. Прогоняя сон, где-то за стеной крепости вдруг завыла собака. Потом громко заурчало в животе — наверное, съел что-нибудь не то. Затем показалось вдруг, будто в коридоре, у дверей кабинета, с кем-то громко ругается часовой. Князь приоткрыл глаза и прислушался — нет, не показалось, и в самом деле ругался.
Накинув на плечи халат, Баурджин прошёл в кабинет:
— Что там такое?
— Осмелюсь доложить — к вам рвётся наложница.
— Наложница? — удивился князь. — Я же сказал — сегодня никого не пускать! Это касается и наложниц.
— Она говорит — вы приказали ей входить в любое время!
— Что-о?! А ну, давай-ка её сюда!
Воин отодвинулся в строну, и в кабинет наместника вошла пышноволосая красотка Сиань Цо. Ничуть не смущаясь, вытащила из-за пояса какую-то бумаженцию, с поклоном протянула нойону.
— Чжи Ань, — взяв, машинально прочёл тот. — Что? Что это такое, Сиань?
— Это мой псевдоним, — девушка скромно опустила глаза. — Тот самый, под которым я подавала работу на дорожный конкурс.
Баурджин от удивления не знал, что и молвить. Лишь протянул:
— Что же, ни Чу Янь, ни Фань мне ничего не сказали....
— А они и не могли сказать, — засмеялась девушка. — Я просто стянула со стола псевдоним — они написали их на бумаге — а потом подсунула свою работу в общую стопку, И вот, кажется, победила!
— Ну, Сиань Цо... — Баурджин махнул рукой. — Ну, заходи, поговорим. Выпьешь вина?
— Охотно, мой господин.
Прикрыв дверь, Баурджин кивнул девушке на стоявший в углу диван, обтянутый зелёным шёлком, и самолично налил вино из пузатого кувшина:
— Пей, Сиань. И скажи мне — откуда ты это всё знаешь?
— Я же говорила, — наложница пригубила вино. — Мой отец долгое время работал дорожным мастером. Очень хорошим дорожным мастером. И что характерно — честным. Иначе б я не сидела сейчас здесь.
— Так ты скоро и не будешь сидеть! — хохотнул князь. — Отправишься на работу!
— Как — на работу?! — Сиань Цо чуть было не поперхнулась вином, и Баурджин легонько постучал по её спине ладонью.
— А так! С завтрашнего дня ты, душа моя, возглавишь отдел по ремонту загородных дорог! И наведёшь там должный порядок!
— Но... Но... — Сиань Цо в ужасе захлопала ресницами. — Но я же это всё в шутку! Просто хотела доказать, что и мы, девушки, способны на многое в этом мужском мире!..
— Так ведь и доказала! — Баурджин не мог удержаться от смеха. — Доказала, а теперь иди, работай!
— Вы это серьёзно, мой господин?!
— Более чем!
— Но, может быть...
— Хватит болтать, и никаких «может быть»! — сурово распорядился князь.
Девушка сидела рядом с ним — побледневшая, потерянная, она явно не думала, что её невинная шутка вдруг обернётся таким вот образом.
Баурджину даже вдруг стало её жалко, правда вот менять своего решения он и не собирался. Подвинувшись ближе, князь погладил девушку по голове и обнял за плечи:
— Ну, что ты, Сиань! Не такое уж это и трудное дело.
— Да-а, не трудное... — было такое впечатление, что несчастная вот-вот заплачет.
И чтобы этого не случилось, не терпевший женских слёз Баурджин поспешно поцеловал её в губы. А рука его быстро скользнула за ворот распашного девичьего платья, прикасаясь к нежной коже. Вот обнажилось одно плечо... второе... Вот показалась грудь... И Баурджин впился губами в сосок. Девушка застонала, выгнулась, сбрасывая с себя остатки одежды. Князь схватил девчонку в объятия, увлекая в спальню...
Ах, какой красивой была Сиань Цо! Правда, быть может, не такой утончённо-загадочной, как Турчинай, но зато куда более молодой и непосредственной в любовных утехах.
— Ах, мой господин! — выгибаясь, стонала наложница. — Как я всё-таки счастлива, что зашла сегодня к тебе. Ты ведь не прогонишь меня этой ночью?
— Не прогоню, — ухмыльнулся наместник. — Только помни — завтра тебе на работу.
Он вдруг пожалел, что и впрямь, очарованный Турчинай, давно не звал к себе в постель наложниц, вот хотя бы эту — юную большегрудую красавицу Сиань Цо. Какое у неё упругое, молодое тело, как тверда грудь... И как блестят глаза, как растянулись в улыбке томные губы... а зубы? Жемчуг, речной жемчуг, а не зубы!
— Иди ко мне, душа моя! — погладив девушку по спине, позвал Баурджин. — Иди ближе... вот так...
Наложница снова застонала, сладострастно и томно, и её лучистые карие глаза, казалось, светилось счастьем.
— Ну, вот, — наконец, произнёс князь. — А ты говорила — работа!
Подмигнув, он весело засмеялся, и Сиань Цо тоже заразилась, зашлась смехом. Так и хохотали вместе, долго-долго, покуда вдруг девушка не присмотрелась к висевшим на шее нойона талисманам. Один, серебряную стрелу, она уже видела и раньше, а вот второй — перстень с «тигриным глазом»...
Увидев его, Сиань Цо отпрянула в ужасе, словно бы прикоснулась к змее:
— Откуда... Откуда у вас эта вещь, господин?
— Подарок, — не стал врать князь. И в самом деле — зачем врать наложнице?
— Это кольцо... Его подарила женщина? — девушка закусила губу.
— Женщина, — кивнул Баурджин. — А тебе, душа моя, что до неё?
— Её зовут Турчинай, — молвила наложница тихо и безысходно. — Ведь так?
— Так. А откуда ты знаешь?
— Я была у неё в танцовщицах два с половиной месяца. Больше не вынесла... Хочу предупредить вас, мой господин — это очень злая, коварная и опасная женщина! А её душа изменчива, как душа ядовитейшей болотной гадины, или вот, как этот перстень, «Тигриный глаз». О, как ей бы подошло это прозвище!
— Тигриный глаз, говоришь? — негромко повторил князь. — Что ж, посмотрим.

Глава 9 
Весна 1217 г. Ицзин-Ай 
ИМБИРНОЕ ПИВО И ЯДРЁНЫЙ КОРЕНЬ 

Я много слов в своей душе храню...
Я жду всю жизнь, я верен их огню...
Чжу Сян. Слова
(перевод Л. Черкасского)

Весна навалилась на город тёплым, пахнущим пряными травами, ветром, зелёной блестящей листвою, буйным цветом акаций и лип. Каждый день ярко светило солнце, и небо было безоблачным и голубым, а ночью — звёздным. Влюблённые парочки прогуливались по липовым аллеям близ самой крепости каждый вечер, и до поздней ночи заливисто пели соловьи.
Баурджин почти каждый вечер собирал у себя компании. Нет, не только, и не столько для пьянства, сколько для общения и скорейшего решения важнейших дел, которые наместнику казалось лучшим обсуждать именно так, в ближнем кругу, весьма частым гостем в котором стал и судебный чиновник Инь Шаньзей. А дела, честно сказать, двигались медленно — почти что никак. По указанию следователя его доверенный человек Кижи-Чинай несколько раз заговаривал об убитых рабочих с хозяином постоялого двора Шань Ю и обслугой. Не очень-то много удалось выяснить — лишь только то, что места для четырёх человек — ремонтников — были заранее оплачены каким-то неприметным господином, имени которого никто не запомнил. Установить сего господина — именно такую задачу и поставил теперь следователь Инь Шаньзей своему доверенному человеку, и задача сия, похоже, оказалась для того неподъёмной.

— Весна, — сидя на галерее в глубоком кресле, Баурджин отпил из широкой пиалы чай и, прикрыв глаза, посмотрел на редкие оранжевые облака, подсвеченные вечерним солнцем. — Скоро — вой уже сейчас — по шёлковому пути пойдёт множество караванов, куда больше, чем зимой. А банда жестоких разбойников так до сих пор и не найдена! — князь раздражённо поставил пиалу на переносной столик. — Что, плохо ищете?
Инь Шаньзей ничего не ответил, лишь опустил глаза — а что тут скажешь? Никаких новых жестоких убийств в последнее время не было — с одной стороны, хорошо, но с другой — совершенно не за что зацепиться. Подставной караван, отправленный в целях привлечения лиходеев, так никого и не привлёк и, судя по всему, спокойно проследовал до Турфана. А теперь вот должен был вернуться обратно.
— Вы хоть бы какие-нибудь товары с ним отправили, Инь, — с плохо скрытой издёвкой проговорил Баурджин. — Всё не зря б прогулялись ваши людишки.
— Я отправил, — чиновник машинально кивнул. — Горный хрусталь, чай, ткани. Невозможно же, чтобы караван — и вообще без товаров.
— Ну, значит, будете с прибылью, — князь еле-еле подавил раздражение, а потом спросил: — Может, дать вам ещё людей?
— У меня хватает своих, господин наместник.
— Хватает?! И чем же они занимаются, интересно?
— Ищут. И я не сомневаюсь — найдут.
— Найдут? Когда рак на горе свистнет? Долго, долго, Инь!
— Мои люди внедрились почти во все разбойничьи шайки, — негромко заметил чиновник. — Теперь остаётся только ждать.
— Ждать? Да сколько же можно ждать?! — взорвался нойон. — Работать, работать надо!
— Мы работаем, господин, — следователь с шумом глотнул из расписной пиалы давно уже остывший чай. — Я хотел бы поговорить с вашим секретарём Фанем.
Баурджин пожал плечами:
— Поговорить? О чём?
— Хочу попросить его составить подробнейший список всех дел, которые могло бы прервать неудавшееся покушение.
— Он уже рассказывал!
— Подробнейший, господин. Хочу проверить каждую мелочь.
— Проверяйте, коли заняться нечем, — махнул рукой князь. — Да, вот ещё я хотел вам поручить...
Баурджин кратко рассказал о претензиях Саня Канжу.
— Сильно там не напрягайтесь, пошлите какого-нибудь самого непутёвого молодца, для виду только. Найдутся у вас в ведомстве недотёпы?
— Полным полно, — хмуро кивнул Инь Шаньзей. — Вот недавно приняли на службу одного из глухой деревни...
Князь допил чай и, потянувшись, неожиданно спросил, прикрывая глаза рукой от сверкающего закатного солнца:
— А что значит — неприметный человек? Я имею в виду того, что заплатил за рабочих. Неприметный... Так что, бывает?
— Нет, конечно, — усмехнулся следователь. — Его просто никто как следует не рассматривал и не запомнил — ни к чему было, мало ли людей заранее резервируют места для своих знакомых и родственников. Впрочем, одна привязка есть...
— Привязка? — нойон живо повернулся к собеседнику. — Что ж вы о ней молчите, Инь?
— А пока нет результатов. Но привязка есть — видите ли, от того неприметного господина сильно пахло имбирём.
— Имбирём? — Баурджин хохотнул. — И что с того? От меня тоже так пахнет, когда имбирного пива напьюсь.
— Мы проверяем сейчас все корчмы, где варят такое пиво.
Наместник лишь махнул рукой — мол, проверяйте, посмотрим, что из всего этого выйдет.
На улице уже сгущались сумерки, и Баурджин милостиво разрешил гостю отправляться домой. А сам ещё долго сидел в кресле на галерее, наблюдая, как тонет за чернотой гор оранжевый шар солнца. И лишь только когда в чёрном ночном небе вспыхнули звёзды, а над крышей дворца повис рогатый мерцающий месяц, наместник отправился в опочивальню.
Ночью, нет, уже под утро, случилась гроза, и сверкающие синие молнии с грохотом рвали небо. А потом грянул дождь, проливной, могучий и сильный, его крупные капли стучали по крыше, словно пулемётные очереди.
Едва взошло солнце, гроза прекратилась, так же внезапно, как и началась. Чистый, вымытый ночным ливнем город вступал в новый день.
Князь едва успел умыться и принять лёгкий завтрак, как уже Чи Янь доложил о первых посетителях, точнее, о посетительницах:
— К вам бывшая наложница Сиань Цо, господин. Ныне — начальница отдела загородных дорог.
— А! — Баурджин улыбнулся. — Молодой специалист! Ну, пусть заходит.
Нойон даже не сразу узнал девушку, настолько та изменилась! Куда только делась обычная приниженность наложницы?! Куда пропал томный взгляд, грациозные кошачьи движенья, покорная и мягкая улыбка? Совсем другой человек стоял сейчас перед князем, если судить по внешнему виду. Совсем другая Сиань — уверенная в себе, строгая, с пронзительным взглядом чуть прищуренных глаз. Да и одета девушка была соответственно рангу — светло-зелёный, наглухо застегивающийся халат с узким шёлковым поясом, чёрная шапочка шэньши, на ногах — остроносые, испачканные глиной, сапожки. На плече — дорожная сумка из плотной ткани.
— Не смотрите на мою обувь, господин наместник, — перехватив взгляд нойона, улыбнулась Сиань Цо. — Дорожная грязь врезается намертво. Легче сменить сапоги, чем отчистить.
Князь поднял глаза:
— О, да ты прямо со стройки?! То есть я хотел сказать — с дороги.
— Да, оттуда, — устало кивнула девушка.
— Да ты садись, садись, Сиань, — поспешно предложил Баурджин. — Не стой, в ногах правды нет.
Благодарно кивнув, новоиспечённая чиновница, прежде чем сесть, вытащила из дорожной сумы несколько бумажных листков:
— Здесь списки людей, которых нужно немедленно отстранить от дел, — резко сказала она. — А лучше бы — и казнить самой страшной казнью!
— Казнить? — Баурджин с любопытством просмотрел список.
Дорожные мастера, подрядчики, даже землекопы...
— Это что, с одного только участка? — ужаснулся князь.
— Да, господин. И на других тоже картина не лучше. Думаю, если наказать этих — остальные будут куда осторожней.
Князь покачал головой:
— Постой, постой, Сиань! Так мы вообще без дорожников останемся, если сразу всех казнить. А воспитательную работу ты среди них провела?
— Какую работу? — не поняла девушка.
— Обычную. Ты им разъяснила ответственность, предупредила?
— Да что их предупреждать, господин! — не выдержав, бывшая наложница вскочила с кресла. — Там же гад на гаде! Казнить, только казнить, и самой лютой казнью.
— Да погоди ты казнить, — досадливо отмахнулся нойон. — Казнить — невелика хитрость. Ну, может, некоторых и казнить, самых отпетых. А с большинством-то работать надо, перевоспитывать!
— Перевоспитывать?!
— А ты как думала, душа моя?! С людьми работать — не только кнутом махать, нужен ещё и пряник. — Баурджин заглянул в список. — Вижу, среди работников много рабов...
— Да, — подтвердила Сиань. — Это преступники, осуждённые за разного рода мелкие прегрешения.
— Рабы не могут работать хорошо...
— Они и не работают!
— Значит, надо установить для них систему стимулов. Понимаешь, о чём я?
— Нет, — честно призналась девушка.
— Устроить так, чтоб от производительности труда и качества выполненной работы зависела вся их жизнь, и даже — будущее. Это не только рабов касается, но и всех остальных.
Юная начальница с удивлением покачала головой:
— Интересная идея, господин наместник. Стоит попробовать.
— Стоит её применить! Ну и разработать для начала — вот этим и займись, потом принесёшь мне на подпись.
— Хорошо, господин... А дорогами кто в это время заниматься будет?
— Ты, душа моя! — рассмеялся князь. — И тем, и другим займёшься, а, если понадобится, ещё и третьим. Что глазами хлопаешь? Думала — в сказку попала?!
— Думала, буду только обеспечивать надёжность и сроки, — честно призналась Сиань. — А тут вон ещё сколько всего!
— А уж взялась за гуж... Никто тебя, кстати, не гнал. Что, уже и на попятный?
— Нет, что вы, господин, — девушка упрямо покачала головой. — Я всё сделаю... Я их заставлю пере... перевоспитаться! И клянусь всему богами — дороги, выстроенные и отремонтированные под моим приглядом, будут стоять века!
— Вот это другой разговор! — искренне похвалил Баурджин. — А то заладила — казнить, казнить... Ничего не скажу, дорожное дело ты туго знаешь — теперь давай учись работать с людьми!
— Научусь, господин, — встав, девушка поклонилась.
— Ты где сейчас поселилась, Сиань? — неожиданно спросил нойон.
— Сняла целый этаж доходного дома у северной пагоды, — с мягкой улыбкой отозвалась Сиань Цо. — Там так уютно — галерея, обширный двор с садом. Внизу харчевня — вкусно готовят и варят замечательное имбирное пиво.
— Имбирное пиво? — настороженно переспросил князь. — Хотелось бы напроситься к тебе в гости, Сиань!
Девушка опустила глаза.
— Я и сама хотела пригласить... Но не осмеливалась.
Баурджин громко расхохотался:
— Не осмеливалась? А зря! Вот сегодня вечером и зайду.
— Я буду очень ждать, господин, — Сиань Цо скромно опустила ресницы.

О, пиво в харчевне доходного дома близ северной пагоды оказалось чудесным! Князь явился туда инкогнито, в скромном платье чиновника невеликого ранга, подчернив бороду и усы. В ожидании смотрительницы дорог, заказал лапши с жареной рыбой и пива. Чудесное, чудесное здесь оказалось пиво — густое, тягучее, жёлто-коричневое, словно янтарь. Имбирное!
— Вы всегда имбиря столько кладёте? — поинтересовался князь у хозяина — невысокого седобородого старичка, звали его, кажется, Ань Гань или что-то в этом роде.
— Вам не понравилось, господин? — старичок в ужасе закатил глаза.
— О, нет, наоборот — хочу заказать ещё пару кружек. Где-нибудь ещё варят имбирное?
— Да много где, — огорошил трактирщик. — Но, смею заверить, у меня — самое вкусное! Даже монахи из монастыря хвалят, а уж те выпивохи известные!
— Монахи? — Баурджин хмыкнул. — Им бы молиться, а не пиво хлестать.
— А они говорят — одно другому не мешает. Есть там несколько человек — особенных ценителей, так они на все свои праздники у меня пиво заказывают. Варю — чего там.
Князь растянул губы в улыбке:
— И мне ваше пиво очень, очень понравилось! Прекрасный, просто великолепный напиток.
— Спасибо за добрые слова, господин, — поклонился хозяин харчевни.
Коротая время за кружечкой пенного напитка, Баурджин не забывал внимательно посматривать по сторонам и в распахнутые настежь двери — хотелось самому первым заметить Сиань Цо и выйти ей навстречу. В харчевне постепенно становилось всё больше народу — все заходили люди солидные, степенные: торговцы, владельцы мастерских, подрядчики. Баурджин краем уха слышал их разговоры, не отмечая для себя лично ничего интересного. Вот зашли два монаха в оранжевых балахонах — одинаково бритоголовые, словно близнецы-братья — уселись в дальнем углу, дожидаясь, пока служитель принесёт долгожданное пиво. И в этот самый момент, сразу за монахами, в харчевню вошёл — нет, влетел! ворвался! — некий запыхавшийся субъект в халате с крупными заплатками на локтях. Запнулся за порог, растянулся во весь рост по полу, прямо под ногами служителя, несущего пиво монахам.
Служитель не удержал равновесия.
Полетели на пол увесистые глиняные кружки!
Бамм!!!
Ядерным взрывом разбросало по углам густую имбирную пену!
Незадачливый посетитель тут же вскочил на ноги... Господи! Свет ещё не видывал этакой смешной и глупой физиономии — круглое, чуть тронутое оспинами лицо с широким носом и щербатым ртом, дополняли красные оттопыренные уши и наивные, вылупившиеся на окружающих, глаза — типичное лицо этакого деревенского простофили, явившегося в город на заработки, но ничего не заработавшего, а лишь спустившего на городские соблазны последние, прихваченные с собой, деньги. А причёска, причёска-то! Раньше, ещё в хрущёвские времена, так стригли младших школьников и дошколят — лысая, почти наголо стриженая, башка, а на лбу — такая небольшая трогательная чёлочка.
Вскочив на ноги с самой глупейшей улыбкой, какую только можно было себе представить, простофиля поскользнулся на разбитом пиве и снова упал, да так неловко, что случайно зацепил локтем стоявшие на соседнем столе кружки — и те с грохотом повалились следом.
— Что?! Что это тут такое?! — подбежав, заволновался хозяин. — Эй, слуги, а ну держите его. Пусть заплатит за пиво и разбитые кружки!
— Я заплачу, заплачу, дядька! — ещё больше вылупив глаза, загундосил бедолага. — У меня ведь есть деньги — целых два цяня!
— Два цяня? — трактирщик Ань Гань воздел руки к небу. — Да одна кружка стоит четыре!
— А больше у меня нету.
Схватившись за край стола, лупоглазый попытался подняться... И конечно же опрокинул на себя стол со всем, что на нём было!
— О, Будда! Да видано ли где такое дело? — закричал хозяин корчмы. — Ты откуда ж такой взялся?
— Из деревни Фуньцзянь! — с гордостью отозвался простофиля. — Сейчас вот поднимусь и сполна расплачусь с тобой, дядька. Так и быть — отдам все свои деньги!
— Два цяня?!!!
— Так ведь нету больше! Ну, хочешь, ещё отдам пояс?
— Вот этот, верёвочный?
— Это добрая, крепкая верёвка, — похвалил лупоглазый. — У нас в деревне не один уж успел повеситься на этой верёвочке, пока я не прибрал её себе — чего ж добру пропадать? Теперь, трактирщик, уж, так и быть, она твоя!
— Можешь на ней тоже повеситься, — охотно съязвил кто-то. — За компанию с деревенскими.
— Сам вешайся на своей верёвке, лупоглазый! — рассвирепел Ань Гань. — А мне заплати за ущерб!
— Мы за него заплатим, старина! — утешил трактирщика какой-то высоченный мужик с длинной пегой бородой. — Вот тебе цяни. А он пусть нас повеселит — песню споёт какую-нибудь или стихи расскажет. Умеешь песни-то петь, парнище?
Бедолага важно кивнул:
— Умею! Ужас, как люблю даже. Только вот не дают.
А ведь он совсем ещё молодой, — отметил для себя Баурджин. Лет семнадцать-двадцать. Экая деревенщика! А ведь сейчас ещё и запоёт, пожалуй.
— Йи-и-и-эх! — набрав в грудь побольше воздуха, парень распахнул свой щербатый рот так широко, словно собрался проглотить всю харчевню вместе с находившимися в ней людьми. И затянул:

Слива в лесу опадала-а-а-а-а-а!

Баурджин — как и многие — поспешно заткнул уши: показалось, будто где-то рядом заорал что есть силы испуганный чем-то осёл.

Опадала в лесу слива-а-а-а-а!

— И не в лесу, а в саду, — скривившись, поправил пегобородый мужик. — Я эту песню знаю.
— Так я и пою — в саду! — парень развёл руками и пояснил. — В лесу, конечно, тоже, бывает, растут сливы, как им там не расти? Но эти сливы не те, что домашние, садовые. Они, знамо дело, кислее. А если уж кто собрался варить варенье, тот знает, садовая слива куда как лучше лесной, которая, сказать по правде, и вовсе никакая не слива, а терень.
Князь даже усмехнулся — вообще, этот пучеглазый парень рассуждал вполне логично, только вот явно не к месту.
— Нет, не надо нам больше песен, — поспешно замахал рукам трактирщик Ань Гань. — Лучше вот глотни-ка пивка! Я угощаю. Пей, пей... А то распугаешь мне своим пением всех посетителей.
— Благодарствую, — парень глотнул из кружки и поперхнулся. — Ну и пойло!
— Что б ты понимал! — снова рассердился Ань Гунь. — Это вкуснейшее имбирное пиво!
— А я вообще никакого пива не пью, — тут же огорошил его пучеглазый. — Горькое. Вот вино бывает и вкусное, а пиво... Горечь одна, что и сказать!
— Вот чучело! — трактирщик в сердцах всплеснул руками. — Ну, уж вина-то я тебе не налью, и не думай.
— А! — парень вдруг окинул его взглядом и заморгал. — Так ты, верно, хозяин этой харчевни?
— Верно подмечено! — тут же съязвили за соседним столом. — Молодец, деревенщина, — палец в рот не клади!
— Да, я вот, хозяин и есть, — со скорбным видом поклонился Ань Гань.
— Вот ты-то мне и нужен!
— Я тебе нужен?! Зачем?
— Вижу, тут у вас весело, — уселась за столик к нойону незаметно вошедшая Сиань Цо. — Песни поют, шутят.
— Да уж не скучно, — расхохотался князь. — Ты что такая замученная?
— Так работаю же, — девушка махнула рукой. — Вот так один раз неудачно пошутишь, и...
— Что, в самом деле, не нравится?
— Да нет, — Сиань Цо улыбнулась. — Просто привыкнуть надо. Может, всё-таки поднимемся ко мне, господин на...
— Тсс! — князь поспешно огляделся по сторонам. — Меня тут не знают.
— Ну, тогда пошли, господин... князь.
Расплатившись с хозяином харчевни, Баурджин следом за Сиано Цо вышел во внутренний дворик, усаженный цветущими яблонями. Пройдя по неширокой аллее, они поднялись на галерею, и уже оттуда очутились в арендованном девушкой жилище — необжитом, пустом и гулком, как своды пещеры.
— Извините, господин, — Сиань Цо сбросила плащ на узкое гостевое ложе. — Я ещё не навела здесь уют — некогда. А нанять слуг — пока нет денег, всё жалованье ушло на оплату жилья.
— Ай-ай, — шутливо посетовал князь. — Ах, как скверно-то!
— А вот в спальне у меня — более-менее, — девушка улыбнулась. — Я ведь там сплю.
«Интересно, с кем?» — хотел было спросить Баурджин, но вовремя удержался, посчитав сей вопрос чересчур пошлым.
— Проходите, господин наместник!
Сиань Цо уже сняла верхний халат, оставшись в нижнем одеянии из тонкого золотистого шёлка, тонкого почти до полупрозрачности, отнюдь не скрывавшего, а наоборот подчёркивающего соблазнительные изгибы тела, волнующую округлость груди с остро-торчащими сосками.
— Какое прекрасное платье, — подойдя ближе, князь положил ладонь на грудь девушки.
Сиань Цо встрепенулась и тут же застыла, давая возможность мужской руке проникнуть за отвороты одежды...
Почувствовав теплоту кожи, Баурджин несильно сдавил упругую грудь пальцами и прижал девчонку к себе. Та поддалась, легко и охотно и, обхватив шею князя руками, с жаром впилась в его губы. Быстро развязав пояс, нойон освободил девушку от одежды и восхищённо причмокнул:
— Красавица! Богиня!
Сиань Цо счастливо засмеялась — какой же девушке не приятна похвала?
— Позволь, я сама раздену тебя, господин...
Спальня оказалось вполне обжитой и уютной — но это князь разглядел уже позже, а пока все мысли и чувства его были поглощены прелестным юным созданьем. О, какое наслаждение и счастье гладить и обнимать это тело, целовать эти губы, глаза, грудь...
— Отойди! — вдруг прошептал князь.
— Что? — девушка вскинула брови.
— Хочу полюбоваться тобой. Встань... Подними руки... Богиня! Как есть богиня! А теперь иди же сюда.
— Иду...

А потом, когда после любовной неги расслабленно вздымалась грудь, Баурджин тихонько погладил наложницу по спине:
— Хочу спросить про твою прошлую жизнь, Сиань Цо.
Девушка грустно улыбнулась:
— Я ведь вам уже рассказывала... А сейчас вы спрашиваете вовсе не обо мне. Коварная Турчинай — вот кто вас по-настоящему волнует! — в голосе Сиань Цо явственно прозвучала обида. — Ведь так?
— С чего ты взяла? — притворно изумился наместник.
— Со всего... Ещё раз повторю — это злая, коварная и опасная женщина.
— Мне она такой вовсе не кажется.
— Вы — мужчина, и воспринимаете мир слишком просто. Да, Турчинай красива — но это красота кобры! Обаятельна — но это обаяние хищного зверя! Несомненно, умна — но это ум злобной волчицы, точнее — её коварство. О, эта женщина ничего не делает зря!
— Я давно не встречаюсь с ней, — соврал князь... впрочем, и не соврал — со дня их последней встречи прошло, наверное, уже пара недель, а то и того больше.
— Вы мне очень нравитесь, господин, — устремив взгляд куда-то вверх, неожиданно призналась Сиань Цо. — Но знаю, я для вас — лишь только игрушка.
— Почему же? — искренне изумился нойон. — Я чем-то когда-то обидел тебя, милая Сиань?
— Нет.
— Ну, так что же ты так говоришь?
— Просто... просто чувствую. Ладно, не будем об этом, — усевшись на ложе, девушка задумчиво наморщила лоб. Обернулась. — Я хотела о чём-то попросить вас, мой господин.
— Спрашивай.
— Господин... Даже не знаю, как сказать.
— Скажи как есть и ничего не придумывай.
— Как есть? — Сиань Цо улыбнулась как-то несмело, конфузливо. — Господин, не могли бы вы научить меня каким-нибудь мерзким ругательствам ?
— Чему?! — изумился князь. — Ругательствам? А зачем тебе это надо?
— Я работаю с людьми, господин. С простыми людьми. С мужчинами.
— А-а-а-а! — порывисто обняв девушку, Баурджин крепко поцеловал её в щёку. — Поня-а-а-атно! Хочешь таки перевоспитать трудовой коллектив? Отличная цель! А ругательства, значит — средство.
— Ну да. Ведь не собираюсь же я ругаться в постели!
— В постели? Интересная мысль...
Соскользнув с ложа, Сиань Цо быстро принесла откуда-то чернильницу, перо и бумагу:
— Ругайтесь, господин князь! А я буду записывать.
— Гмм... — Баурджин замялся. — Ты точно этого хочешь?
— Да! И именно от вас. Потому что я... потому что я доверяю вам, господин!
— Тогда зови меня на «ты». Просто — Бао Чжи, или князь.
— Князь, пожалуй, лучше... Ну же!
— Эх... — встав — ругаться лёжа показалось как-то уж совсем неприлично — князь накинул на плечи халат, запахнул полы, и, выставив вперёд ногу, выдал:
— Раскудрит твою так через коромысло, ититна мать, ядрёный корень...
Ну, и так далее, и тому подобное. Постепенно выложил всё, что знал — а знал Баурджин-Дубов немало, — начиная с босоного детства, проведённого в рабочих кварталах, и заканчивая армейскими буднями, где ненормативная лексика применялась, пожалуй, чаще, чем статьи устава гарнизонной и караульной службы.
— Не знаю, — подняв перо, весело улыбнулась Сиань. — Как изобразить «ядрёный корень» и «раскудрит твою так»? Я и иероглифов-то таких не ведаю.
— Я, можно подумать, ведаю, — хмыкнул наместник. — Ты уж какими-нибудь особыми для себя значками запиши.
— Попробую, куда деться? А что значит...
Девушка произнесла такое, от чего, пожалуй, свернулись бы в трубочку уши у целой дюжины извозчиков с парой боцманов парусного флота в придачу.
— Ну... — Баурджин даже покраснел, чего уже давно за собою не замечал. — Так даже и не объяснишь, сразу... Хорошо бы вина выпить!
— А у меня есть вино! Сейчас, принесу.
Залпом опростав три кружки, князь почувствовал себя куда смелее и обстоятельно, во всех подробностях объяснил бывшей наложнице — что к чему. К его удивлению, Сиань Цо выглядела не очень-то и сконфуженной, Вернее, совсем не сконфуженной, старательно, словно прилежная ученица, записывая на бумажный листок все труднопереводимые перлы.
— Ну как, успеваешь? — участливым тоном учительницы начальных классов справился Баурджин.
— Угу, — кивнула девчонка. — Давайте дальше, князь.
— Мы же договорились на «ты»!
— Ну тогда давай...
— Что — «давай»?
— А вот что!
Отбросив в сторону кисть, Сиань Цо царственным жестом сбросила с плеч накинутый было халат и, подойдя к князю, принялась с жаром целовать его в губы...
И снова ложе, и снова клубок переплетеных тел, и томное дыханье, и стоны... и биенье сердце в унисон.
А потом опять:
— «Еханый бабай» — что значит?
Наверное, часа через два, а может, и больше — кто тут считал эти часы — Баурджин понял, что выдохся. Нет, не в любовном смысле выдохся, а в том самом, ругательном. Ну, не шло больше ничего на ум, хоть ты тресни! Ни единого паскудного слова. Ну надо же...
— Ладно! — решив, что хватит, князь потёр руки. — Теперь будем тренироваться.
— Как тренироваться?
— А так... — прикрывшись покрывалом, наместник вытянулся на ложе, заложив за голову руки. — Давай-ка произнеси любую фразу...
— Да запросто! Вот, слушай... Еханый бабай, ядрёна корень, итит-на мать, так твою разэтак перетак и нараскоряк...
— Не, не, не, не! — разочарованно замахал руками Баурджин. — Это всё совсем не так говорится. Гораздо более веселее, на кураже! А ты мямлишь тут что-то, как, прости господи, последняя двоечница. Ну-ка, ещё разок... С чувством, с толком, с расстановкой... И чтоб глаза — главное дело — сверкали! А ну, сверкни глазом!
— Как?
— Как-как — нараскоряк! Сверкни, кому говорю! О! Получилось. Теперь сдвинь брови... Да не так, посуровей... О! Сплюнь через губу... Плюй, плюй, тренируйся. Трудно? Так уж конечно, нелегко, что поделать. Вот, если б у тебя хотя бы одного зуба не было — так бы слюной и цыкала, как блатные. О-о-о! Вот так хорошо! Молодец! Только совсем не обязательно было плевать на мой верхний халат.
— Я нечаянно.
— За нечаянно — бьют отчаянно! Это выражение тоже запомни, пригодится.
Наконец, раза с шестого, всё получилось, как надо! Баурджин даже сам такого не ожидал — Сиань Цо теперь ругалась не хуже какого-нибудь колхозного конюха... хотя, куда там конюху — намного, намного лучше!
— Одна-а-ако! — покачав головой, уважительно протянул князь. — Вот, теперь вижу — можно тебе доверить работу с простыми людьми. А то привыкла — сю-сб-сю — слушать тошно! Кстати, давно хотел спросить, не сочти за обиду — тебе хоть сколько лет?
— Шестнадцать... А, может, и все восемнадцать — кто их считал, мои годы?
Сиань Цо прижалась к нойону, словно требующая ласки кошка.
И опять! Одежду — в угол, покрывало — прочь, изгибы тел, тяжёлое дыханье, стоны...
— Соседи снизу, верное, подумают — здесь кого-то убили! — одеваясь, хохотнул Баурджин.
— Ты куда, мой князь?
— На улицу.
— Ах, уже покидаешь меня?
— А ты тоже не лежи — одевайся! Во-он я смотрю, на улице народ гуляет, словно праздник какой.
— Так ведь и праздник, — Сиань Цо проворно натянула одежду. — День рождения царевича Шакьямуни — Будды!
— Вот так да! — хлопнул в ладоши нойон. — Вот это опростоволосились — День рождения самого Будды, а мы с тобой трезвые, как детсадовцы в будний день! Пойдём, пойдём гулять, купим вина, повеселимся... заодно потренируемся на некоторых... гм-гм... прохожих.
— Как это — на прохожих?
— Увидишь! Ну, что ты там копаешься, душа моя?
— Сейчас иду. Только наложу помаду.
— Помаду она наложит...

Весь город горел разноцветными фонарями — красными, жёлтыми, синими. Всю ходили толпы празднично одетых людей, звенели колокольчики, слышались песни и смех. В саду, у харчевни, и по углам улиц играла весёлая музыка — лютни, бубны, флейты. Юные девушки кружись в танце, подняв к небу тонкие, украшенные браслетами, руки, пахло варёным рисом, сладостями, имбирным пивом — так вот в честь какого праздника трактирщик его наварил! Ну да, во дворце ведь тоже готовились, только одному Баурджину было не до того.
Князь и Сиань Цо, смеясь, купили у разносчика вина, выпили, и свернули на полутёмную улочку, освещаемую лишь отблесками праздничных фонарей да медно-золотистой луною.
— Ты спрячься во-он за теми деревьями, — Баурджин показал рукой. — А я тут, на скамеечке посижу, за акациями. Мало ли...
— А-а-а... А что мне там, за деревьями, делать?
— Ждать! Как свистну — выбегай, ну а потом — как учил. Поняла?
— Угу, — девушка вдруг засмеялась и послушно спряталась за деревьями.
А князь притаился на своей скамеечке, словно поджидающий добычу паук.
Первым появились какие-то два старика — их Баурджин пропустил, пожалел старость. Так же проигнорировал и подростков, почти детей — слишком уж молоды. А вот следующий — лопоухий парень с круглым лицом... Вон обернулся на свет... Ха! Да это же наш старый знакомый — деревенщина! Интересно, клюнет? Еле сдерживая смех, наместник тихонько свистнул.
Выбравшись из-за деревьев, Сиань Цо возникла на улице, словно привидение. Точнее — словно некое мимолётное видение, говоря словами поэта, гений, так сказать, чистой красоты. В приталенном нижнем халатике, с тонким серебристым поясом... у-у-у... Надо быть последним дураком. Чтобы пропустить такую девушку, и даже не попытаться познакомиться!
Вот и деревенский простофиля оказался вдруг не таким уж и простофилей — увидав светлое одеяние Сиань Цо. Е пушистые волосы, совсем потерял голову. Побежал, пару раз завалившись и едва не сбив со скамейки притаившегося в засаде Баурджина. О, да он ещё и пьян, собака!
— Девушка, девушка! Эй-эй! — простофиля быстро нагнал незнакомку, честно говоря, не особенно-то и спешившую. Пьяно улыбаясь, подхватил под руку:
— Хотите, я вам покажу крыску?
— Кого?
— Крыску... Вы не п-подумайте, я е в лавке купил, последние деньги отдал... Вот. Смотрите!
И тут раздался истошный девичий визг, такой, что Баурджин, уже даже не сдерживая хохот, всё же вынужден был вмешаться, грозно насупив брови:
— Это ты зачем к моей жене пристаёшь, прыщ?
— Я-а-а-а... — захлопал глазами парень. — Просто крыску хотел показать... вот...
— Катись со своей крыской, пока жив! Ишь, гад, ходит тут, промышляет. Пугает честных и порядочных женщин!
Бедолага поспешно убрался, лишь слышно было, как пищала поспешно сунутая за пазуху крыса. И откуда она и него, эта крыса? Учёная, что ли?
Где-то неподалёку вдруг послышался смех. Нехороший такой смех, глумливый, так смеются, когда и не смешно вовсе, а надо специально выказать некое веселье, покуражиться, меж собой и перед другими.
— Ой, какая девочка!
Ага! Вот она, компашка! Трое принаряженных гопников лет по двадцати — морды самоуверенные, наглые. Вполне подходящий объект для тренировки.
— Девушка, а что же вы здесь одна гуляете?
Сиань Цо, как и договаривались, поначалу не отвечала, шла себе, так, не очень быстро, вроде, как и в самом деле гуляла.
— Девушка, не хотите с нами прогуляться... Во-он до тех кустов, гы-гы-гы! А ведь придётся! А ну, стой, сука!
Один из гопников, понаглее и посильнее других, нагнав, грубо схватил девушку за руку. Сиань обернулась, прищурилась:
— Что, едрит твою мать, места на улице мало? А ну, канай свой дорогой, петух драный! А вы что зенки вылупил, так вас растак через коромысло, едрёна корень?!
И ещё дальше много чего сказала — всё так, как учил Баурджин: весело, нагло, куражисто!
Гопники озадаченно переглянулись.
— Во, бешеная! — шепнул один. — Пускай лучше своей дорогой чешет.
— Нет уж! — сплюнув, возразил самый нахальный. — Эта тварь нас оскорбила, а мы — в кусты?
— Сам ты тварь, ядрёный корень!
— Ах, тварь! — в бешенстве сжав кулак, гопник занёс руку для удара...
Руку тут же перехватил бесшумно вынырнувший из кустов князь. Перехватил, и, не говоря ни слова, с размаху заехал нахалу в рыло. А чего тут говорить-то, когда уже действовать надо?
Хрюкнув, словно свинья, нахал полетел в кусты. Баурджин, не теряя темпа, резко развернулся к остальным — если соперников больше, нужно только нападать! Оп! Сжав пальцу, выбросил руку вперёд — так резко, что не видно было кулака, как учила когда-то девушка-смерть Лэй, а уж она знала толк в боевых искусствах.
Ввухх!
Отлетел в противоположные кусты второй.
А третий вытащил нож!
— Ну, зачем же так-то? — нарочно зевнув — тем самым выказав полнейшее презрение — Баурджин посмотрел как бы сквозь врага. Такой взгляд помогает уловить малейшее движение врага. И князь уловил.
Когда гопник с криком выбросил вперёд кулак с зажатым ножом, Баурджин ловко уклонился и, перехватив руку врага, тихонько дёрнул... так, самую малость. Лишь помогая уже начатому движении. Что-то хрустнуло. Отлетел куда-то далеко нож. И дикий вопль ужаса и боли разорвал ночь!
— А-а-ай, у-у-уй! Руку сломали-и-и-и...
— А ну заткнись, — присев на корточки, коротко посоветовал князь. — Не то ещё получишь.
Всё произошло, наверное, в течение пары минут, а может, и того меньше.
— А что теперь? — Сиань Цо с искренним восхищением посмотрела на князя.
— Теперь? — тот ухмыльнулся и обернулся к нахалам. — Вот что, парни. Я вижу, вы не угомонились? Тогда, уж извините, придётся переломать вам ноги.
Он произнёс эту фразу тихо и буднично, так, что гопники — двое, явно имеющие намерения отомстить, озадаченно переглянулись.
А князь, дабы рассеять все их сомнения, встав в стойку журавля — одна приподнята, прижата к другой, правая рука — над головой, левая — прикрывает сердце — выдохнув, нанёс серию резких ударов в воздух. Потом холодно улыбнулся и посоветовал:
— Бегите, парни! Или — пеняйте на себя. Считаю до трёх; раз, два...
Гопники поспешно бросились прочь. Последним бежал тот, что рискнул выхватить против князя нож. Бежал, придерживая сломанную руку и громко стеная.
— Князь, ещё один! — криком предупредила Сиань. — Вон там, сзади.
Баурджин обернулся и принял боевую стойку...
Из-за деревьев, размахивая над головой увесистой кривой корягой, с воплями выскочил... давешний лупоглазый парень. Выскочил и, увидев нойона и девушку, остановился, удивлённо моргая:
— Ой. Кажется, тут кому-то нужна была помощь?

Глава 10 
Весна 1217 г. Ицзин-Ай 
О ПОЛЬЗЕ СТИХОВ 

Но пусть я — слабая свеча,
Что дарит людям свет;
Есть польза от её луча,
А в звёздах проку нет.
Вэнь И-До. Поэт
(пёр. Л. Черкасского)

—  Вот что, господин Фань Чюляй, придётся тебе помочь нам, — князь обвёл пристальным взглядом изящную фигуру секретаря в новом, голубовато-зелёном весеннем платье.
— Что я должен сделать? — поднял глаза Фань.
— Всё то, что ты делал тогда, когда выстрелил арбалет, — Баурджин усмехнулся. — Точнее сказать — всё то, что ты начинал делать.
— Я могу напомнить, господин Фань, — поднялся с кресла судебный чиновник Инь Шаньзей. — Вы тогда занимались несколькими чиновниками и — попутно — частным заданием господина наместника по поводу давно умершего мужа некой женщины.
— Я помню, господин Инь, — секретарь мягко улыбнулся. — И никогда ничего не забываю.
Нойон в душе восхитился — ну не человек — робот! Никогда ничего не забывает! Хвастает? Нет, отнюдь. Так и есть — всё, абсолютно всё, помнит!
Подойдя к секретарю, Баурджин положил руку ему на плечо:
— Это хорошо, что ты всё помнишь. Тогда — делай.
— Сегодня же отправлюсь в архив... Ой! Он ведь сгорел! Хотя не весь... И вот ещё можно поговорить с его старыми служащими — может, они уже восстановили сгоревшие документы, или так, на словах чего-нибудь скажут.
— Правильно рассуждаешь, Фань!
Князь уселся на дальний кан — холодный, словно лёд, хотя все остальные были тёплыми — ближе к ночи слуги всё ж таки протапливали печи.
Конечно, жалко было подставлять парня — ловить, что называется, на живца, но ничего не поделаешь. Наряду с другими приёмами следствия, пусть будет и этот — комплексный подход, как говаривал Баурджин.
— Так я пошёл, господин наместник? — тонкие губы секретаря тронула еле заметная улыбка, и князь на миг — только на миг — вдруг почувствовал колючие уколы совести. Совсем ведь ещё мальчик. Сколько ему лет? Кажется, шестнадцать? Ещё почти детское, матовобледное лицо с тонкими чертами, карие блестящие глаза, чёрные волосы, стянутые тонким серебряным обручем — этот ведь он. Фань, подражая наместнику, вызвал к жизни подобную моду.
Нет, уже не мальчик — вполне взрослый человек, полностью осознающий свои дела и поступки, в эти времена взрослели быстро.
— Иди, — вздохнув, коротко кивнул князь. — Смотри, будь осторожен, Фань.
— Буду.
Повернувшись, юноша вышел, плотно прикрыв за собой дверь. Баурджин знал, что вот сейчас, тотчас же, едва секретарь отъедет в своей дорогущей коляске, как тут же следом за ним, по пятам, двинуться лучшие воины Ху Мэньцзиня — с недавних пор, кстати, уже сотника — и Керачу-джэвэ. А ещё — и люди Инь Шаньзея, опытнейшие люди — Чжан и его напарники.
— А как тот парень, которому ты поручил доследовать архивный пожар? — вспомнил вдруг Баурджин.
— Жэнь? — следователь усмехнулся. — Скоро собирается явиться с докладом. А что он там делает, я даже и не спрашивал — хорошо хоть чем-то занят и не путается под ногами у других.
— Что, настолько туп?
— Не знаю даже, — пожал плечами чиновник. — Не туп, а, скорее, недотёпист. Да он недавно у нас, кто знает, может, со временем из него и выйдет толк? Но покуда, что ему ни поручали, все проваливал. Думаю, что и с пожаром будет точно так же...
— Да ведь знаешь сам — нам лишь бы архивных людишек успокоить, — засмеялся князь. — Дескать, просили новое расследование — вот, получайте. Всё для людей! Что с мздоимцами-казнокрадами? Ну, из того списка?
— Сидят в тюрьме по вашему указанию в ожидании суда, — следователь вдруг нахмурился и, исподлобья взглянув на нойона, спросил:
— Можно высказать своё мнение?
— Не можно — а нужно! — на полном серьёзе кивнул Баурджин. — Говори, Инь.
— Я полагаю, мы взяли слишком многих, — негромко произнёс Инь Шаньзей. — В принципе, любого чиновника можно сажать за мздоимство. Вот и мы и посадили самых нахальных.
— Так это же хорошо, нет?
Следователь усмехнулся:
— Так всё городское управление скоро встанет. Все арестованные, конечно, воры... Но большинство из них опытные и знающие управленцы — а других у нас нет.
— Н-да-а, задачка, — князь задумался. — Что ж теперь с ними со всеми делать — отпускать обратно?
— А видно придётся так и поступить, господин наместник. Больше-то что?
— Что? — Баурджин с усмешкой вскинул брови, и молвил, прямо, как сантехник или какой-нибудь истинный диссидент, защитник Даниэля и Синявского. — Всю систему надо менять, вот что! И мы поменяем. А начнём, знаешь, с чего?
— С чего?
— С людей! — хитро улыбнулся нойон. — С этих вот самых вороватых чиновников, что вполне справедливо томятся сейчас в тюрьме. Почему там оказались сии вполне добропорядочные и милые люди? Что заставляло их воровать и брать мзду? Нет, не только высшее начальство — это, диалектически выражаясь, причина субъективная. А что объективно? Безответственность — вот она, коренная причина всего. Им ведь есть что терять, чиновникам — на этом и сыграем. Так! Чу Янь!
Баурджин позвонил в колокольчик:
— Вели запрягать самую лучшую повозку, пусть собирается свита — едем в тюрьму! Немедленно едем в тюрьму!
Мажордом поклонился:
— Осмелюсь спросить, собираетесь кого-то казнить, господин?
— Нет. А какая разница?
— Разница в одежде свиты, мой господин, — с улыбкой разъяснил Чу Янь. — Для казни нужен один стиль, для помилования — совсем другой.
— Ах, вон оно что! — Баурджин удивлённо присвистнул. — В общем, так — пусть свита оденется нейтрально.
— Не понял, мой господин? — хлопнул глазами мажордом.
— Ну... как для встречи какого-нибудь посла.
Чу Янь поклонился:
— Слушаюсь и повинюсь, мой господин.

Выехали из дворца с шиком! Впереди — двое воинов верхом на белых конях, в блестящих доспехах и шлемах, за ними — шикарная двуколка наместника, с красным шёлковым балдахином, позолоченными фигурами драконов и мягкими, обитыми сверкающей на солнце парчою, сиденьями. В коляске сидел один князь, Инь Шаньзей уклонился от его настойчивого приглашения, заявив, что доберётся до тюрьмы своим ходом. Следователь, конечно же, был прав — совершенно незачем, чтобы чиновник среднего ранга раскатывал в одной коляске с наместником, не так поймут.
Позади, за коляской, гарцевали конники-монголы под предводительством важного Керачу-джэвэ. Солнечные лучи отскакивали от синей полировки доспехов из толстой воловьей кожи, над стальными шлемами покачивались разноцветные перья. За воинами Керачу, на вороных конях красовались лучшие воины из сотни Ху Мэньцзаня. Все, как на подбор, здоровяки-усачи, как и их командир. Звенели кольчуги, солнце играло в начищенных до зеркального блеска зерцалах-панцирях. Реяли над головами разноцветный бунчуки и флаги, громко трубили трубы, блестящая кавалькада неслась по восточной дороге — к тюрьме.
— Слава господину наместнику! — кричали воины.
Встречный народ поспешно разбегался по сторонам и кланялся:
— Слава великому наместнику! Слава!

Тюрьма оказалась приземистым мрачным зданием, огороженным глухой высокой стеною. На площади толпился любопытный народ, плотно окруживший невысокий помост, обтянутый весёленькой желтоватой тканью. По краю помоста прохаживался здоровенный детина с бритой наголо головой и перекатывающимися мышцами-буграми, по всей видимости — палач. За детиной виднелась бурая деревянная колода — плаха. Около плахи двое дюжих стражников поддерживали под руки приговорённого к казни — худого, с вытянутым болезненным лицом, человека, в котором Баурджин, присмотревшись, узнал бывшего смотрителя дорог взяточника Дакай Ши. Надо сказать, про воровавшийся чиновник вёл себя совершенно спокойно, даже улыбался, о чём-то разговаривая со стражниками, видать уже свыкся с мыслью о предстоящей казни.
— ...приговаривается к отрублению головы! — судейский секретарь в чёрном щегольском одеянии как раз закончил читать приговор и обернулся к приговорённому. — Бхть ли какие-нибудь жалобы, пожелания, благодарности?
В сопровождении стражи Дакай Ши подошёл к краю помоста и с достоинством поклонился:
— У меня нет никаких жалоб ни к начальнику тюрьмы, уважаемому господину Лигею Во, ни к стражам, ник следствию и суду. Я также хочу поблагодарить господина Лигея Во за предоставление по моей настойчивой просьбе мастера Канжая Сю для исполнения казни.
Тут приговорённый поклонился палачу — видно, тот и являлся вышеупомянутым мастером. Палач тоже глубоко поклонился в ответ, и громко, без всякой издёвки, поблагодарил «уважаемого господина Дакая Ши» за доброе слово. После чего наклонился и, подойдя к плахе, на которую стражники шустро уложили приговорённого, занёс над головой огромную секиру. Сверкнуло на солнце острое лезвие.
— Делай, Канжай Сю! — махнул рукою судейский.
— Нет, Канжай Сю, стой! — Баурджин поднялся в коляске.
Судейский вскинул голову и, узнав наместника, поклонился:
— Ваше слово — закон, господин! Канжай Сю, опусти топор.
Спешившейся воины растолкали толпу, освобождаю князю дорогу. Ловко запрыгнув на помост, Баурджин с насмешкою окинул взглядом любопытных:
— В городе дороги ремонтировать некому, а тут столько бездельников!
Народ поспешно кланялся.
Усмехнувшись, нойон повернулся к приговорённому:
— Слишком легко ты хотел поступить, Дакай Ши! Напакостить — и смыться на небо! Нет, не выйдет! А ну-ка, поднимите его.
Стражники послушно поставили чиновника на ноги. Побледнев, тот бросил на князя полный жгучей ненависти взгляд. Известно, опытный палач гарантирует лёгкую и почти безболезненную смерть... А вот какой будет другая казнь? Наверняка более мучительной и долгой.
— Я забираю его с собой, — Баурджин кивнул судейскому.
— А... А как же казнь, господин наместник? — несмело осведомился тот. — Вы замените её другим видом? Сожжением, утоплением в реке, сварением в кипящем масле?
— Кипящему маслу можно найти и более мирное применение, — усмехнулся князь. — А этого мздоимца казните заочно. Кажется, такая возможность предусмотрена в «Уложении о наказаниях»?
— Предусмотрена, господин наместник, — судейский секретарь поклонился. — Только нужно сделать чучело.
— Так делайте!
Махнув рукой, Баурджин спустился к коляске.
— Слава господину наместнику! — привычно заголосили скопившиеся у помоста люди.
— Господину наместнику слава!
Князь поискал глазами Иня Шаньзея, нашёл, подозвал жестом:
— Ты верхом или в повозке?
— У меня служебная одноколка, господин.
— Вот и отлично, возьмёшь с собой этого! — нойон кивнул на Дакая Ши. — Ну, не с собой же его усаживать? Поедете сразу за мной, с воинами.
Следователь кивнул:
— Слушаюсь, господин наместник.
Забравшись в коляску, Баурджин бросил вознице:
— Едем к восточным воротам.
И вся кавалькада, осторожно пробираясь сквозь толпу зевак, направилась прочь от тюрьмы.
Выехав за ворота, понеслись по ровной мощёной дороге, и Баурджин едва заметил неказистую грунтовку, куда и велел свернуть. О, тут дела пошли куда труднее! Ладно всадники, те ещё хоть как-то перепрыгивали ямы, а вот что касается колясок, то те скоро вообще остановились, не имея никакой возможности продолжить путь.
— Вылезаем! — оглянувшись, распорядился князь.
Инь Шаньзей бросил взгляд на только что освобождённого от смерти дорожника, и тот поспешно вылез, встал посреди ям, неуютно поёживаясь.
— Гнусные алчные твари, строящие вместо доверенных им дорог собственные особнячки, несомненно, достойны самой лютой казни, — громко произнёс наместник.
Дакай Ши низко опустил голову и побледнел, наверное подумал, что в одной из этих ям зароют сейчас и его... И то же самое подумал сейчас князь — и надо было бы зарыть эту вороватую дорожную крысу!
Но нет! Мошенника и ворюгу ждал иной удел.
— Видишь эту дорогу? — посмотрел на чиновника Баурджин.
— Вижу, господин, — поднял глаза Дакай Ши.
— Она твоя!
Избегнувший смерти чиновник не знал, что и думать.
— Ты умный и знающий служащий, Дакай Ши, — поглядев на искорёженную грунтовку, усмехнулся князь. — И можешь принести ещё немало пользы нашему великому городу.
Наместник именно так и сказал — «нашему великому городу», громко, чтоб услышали воины новоиспечённого сотника Ху Мэньцзаня. Они услышали. И гордо подняли головы — сам повелитель, посланец могучего монгольского хана, сказал про их город — «наш»!
— Я даю тебе возможность начать жизнь сызнова, — глядя на дорожного вора, холодно продолжил нойон. — В отделе общественных работ есть не очень высокая, но требующая больших знаний и опыта, должность — её ты и займёшь. И попробуй только что-нибудь укради! Будешь жить на одно жалованье!
— О. господин... — Дакай Ши без сил рухнул на колени.
— Но это ещё не всё, — усмехнулся князь. — Эту дорогу скоро начнут ремонтировать. Пока ещё не знаю, кто, да это и не важно, важно другое — за неё теперь отвечаешь ты! И, если вместо ремонта, снова будет так, как сейчас, я не накажу дорожников — ответишь ты, и поверь, ответишь сурово. И не надейся больше на профессионала палача.
Дакай Ши молча поник головою.
— Тебе даже вернут один из твоих домов, не самый шикарный, но ты вполне сможешь так жить, и довольно неплохо, — чеканил слова нойон. — Кроме этой дороги, ты должен будешь присматривать за восточными воротами, за состоянием крепостного рва, за перекидным мостом... И не дай боже, ворота будут скрипеть, а мост прохудится! Понял меня, Дакай Ши?
— Да, господин наместник, — тихо отозвался чиновник.
Трясущийся, заляпанный грязью, с бегающим мятущимся взором, он представлял собой поистине жалкое зрелище. Всем бы чиновникам — так!
— Тогда мы тебя здесь оставим, — Баурджин усмехнулся. — Присматривайся, как тут что можно исправить. Бежать тебе некуда — кому и где ты нужен? А шанс начать жизнь заново и стать приличным и уважаемым человеком — есть! Всегда помни это, Дакай Ши!
Усевшись обратно в коляску, наместник крикнул вознице:
— Бэни!
И вся кавалькада всадников помчалась к восточным воротом, оставляя в дорожной грязи униженного чиновного вора, едва не лишившегося головы. И поделом! Теперь исправляйся!
— Инь! — велев остановиться у самого города, Баурджин подозвал следователя. — Даю тебе специальные полномочия — каждому начальнику подыскать дорогу, улицу, стену... Что б следил! Что б нёс личную ответственность!
— А...
— А если не захотят... Ты, вот что, как будешь раздавать чиновникам обременение — ты, ты, Инь! — захвати с собой моих верных воинов и того здорового парня, палача Канжая Сю. Пусть прихватит с собой свою секиру, и если чиновники будут отказываться — казнит их прямо на рабочем месте моим повелением! Я всё сказал — такова моя воля! Прямо сейчас и займёшься этим делом, Инь! Мы едем тюрьму, будем освобождать всех служащих... Ну а ты уж присмотри для них кое-что!
Вечером наместник организовал торжественный приём, пригласив на него высших чиновников и только что выпущенных из тюрьмы должностных лиц, в том числе — и Дакая Ши. Все явились, как сказано — попробуй-ка, не приди! В красивых одеждах, причёсанные на новый модный манер — как и сам Баурджин — вполне преуспевающие важные лица! Только вот в бегающих глазах многих из них явственно проглядывала самая настоящая тоска. Заметив это, нойон лишь покривил губы — ничего, привыкнут! Вернее сказать, отвыкнут — брать взятки, воровать из казны, отдавать за хорошую мзду подряды знакомым лицам и родственникам. А не захотят отвыкать — тяжёлая секира палача Канжая Сю всегда готова к употреблению!
— Хорошо ещё будет повесить специальные фарфоровые таблички на каждую городскую улицу, переулок, площадь, — за бокалом вина инструктировал секретаря Фаня нойон. — Например — «Площадь цветов. Ответственный — чиновник отдела общественных амбаров такой-то». И не дай бог, на площади будет неуютно и грязно! Вот уж тогда, поистине, нахлебается горя нерадивый чиновник, пусть хоть у него в родном ведомстве и в полном порядке дела. Но вы — власть! А потому и ответственны за всё! Скоро мы не узнаем наш город, дружище Фань! Это будет город-сад! С прекрасными общественными садами, парками. Скверами. С ухоженными улицами и площадями — даже на самых окраинах. Да, и завтра же издам строгий указ — пусть каждый домовладелец содержит своей дом и прилегающую территорию в надлежащем порядке.
— В городе много бедняков, господин наместник, — восторженно улыбаясь, возразил секретарь. — Боюсь, не все они смогут исполнять твой указ.
— Окажем помощь! Предусмотрим специальную статью расходов в городской казне. К тому же... — Баурджин уже раскраснелся, причём не столько от вина, сколько от поднятой темы. — К тому же надо ещё выяснить, по каким таким причинам люди живут в бедности. Если ты работящий честный человек — это одно, а если лентяй, разгильдяй и пьяница — совсем другое. Последние должны пополнить ряды городских рабов! Сколько зарабатывает, скажем, носильщик на городском рынке?
— Двадцать — двадцать пять цяней в день, — не задумываясь ответил Фань.
Не задумываясь! Вот за это Баурджин его и ценил!
— На еду требуется примерно цяней пятнадцать, — продолжал рассуждать князь. — Значит десять — его.
— Вы забываете про их семьи, господин, — напомнил секретарь. — Жена, дети — их ведь тоже нужно кормить. Правда, подросшие дети тоже могут работать, помогать отцу — что и делают. Правда, всё равно многие норовят уплатить слишком мало.
— А вот таких мы и выловим, Фань! — Баурджин пристукнул ладонью по столу. — Выловим и спросим, сурово спросим. В конце концов, секира палача Канжай Сю не будет ржаветь без дела.
— Тогда надо установить минимум оплаты, — вполне справедливо посоветовал секретарь. — И чтоб все его знали и не смели бы нарушать.
— Ну ты прямо политэконом, Фань! — восхитился наместник. — Так и сделаем. Установим!
Секретарь усмехнулся:
— Только вот кто за всем этим будет следить?
— Пока — только особо доверенные люди, — погрустнел Баурджин. — Ну а потом нужно будет что-то придумать, создать какую-то жизнеспособную систему, ещё не знаю, какую именно, на знаю, что создадим! Может быть, стоит брать младших детей горожан, учить бесплатно в каком-нибудь монастыре... не только учить, но и воспитывать. Воспитывать элиту!
В этот момент музыканты грянули весёлую мелодию, и Баурджин первым пустился в пляс, а следом за ним — и все приглашённые, кто ещё смог держаться на ногах.
Те, кто не танцевал, перешли в соседнюю залу, затеяв разнообразные салонные игры, некоторые из которых Баурджин имел возможность как-то наблюдать в доме у Турчинай. Устав плясать — да и скучно было без женщин, заказанные куртизанки ещё не успели прибыть, видимо, прихорашивались — князь перешёл в соседнюю залу, присоединяясь к игрокам.

К серединным годам
Возлюбил я истины суть... —

хитро улыбаясь, начал Фань, собрав возле себя интеллектуалов либо тех, кто себя таковыми считал.

Близ южной горы 
Поселился в пору седин... —

тут же продолжил какой-то толстогубый чиновник.

Радость вкусив,
Всегда гуляю один... —

отозвался секретарь. А чиновник с улыбкой продолжил:

К лучшим местам
Наилучший ведаю путь!

— Неинтересно! — дослушав его, вдруг захохотал Фань. — Неинтересно играть вдвоём. Что вы там сидите в углу, словно сыч, господин Чу Янь? — секретарь оглянулся на мажордома. — Присоединяйтесь!
— Я не люблю Ли Бо! — скривился тот.
— Не любите Ли Бо? — Фань удивлённо приподнял брови. — А Ли Бай? Как вам Ли Бай?
— Ли Бай ещё так себе, — старик управитель отвечал с явною неохотой, видать, не хотел быть посмешищем.
— Тогда почитаю вам Ду Фу, господин Чу Янь! Может, его вы лучше воспримете?

Жарко мне —
Лень веером взмахнуть.
Но дотяну до ночи
Как-нибудь.

— Так как вам Ду Фу?
— Нормально, — отмахнувшись, Чу Янь ушёл в другую залу, куда, подумав, отправился и князь.
А там уже слышались женские голова — прибыли куртизанки, и разгорячённый спиртным народ затеял играть в жмурки на раздевание. Баурджин, конечно, в подобных предосудительных развлечениях участия не принимал, но смотреть — посмотрел с удовольствием. Среди куртизанок и ничего себе девочки попадались, особенно одна, смешливая. Жаль, её никак не могли раздеть — слишком уж ловка оказалась!
Испросив разрешения, Инь Шаньзей ушёл сегодня пораньше, испросив разрешения привести завтра на доклад некоего Жэня Сужэня — того самого молодого парня, которому и поручили вести повторное следствие по пожару в архиве, а, точнее говоря, сплавили с глаз долой во имя утешения души архивных служащих. Затем покинул празднество и секретарь Фань... И не один, а в компании той самой смешливой куртизаночки! Что сказать — молодец, парень. Впрочем, пожалуй, тут больше постаралась сама куртизанка... Стоп! Клюнули, что ли? Снова готовят покушение?
Князь озабоченно мигнул Ху Мэньцзаню.
— Мы все видели, господин, — подойдя ближе, негромко доложил тот. — Девочку на всякий случай отвадим.
— Да уж, — хохотнул нойон. — Если она ни при чём — не повезёт бедолаге Фаню!
Баурджин ещё немного посидел с гостями, послушал музыку и стихи, да, махнув рукой, отправился к себе — спать.
Утром явился Инь Шаньзей, как и обещал, не один, с этим, как его? Баурджин поморщился, вспоминая имя парня из судебного ведомства, и, так и не вспомнив, махнул рукой:
— Зови!
Выглянув в дверь, Инь Шаньзей лично пригласил подчинённого. Тот вошёл... Точнее — ввалился кувырком, запнувшись о высокий порог, да ещё, поднимаясь, ухватился за стол, опрокинув на себя чернильницу...
Поднявшись, поклонился, улыбнулся, словно бы ничего такого и не случилось. Чумазая круглая физиономия с широким носом и щербатым ртом, оттопыренные красные уши...
Господи! Да это же тот самый разгильдяй, который не так давно начудил в харчевне Ань Ганя, а потом, надо отдать ему должное, росился на выручку во время схватки Баурджина с молодыми нахалами, точнее, сказать, не во время, а после неё.
— Господин! — выпучив глаза, парень изумлённо улыбнулся, видать, тоже узнал князя. Потом тут же исправился, поспешно погасил улыбку, и, невзначай размазав по щекам тушь, браво доложился: — Младший секретарь судебного ведомства Жэнь Сужень явился для доклада, господин наместник!
— Молодец, — усмехнулся нойон. — Похоже, ты всегда являешься с некоторым, так сказать, эффектом! Ну да ладно, — Баурджин махнул рукой и добавил в голос необходимой начальственной строгости: — И что ты хочешь сказать? Закончил порученное дело?
— Закончил, господин наместник! — вытянулся Жэнь Сужень. — Правда, там много неясного, как говорят у нас в деревне — то ли корова покакала, то ли коза... Ой! — парень смутился, сообразив, что болтнул лишнего.
— Для начала хочу поблагодарить господина Иня Шаньзея, — собравшись с мыслями, продолжил докладчик. — Без него мне бы ни в жисть не очутиться в столь высоких... э-э-э... столь высших.... столь высоко летящих...
— В столь высоких сферах, — подсказал князь.
— А, да-да-да, вот именно. Уж я его таки уломал — спасибо, любезнейший господин Шаньзей.
— Не за что, — хмуро отозвался следователь, уже сожалевший, что решился-таки допустить под грозные очи наместника своего столь экстравагантного подчинённого.
— Ну, хватит тут любезности расточать, — Баурджин скривил губы. — Докладывай, наконец.
— Так я ведь за тем и пришёл, господин наместник! Ой... — наклонившись за упавшей чернильницей, Жэнь Сужень поднял её и поставил обратно, да так неудачно, что обрызгал остатками туши все лежащие на столе бумаги, а заодно и самого князя.
Причём ничего и не заметил, продолжал как ни в чём не бывало:
— Мне ведь в нашей деревне никто и не верит, что я служу в такой вот важной и ответственной должности и даже — вот повезло! — докладываю такому высокому начальству... Вам, господин наместник!
— Не-не-не-не-не! — Баурджин опасливо замахал руками. — Не надо, не кланяйся, а то ещё что-нибудь собьёшь. И вообще отойди от стола — там чернильница, перья — много опасных вещей. Отойди, говорю, на два шага... О, боже!!!
Князь схватился за голову, увидев, как поспешно отскочивший назад докладчик тут же запутался в портьере, словно попавшая в паутину муха.
— Стой, стой! Не вертись!
Да где там!
Отчаянно пытаясь выбраться, Жэнь Сужень намотал на себя плотную ткань коконом, сорвал её с карниза и этакой мумией грохнулся на пол. Оба — и князь, и непосредственный начальник незадачливого младшего секретаря — бросились на выручку. С трудом и ругательствами помощник следователя был наконец освобождён от тенёт.
— Ох, — отдышавшись, Жэнь покачал круглой головой. — Осмелюсь сказать, хорошие у вас занавески, господин наместник, крепкие! Будь у нас в деревне такие занавески, мы бы...
— О, Христородица! — Баурджин со стоном схватился за голову. — Инь, этот парень умеет докладывать по существу?
— Боюсь, что его пока этому не научили.
— Так вот я и учусь! — радостно кивнул младший секретарь. — Сам учусь, и вот, как говорят в нашей деревне...
— Хватит! — рассвирепел князь. — Начни-ка с твоего визита в архив. Как там всё было?
Жэнь Сужень похлопал ресницами:
— Так я как раз об этом и говорю, господин наместник. Явившись в архив с утра... Когда это было-то? А — третьего дня. Ну да, третьего дня, мне как раз один знакомый торговец навозом передал письмо из нашей деревни, так у меня дружок есть, зовут его Чан, так этот Чан ну до чего смешной парень...
— Короче! Значит, ты третьего дня с утра явился в архив. И что там увидел?
— А ничего я там не увидел, осмелюсь доложить! — докладчик растянул губы в щербатой улыбке. — Закрыт архив-то оказался! Пришлось в одну корчму зайти, посидеть, не тащиться же обратно через весь город, живу-то я не близко, у некой тётушки Ся, зеленщицы, она тоже родом из нашей деревни, и печёт такие пироги, что...
— Дальше!
— Ну вот. А в этой корчме как раз пиво было, имбирное. А у меня как раз завалялась пара цяней, я то хотел купить на базаре кружку, хорошую такую кружку, деревянную не глиняную, глиняную-то я разбил, а это была не моя кружка, а тётушки Ся, вот я и подумал, что хорошо бы её ей откупить кружку-то взамен разбитой. Ведь верно?
— Верно, верно, — Баурджин кивнул следователю на диван — садись, мол — а сам уже больше не злился — до чего занятным экземпляром оказался этот Жэнь Сужэнь, чем-то напомнивший князю гашековского Швейка.
— И хорошее пиво варят в той корчме?
— Да как вам и сказать, господин наместник, — развёл руками Жэнь. — Не так-то уж оно там и вкусно — слишком уж много имбиря кладут, перебарщивают. Ну я на два цяня пару кружечек выпил — чего ещё делать-то? А уж потом отправился обратно в архив. Пришёл — дверь открыта! Думаю, наверное, так уже кто-то есть!
— Молодец, сообразительный парень! — Баурджин уже еле сдерживал смех.
— Вот и я говорю! — польщённо улыбнулся парень. — Захожу, а там, в архиве-то, сидят двое — лысый такой старик, на нашего счетовода похож, такой же важный, и — в уголке — молодой парняга, унылый такой губастик.
— Архивариус Сань Канжу и его помощник Гу Мунь, — пояснил с дивана следователь.
— Да-да, — покивал Жэнь. — Это они и были. Сидят, шуршат бумагами, ровно крысы; старик меня увидал, посмотрел строго так, будто я у него связку цяней украл — чего, говорит, тебе надобно, деревенщина? Не пойму, у меня на лбу написано, что я из деревни?
— Ну почти, — хохотнул князь. — Продолжай, продолжай, Жэнь. Очень ты всё интересно рассказываешь, прямо заслушаешься.
— Ну вот, значит, посмотрел этот архивный старик на меня, спросил — чего надо? А я ведь не лыком шит! Господин Инь Шаньзей меня не зря учил не всегда называть свою должность. Я и не стал спорить — деревенщина так деревенщина, чего в этом такого позорного?
— Ну, ясное дело, ничего.
— Какой вы умный и примечательный человек, господин наместник! Так вот... Я ещё и рта открыть не успел, как старик воздух носом своим длинным понюхал — ну точно — крыса! Да к-а-а-к разорётся! Поди, говорит, вон, пьяница, совсем, говорит, совесть потеряли, являются пьяными — имбирным пивным перегаром дышат, то деревенщины, то монахи...
— Какие такие монахи? — насторожился нойон.
— Вот и я его так спросил — какие такие монахи? А он заругался ещё пуще, я ушёл, думаю — ну его к ляду, дурака старого. Лучше с тем молодым парнем поговорю.
— Вот, правильно! Ну и что, удалось с молодым-то поговорить?
Докладчик аж просиял:
— Ну конечно же удалось, господин наместник! Я его на углу подстерёг, на улице. Вижу — идёт, я его хвать за руку — хорошо бы, говорю, пива попить имбирного.
— А он?
— А он мне — да неплохо бы! Нет, сначала, конечно, дёрнулся... а как меня рассмотрел, обмяк, заулыбался. Что ни говори — умею я располагать к себе людей!
— Это уж точно! — Баурджин со следователем переглянулись и хмыкнули. — Тебя увидев, и мёртвый заулыбается.
— Ну, дальше зашли в корчму, выпили, разговорились — он ведь, парень-то, Гу Мунь его зовут, меня и угостил. Про деревню поговорили — Гу Мунь ведь тоже, оказывается, деревенский, только давно уже здесь, в городе, ошивается. Он и мне и про пожар во всех подробностях рассказал, и про монахов-пьяниц. Ну, из-за которых старик ругался. Незадолго перед пожаром дело было — зашли к ним в архив двое монахов, ну, из соседнего монастыря, пивом от них имбирным несло, словно из бочки! А сами такие неприметные, монахи-то...
— Неприметные?!
— Взглянешь — не запомнишь. Чего-то спрашивали, а сами по углам глазами так и шарили, так и шарили — это не мои слова — Гу Муня. Он-то и не вспомнил бы про этих монахов, кабы сегодня старик не заругался, меня увидав. Ну и о пожаре потом рассказал. Мышиный, говорит, хвост нашёл, обгорелый. Я ему — покажь! Он и показал назавтра — и не мышиный тот хвост оказался вовсе, а крысиный, я уж в этих делах понимаю, у нас е деревне частенько амбары с зерном охранял. Сидишь, бывало, в жнивье, а солнце так и печёт, жаркое...
— Значит, крысиный, говоришь, хвост?
— Ну да... И это — гадостью какой-то пахнет. Гу Мунь сказал — не простой гадостью, а жутко горючей. Тут я и смекнул — эти двое монахов ведь неспроста явились! Высмотрели, что им надо — а потом, крысу с подожжённым хвостом пустили — вот пожар и случился! Все приготовленные по запросам бумаги сгорели.
— Н-да, — протянул князь, — пожар — от крысы с подожжённым хвостом. Интересная мысль. Ну? Что ты ещё разнюхал?
— Да много, господин наместник, — горделиво приосанился Жэнь. — По окрестностям пошатался, где имбирным пивом торгуют, нашёл одну харчевню... Ну, вы её тоже знаете. И выследил монахов!
Наместник звучно расхохотался:
— Ну, молодец, Жэнь! А какой такой крысой ты пугал встреченных у харчевни девчонок?
— Да обычной, серой. Там, неподалёку, оказывается, есть такая лавка, где всякое зверьё продают. Я — туда, мол, крыску хочу купить учёную, чтоб не скучно было дни коротать. Разговорился с хозяином лавки — симпатичный такой толстяк, Шинь Яньдай его зовут — и вот что вызнал: оказывается, не так давно один монах с неприметным лицом купил у него крыску! Да ещё и выбирал, чтоб хвост у неё был подлиннее! Мне, кстати, тоже пришлось крыску купить, Амькой назвал, умная — спасу нет! Теперь у меня в каморке живёт.

Монахи — крыса — пожар — такая вот цепочка выстраивалась в голове Баурджина после доклада Жэня Суженя. Сей деревенский парень, похоже, нащупал-таки кое-что, что нужно было немедленно разрабатывать, и в первую голову — искать монахов. Эту задачу князь и поручил сейчас обоим — судебному следователю Инь Шаньзею и его несколько чудаковатому подчинённому. Пусть берут людей, идут в монастырь, высматривают, вынюхивают, расспрашивают — это всё их дела. Сейчас же... Князь позвонил в колокольчик, вызывая мажордома. К его удивлению, на зов явился секретарь.
— А где Чу Янь? — недоумевающе приподнял брови нойон.
— Некоторое время назад вышел, — доложил секретарь. — Сказал, что по какому-то срочному делу и обещал скоро явиться.
— Хорошо, — Баурджин махнул рукой, но Фань не уходил — мялся, будто хотел что-то сказать.
— Господин...
— Ну? — оторвавшись от бумаг, князь недовольно вскинул брови. — Что тебе, Фань?
— Хочу поделиться наблюдениями.
Наместник пожал плечами:
— Наблюдениями? Ну, поделись, только быстро.
— Я и хочу быстро, — торопливо закивал Фань. — Пока не вернулся господин Чу Янь.
— Что?! — Баурджин вдруг уловил в голосе секретаря некую тревогу и озабоченность. — При чём здесь Чу Янь? А ну-ка, выкладывай!
— Я по поводу недавнего приёма здесь, во дворце, — негромко произнёс юноша. — Кое-что в поведении господина мажордома вызвало у меня некие сомнения, не сомнения даже, а что-то такое... В общем, непонятно что.
Баурджин неожиданно расхохотался, услыхав такие речи от обычно логичного и последовательного секретаря:
— Что-то ты такое загнул, Фань, что без стакана не разберёшь!
— Я и сам пока не разберу, господин наместник, — парень хлопнул ресницами. — Одно только знаю наверняка — Чу Янь никогда не преподавал литературу эпохи Тан в одной из престижнейших школ! Более того, он её совсем не знает! Называет себя профессором-«цзы» — а сам не путает Ли Бо с Ду Фу, Ду Фу — с Ван Вэем, и даже, похоже, не знает, что Ли Бо и Ли Бань — это имена одного и того же поэта!
— Ну и что? — усмехнулся нойон. — Я тоже этого не знал, пока ты не сказал.
— Но вы не называете себя профессором, господин! И не преподаёте в школе шэньши литературу эпохи Тан — а ведь Ли Бо, Ду Фу и Ван Вэй — её ярчайшие представители! Это несомненно — Чу Янь лжёт. Думаю, лжёт в целях поднятия своего престижа.
Фань был сильно взволнован, но на Баурджина его слова, честно сказать, произвели не особенно большое впечатление — ну, подумаешь, старик мажордом самочинно, безо всяких к тому оснований, присвоил себе почётный титул профессора танской литературы! Нехорошо, конечно, но не столь уж криминально, как то же мздоимство или почти неприкрытое воровство из городской казны. Подумаешь — профессор кислых щей — и что с того? В конец концов. Чу Янь не в школе шэньши преподаёт, а занимается несколько иным делом, в котором какие-либо литературные познания, грубо говоря, нужны примерно так же, как пятое колесо в телеге. Ну, захотел господин мажордом назвать себя профессором — вполне безобидное желание, у каждого своим причуды.
— Нет, господин наместник, думаю, это всё не столь безобидно, как вам представляется, — секретарь упрямо сжал тонкие губы. — Чу Янь — солгал! Неважно, чем он при этом руководствовался, но — солгал. В том числе — и вам, своему господину и непосредственному начальнику. Пусть по мелочи, но кто лжёт в малом, солжёт и в большем. Чу Янь нечестен — и это несовместимо с его должностью.
— Во, даёт! — глядя на разошедшегося парня, присвистнул князь. — Ты что же, советуешь мне его уволить?
— Да, господин! — Фань кивнул с полным осознанием собственной правоты. — Нечестные люди не должны служить во дворце, ибо по каждому народ судит обо всех.
— Ну, подожди, подожди, — замахал руками Баурджин. — Дай подумать. Вообще, все кадровые дела не сразу делаются, тут можно таких дров наломать, что потом три года расхлёбывать.
Юноша лишь молча поклонился, прижав руку к сердцу.
Отпустив секретаря, наместник задумчиво покрутил в руке гусиное перо, затем обмакнул её в тушь и быстрыми уверенными движениями набросал на бумажном листке иероглифы — «Чу Янь».
А если допустить, что старик мажордом не просто солгал из желания поднять свой престиж? Если он вообще не тот, за кого себя выдаёт? Если он, скажем, шпион Южной империи? Управитель дворца — неплохая должность для шпиона. Хотя, с другой стороны, что касается наиболее важных дел, так Баурджин никогда не отдавал относительно них никаких письменных распоряжений, да и устные передавал только лично, тому же Инь Шаньзею, например. А что передавал? Что они тут, в кабинете, обсуждали? А всё! Зверски убитых караванщиков обсуждали? Конечно. И фальшивый караван, который курсирует по маршруту Ицзин-Ай — Турфан и обратно вот уже третий месяц безо всякого результата, если не считать обогащения некоторых местных торговцев. Никто на караванщиков — отборных, вооружённых до зубов, воинов — почему-то не нападает, несмотря на все слухи, усердно распространяемые Кижи-Чинаем на постоялом дворе Шань Ю и в иных местах. А если предположить, что Чу Янь как-то связан с разбойниками? С той самой неуловимой и жуткой бандой, на время почему-то затаившейся? А, может, затаились, потому что мажордом предупредил об опасности?
Баурджин раздражённо бросил кисть, вспоминая, что они ещё здесь обсуждали. Ремонтников — несомненно! Так ведь Чу Янь их и нанимал! Монахи... любители имбирного пива — пожар в архиве, что, с подачи Чу Яня, что ли? И Фаня... Фаня, с тех пор, как к нему приставили охрану — тоже никто больше не трогал.
Да, конечно, мажордома можно во всём этом обвинить, если, правда, допустить, что он каким-то образом умудрился подслушивать все беседы в приёмной. А как? Стены во дворце толстые, у дверей всегда стоит стража — не прислонишься ухом. И всё же, если допустить...
— Фань!
Князь нервно дёрнул колокольчик.
— Да, господин наместник.
— Подойди ближе, к столу. Вот так. Теперь почитай стихи.
— Стихи? — секретарь хлопнул ресницами. — Какие вам угодно, господин?
— Да, господи, любые! — выйдя из-за стола, Баурджин подошёл к двери и обернулся уже на пороге. — К примеру, хоть того же Ду Фу.
— Хорошо, господин...

В синем небе кружит
Одинокая хищная птица
А под нею — две чайки
Плывут по реке не спеша.

— Хорошие стихи, Фань! — улыбнулся князь. — Вот так и читай, обычным своим голосом. Громче не надо, тише — тоже. Главное, не останавливайся.
Сказал — и тут же вышел.
— А кто слушать-то будет? — запоздало спросил Фань.
И, не услышав ответа, продолжил, недоумённо пожимая плечами:

Хищник может легко
За добычею вниз устремиться,
Но не знает тревоги
Беспечная чаек душа.

Звонкий голос секретаря затих за прикрытой дверью. Двое стражников в сверкающих панцирях вытянулись при виде наместника. Князь окинул их быстрым подозрительным взглядом — а, может, они?
Ага, как же! Один — монгол Керачу-джэвэ, другой — местный, из сотни Ху Мэньцзаня. Уж никак не могли сговориться.
Баурджин прошёл в закуток мажордома — вот он, даже никак не примыкает ни к приёмной, ни к кабинету... Ничего тут не услышишь, абсолютно ничего! Что же тогда остаётся? Одни пустые догадки.
Князь уселся за небольшой столик, за которым обычно сидел мажордом и внезапно поёжился — холодновато! Хотя отопитель-кан — вот он. Баурджин дотронулся до него рукой — холодный! И когда, наконец, сделают ремонт? Что-то не очень-то спешит с ним Чу Янь. И у него кан холодный, и в приёмной, и в кабинете... И — в приёмной! И — в кабинете!
А ну-ка!
Наклонившись, князь отодвинул металлическую заслонку...

...и законы природы
Близки человеческой доле... —

донёсся до него отчётливый голос Фаня.

Одиноко стою
Среди тысячи дел и забот.

Глава 11 
Весна 1217 г. Ицзин-Ай 
СТРЕЛА 

Лишь бы судьба в этот день позволила нам уйти!..
Надо проникнуть сквозь мрачную, тесную щель.
Руку тебе подам, и ты не страшись в пути...
Вэнь И-До. Из книги «Мёртвая вода» 

Быстрей! Как можно быстрее!
— Коня! — громко закричал князь. — Воинов!
На зов тут же явились оба начальника охраны — Ху Мэньцзань и Керачу-джэвэ.
— Керачу — остаёшься здесь, Ху — за мной. Прихвати человек с десяток.
— Слушаюсь, господин наместник!
Усатый сотник просиял от такого доверия, только что язык не показал сопернику-конкуренту. Хотя, конечно, к примеру, куда-нибудь в пустыню или в степь Баурджин взял бы монголов, но вот здесь, в городе, лучше было использовать местных.
— К монастырю! — прицепив к поясу саблю, нойон птицей взмыл в седло.
— К какому, господин? К Северному или Южному?
— К Северному, — подумав, вспомнил князь.
И кавалькада всадников, выскочив из ворот дворцовой крепости, помчалась к северным воротам.
— Почему — туда? — на скаку прокричал Баурджин.
— На главных улицах сейчас слишком много народу, — пояснил сотник. — Так быстрее будем.
Дробно простучав копытами по мостовой, кони во весь опор понеслись к воротам.
— Дорогу! Дорогу господину наместнику! — вырвавшись вперёд, Ху Мэньцзань замахал над головой плёткой.
Да встречавшийся на пути народ и без того шарахался во все стороны!
— Дорогу! Поберегись!
Миновав ещё одни ворота, отряд обогнул квартал доходных домов и, проскочив аллеей слив и акаций, оказался в виду монастыря, увенчанная золочёной крышей пагода которого величественно рвалась к синему весеннему небу. Как всегда, во дворе монастыря уже было полно народу — паломники, монахи да и просто любопытствующие. Кто-то молился у субургана с хрустальноглазым Буддой, кто-то глазел, как монахи тащили куда-то воду в смешных треугольных вёдрах, а кое-кто азартно скупал у пройдошистого вида служки различного рода реликвии, «сувениры», как их презрительно именовал воспитанный в строго атеистических традициях Баурджин.
Спешившись, князь, прихватив с собой сотника и ещё пару воинов, прыжками поднялся по лестнице, ведущей в покои монастыря, укреплённого, кстати, ничуть не хуже дворца наместника. Остановил. Ухватив за плечи, проходящих мимо монахов:
— Где настоятель?
Баурджин и сам пока не знал, зачем ему понадобился настоятель, просто, пока это бы наиболее удобный путь узнать хоть что-нибудь, кого же ещё-то спрашивать, не зевак же на просторном дворе? Хотя...
— Ху! Спустись вниз и спроси торговца — не видал ли он здесь вальяжного пожилого господина... или смешного лупоглазого парня.
— Слушаюсь, господин!
Придерживая саблю, сотник едва ли не кубарем скатился с лестницы вниз.
— Настоятель! — снова нервно закричал Баурджин. — Где настоятель?
— Его святейшество Даньдзиньбэй-лама с утра отправился посещать школы, — высунувшись из приоткрывшейся двери, пояснил какой-то бритоголовый монах в жёлтой рясе. Впрочем, они все тут были бритоголовые и в жёлтых рясах.
— Чёрт! — не сдержавшись, выругался князь. — А ты кто такой?
Монах поклонился:
— Я — секретарь его святейшества Даньдзиньбэя-ламы, зовут меня...
— К вам в монастырь сегодня — вот, буквально только что — не приходил вальяжный старик, высокий и сутулый. Некий Чу Янь, учёнейший профессор и управитель дворца.
— Нет, — покачал головой монах. — Его святейшество сегодня никого не принимал.
— А монахи? К ним мог кто-то зайти?
— О, да, господин наместник!
Смотри-ка, узнал!
— Но только лишь во двор, посторонним запрещено посещать кельи.
— Во двор! — поблагодарив, Баурджин махнул рукой воинам.
Черт! Какие крутые ступеньки. Князь едва не свалился, зацепившись саблей. Ага — вот он, торговец. Ну до чего же пройдошистая физиономия. А рядом... рядом — сотник Ху Мэньцзань. Что-то спрашивает, молодец...
— Ху!
Сотник дёрнулся, обернулся. Заулыбался, узнав наместника.
— Чу Яня, похоже, никто не видел, господин, — быстро доложил Ху Мэньцзинь. — Но лупоглазого парня заметили. Вот он как раз о нём и рассказывал, — сотник кивнул на торговца реликвиями — серебряными и медными колокольчиками, чётками и небольшими мельницами, напомнившими Баурджину-Дубову кофемолки — почему-то считалось, что при вращении таких мельниц молитвы быстрее достигнут божественных ушей.
— Да-да, тут был один лупоглазый парень, — подтвердил торговец. — Этакая неловкая деревенщина — едва не опрокинул мне весь прилавок.
— Да-да! — просиял князь. — Это точно он. А куда пошёл? Что-нибудь спрашивал?
— Интересовался некоторыми братьями, господин, — пройдошистый монах улыбнулся. — Из тех, что частенько посещают харчевню некоего старика Ань Ганя — там варят отличное имбирное пиво, рекомендую и вам сходить!
— Обязательно сходим, — заверил наместник. — Так что это за монахи?
— Брат Калиму и брат Ли Ясань. Они как раз сейчас носят воду из колодца.
— Отлично! — Баурджин резко развернулся. — А где колодец?
— Во-он там, у самой стены.
Толпа у колодца собралась приличная — воду носили человек двадцать монахов, не считая толпящихся рядом паломников.
— Кажется, там наш знакомый, господин! — приглядевшись, улыбнулся сотник.
Ну да! Князь и сам высмотрел в толпе Инь Шаньзея. А вот, рядом с ним, и незадачливый Жэнь. Остановили какого-то монаха с вёдрами... Что-то расспрашивают.
Баурджин махнул рукой:
— К ним!
Что-то необычное вдруг показалось князю в собравшейся у колодца толпы. Что-то такое... Словно будто бы что-то случилось.
— Скорей!
Нехорошее предчувствие охватило бегущего наместника, и чем ближе он продвигался к колодцу, тем хуже были мысли. Бритоголовые монахи, паломники, зеваки вдруг как-то странно застыли... и резко хлынули по сторонам с дикими воплями.
Что? Что такое?
— Убили! Убили!
— Что случилось? Кого убили?
Расталкивая толпу Баурджин прорвался к колодцу...
Двое монахов с неприметными лицами, раскинув руки, лежали у каменного ограждения колодца. Лицо одного из них было искажено страданиями, второй, похоже, был уже мёртв.
— Кто? Кто? — громко спрашивал раненого Инь Шаньзей.
— Ммм... ммм...
Вместо ответа, из уст монаха вырвалось лишь мычание и последний предсмертный хрип.
— Тут был какой-то человек в сером плаще! — крикнул кто-то из паломников. — Я виде его, видел. Вот, только что был здесь, и уже смотрю — нету! Может, он и есть убийца?
— Убили! Убили! — в ужасе кричали в толпе.
— Вон он, на стене. Вон!
Кто-то, закричав, показал пальцем, и Баурджин, подняв голову, обнаружил бегущего по широкой стене монастыря человека в сером, развевающемся за спиною, плаще.
— За ним! — бросаясь в погоню, крикнул князь. Потом обернулся: — Ты, ты... и вы двое — зайдёте снаружи, чтоб не ушёл.
Распорядившись, Баурджин выхватил из ножен саблю и, размахивая ею, взбежал на пристенок. Осмотрелся. Вот ещё одна лестница, ведущая, похоже, к башням, за ней — другая, к стене. Туда и прыгнул. Взбежал через три ступени — тот, в сером плаще, обернулся и взмахнул рукой.
Дзинь!
Быстрым движением клинка, наместник, не сбавляя темпа, отразил брошенный умелой рукой кинжал. Там, впереди, шагах, быть может, в двадцати, бежал, стараясь скрыться, управитель дворца Чу Янь! Баурджин хорошо разглядел его, и уж никак не ожидал от старика-мажордома подобной прыти. Быстро, быстро бежал Чу Янь, но всё же нойон неумолимо настигал его, вот сутулая спина мажордома маячила уже в десяти шагах, в пяти, в трёх... Вот башня!
Беглец свернул за угол...
И — исчез! Словно бы растворился в воздухе.
Остановившись, Баурджин недоуменно осматривался. Куда мог деться Чу Янь? Спрыгнуть вниз? Нойон подошёл к самому краю стены... Высоковато! Да и видно было бы, ну и, само собой, люди сотника Ху Мэньцзаня внизу тоже не дремлют. Кстати, вон они. Интересно...
Князь быстро простучал эфесом сабли каменную облицовку башни. Ага! Кажется, есть! Ну, точно — звук отличается. Скрытая дверь! Как же вот только её открыть. А как открыл мажордом? Времени-то у него точно не было. Значит, имеется какой-нибудь тайный ключ, точнее сказать — замок, открывашка.
— А ну-ка, пошатайте здесь все камни, особенно — мелкие, — распорядился князь.
Сотник вытянулся:
— А что искать, господин?
— Дверь. Ищите тайную дверь.
Нашли! Отыскали! И очень даже быстро — вот что значит, поставить чёткую задачу сразу нескольким. Минуты через две после начала поисков кто-то из воинов случайно — случайно? — нажал на нужный камень. Звякнула запрятанная внутри пружина и часть стены башни почти бесшумно отошла внутрь. Повеяло затхлостью.
— Там лестница, господин!
— Вижу. Вперёд!
Шаги погони гулко загрохотали по узенькой лестнице, ведущей глубоко вниз. Стало темно, однако нойон не стал никого посылать за факелами, боясь упустить беглеца. Тем не менее вскоре пришлось резко снизить скорость передвижения, а затем и вовсе перейти на шаг и пробираться на ощупь.
Осклизлые камни. Темнота вокруг. И только шатающиеся ступеньки под ногами. Того и гляди сорвёшься вниз. Интересно, высоко ли лететь? Князь остановился, прислушался, ощущая за спиной дыханье воинов Ху Мэньцзаня. Кажется, где-то внизу журчал ручей. Нет, не кажется — точно журчал!
Десять ступеней вниз! Ещё пять... три...
Вот он, ручей, вот она, влага — а холоднющий-то! Бррр. Наклонившись, Баурджин зачерпнул рукой воду, ополоснул раскрасневшееся от бега лицо. И в ту же секунду заметил рядом — впереди — свет. Он на миг только мелькнул узкой такой полоскою — и тотчас же пропал, как видно, кто-то открыл и сразу захлопнул дверь. Кто-то?! Хм.
Наместник бросился вперёд, чувствуя, как азартно бьётся в висках кровь. Чу! Что-то вдруг заскрипело, какая-то тень упала сверху... И тут же послышался сдавленный крик боли! Князь обернулся — решётка! Упавшая сверху металлическая решётка с заострёнными штырями придавила к земле одного из воинов, отрезав всех остальных от нойона.
— Что с ним? — громко спросил Баурджин.
— Ранен. Ничего, мы сейчас его выручим.
— Выручайте.
Князь с осторожностью сделал несколько шагов в темноту, в любую секунду ожидая какой-нибудь пакости. Нет, решётки больше не падали, только под ногами всё чаще пищали крысы. Подземелье? Очень на то похоже. А вот там, впереди... Точно — свет!
Он лился из маленького, забранного частой решёткой, окошка — тусклый отблеск весеннего полдня. Подземный ход — а лестница вывела именно к нему — здесь круто сворачивал влево... И вот там, за поворотом, вдруг послышался какой-то подозрительный шум, сразу настороживший наместника. Показалось — кто-то шевельнулся. Крыса?
Выставил вперёд саблю, Баурджин сделал осторожный шаг... второй... третий... Вот и...
Баммс!!!
Тяжёлый — и, судя по звуку — металлический штырь упал на клинок! Жалобно звякнув, сабля полетела на пол.
Резко отпрянув, Баурджин вжался в стену... пропуская мимо себя остро заточенную железную пику! Похоже, совсем без древка. Именно что — штырь. А держал его в руках здоровенный бритоголовый детина с обнажённым мускулистым торсом, ничуть не похожий на старика мажордома! Ну, похож или не похож — сейчас разбирать некогда. Напал — получи!
Князь не стал ждать, когда бритоголовый ударит вновь, прыгнул, отталкиваясь от стены, ударяя соперника головой в подбородок. Прыжок получился удачным — детина с хрюканьем отлетел назад, однако своего орудия из рук не выпустил и, тут же вскочив на ноги, с рычанием ринулся в атаку.
Бамс! Бамс! Бамс!
Нойон еле успевал пригибаться, пропуская нал своей головой тяжёлое остриё штыря — и тог с шумом высекал искры из старых замшелых камней.
Бамс! Бамс! Бамс!
Баурджин сжал пальцы рук и прижался к стене, имитируя поведение крадущегося тигра. Всё старался делать... Нет! Вовсе не старался — делал так, как учила когда-то Лэй, тогда ещё — девушка-смерть, а потом — законная третья жена князя.
Бамс!
Над самой головой! Ну, это уже наглость!
А, пожалуй, тигру тут и не развернуться. Значит — журавль. Правая рука, словно клюв, пошла кверху, левая, согнутая в локте, прикрыла грудь.
Теперь набрать воздуха...
Бамс!
Резкий выдох!
Понятая вверх — «клювом» — рука резко пошла на удар!
Ввух!!! — разорвался воздух... И горло врага! Детина пошатнулся... Звякнув, упал на пол штырь. Забулькала, вытекая, кровь.
Подняв саблю, Баурджин перепрыгнув через поверженного соперника, завернул за угол и... И остановился перед запертой дверью. Несколько секунд стоял, прислушиваясь, затем осторожно поискал задвижку. Нашёл, потянул на себя!
Дверь поддалась с неожиданной лёгкостью, да так, что едва не придавила князя. И в глаза тут же ударило солнце!
На миг прикрыв веки, Баурджин выбрался наружу и, привыкнув к солнечному свету, осмотрелся вокруг. Вне всяких сомнений, он находился в северной части монастыря — видны были городские ворота, сады и — совсем рядом — квартал доходных домов с харчевней дядюшки Ань Ганя. Довольно людная улица. Смеясь и переговариваясь, прохожие проходили мимо. Один — запыхавшийся — вдруг вынырнул неизвестно откуда, да, споткнувшись об какой-то корень, завалился прямо князю под ноги.
— Осторожнее, молодой человек! — тотчас признав в неуклюжем парне лупоглазого помощника следователя, усмехнулся нойон.
— Господин?! — Жэнь Сужень быстро поднялся, подобрал с земли уроненный арбалет — надо же, доверили! — и, отряхивая пыль, доложил, показывая рукой куда-то в сторону доходных домов. — Там он. К садам побежал! Я сейчас догоню.
И припустил в указанную сторону с довольно неожиданной скоростью!
Князь, впрочем, тоже не собирался изображать из себя спокойно прогуливающегося обывателя — рванул так, что быстро нагнал быстроногого Жэня! Спросил на бегу:
— Где?
— Да вон, — хрипло дыша, отозвался парень. — Плащ сбросил. У меня арбалет! Выстрелить?
Баурджин уже и сам увидал, наконец, беглеца — шагах в пятидесяти, уже у самых садов. А там ведь запросто может затеряться! О! А вот и наши бегут — Инь Шаньзей, Ху, воины...
— Не стреляй, не надо.
Чу Янь на бегу обернулся и, ухмыльнувшись, бросился к кустам. А ведь если в саду его поджидает коляска...
— Стреляй по ногам!
— Сейчас! — Жэнь Сужень остановился, поднял самострел, похвастался: — Я меткий!
Ввух!!! С шумом распрямился стальной арбалетный лук. Вылетела стрела... Беглец остановился, нелепо взмахнул руками и упал в дорожную пыль у самых кустов.
— Эхх, парень! — досадуя на себя — сам же ведь и приказал, хотя хорошо знал — кому, — Баурджин подбежал к упавшему, где почти сразу же оказались и все остальные преследователи.
— Наповал! — с усмешкой констатировал факт сотник. — А, Инь Шаньзей, метко стреляет твой парень!
— Метко? — следователь наклонился к трупу. — А ведь это чужая стрела! — Инь Шаньзей поднял глаза. — Нашу поищите в стволе во-он того дерева!

Глава 12 
Весна—лето 1217 г. Ицзин-Ай 
СТРАННЫЙ НАКОНЕЧНИК 

Не будь со мною так сурова,
Остерегись произнести хоть слово.
Вопросы лишние из головы гоня,
Не спрашивай меня!
Вэнь И-До. Не сетуй на меня
(перевод Л. Черкасского)

В Чу Яня стреляли с повозки, обычной неприметной двуколки, запряжённой парой гнедых. Инь Шаньзею удалось установить это уже гораздо позже, а тогда, непосредственно после убийства, люди наместника перетрясли все близлежащие кусты и деревья. Нашли забытую кем-то шапку да спугнули пару любовных парочек — вот и весь результат. Негусто, что и говорить. Да, ещё стрела — необычная, маленькая... Впрочем — мало ли таких?
Баурджин не отчаивался — он вообще не имел подобной привычки — да и, в конце концов, лёд тронулся! Хотя бы несколько лиходеев найдено, плохо, конечно, что мёртвыми, но и это совсем неплохой результат — кровавых нападений на караваны больше не было. Лжекупцов, кои, по мысли судебного следователя, должны были привлекать внимание разбойников, вернули к прежним своим занятиям в родное ведомство — кого секретным сотрудником, кого — в канцелярию, кого — соглядатаем, в наружку, ну а большинство, естественно — в силовое прикрытие. В связи с этим, кстати, Инь Шаньзей как-то взял с собой к наместнику своего помощника Чжана, довольно-таки убедительно обосновавшего необходимость и полезность возобновления рейсов — караван-то хоть был и подсадной, фальшивый, однако прибыль приносил самую что ни на есть реальную. Основная часть, само собой, оседала в карманах финансировавших предприятие купцов, но и судебному ведомству — точнее, сыскному отделу — процент капал немалый. А деньги там были нужны!
— Вообще-то, деньги всем нужны! — внимательно выслушав Чжана, с усмешкой заметил тогда князь. Но караван воссоздать разрешил.
Что и говорить — грозившее было полным провалом расследование после смерти Чу Яня получило новый импульс. Потянулись ниточки в Северный монастырь, к монахам, коих, к неудовольствию отца-настоятеля, тягали на допрос чуть ли не десятками; Кижи-Чинай, регулярно доносивший обо всех прегрешениях своего хозяина Шань Ю, наконец, вышел на тех, что убил ремонтников — по непроверенным пока сведениям ими оказались трое монахов; а неплохо показавший себя в деле Жэнь Сужень был досрочно представлен к должности второго секретаря, чем очень гордился и о чём сразу же отправил в родную деревню длинное и хвастливое письмо.
Холодный кан, остроумно использовавшийся покойным мажордомом в качестве подслушивающего устройства, наконец-то потеплел — его таки подсоединили к печке. По сути, почти не принимавший особого участия во всех произошедших событиях Фань по-прежнему добросовестно исполнял свои обязанности, работая ещё и за мажордома — пока выбирали достойного кандидата на эту непростую должность.
Кем всё ж таки был на самом деле убитый Чу Янь, и кто его убил? — вот вопросы, больше всего волновавшие Баурджина и Инь Шаньзея. Почему убили мажордома — в принципе, было ясно: старик допустил оплошность, выдав себя и монахов — за что и поплатился. Кому это нужно? Для ответа на это вопрос нужно было устанавливать все связи покойного управителя дворца, чем и занялся Инь Шаньзей со своими людьми, ну и ещё — Фань, в честности, порядочности и работоспособности которого наместник давно уже не сомневался. И была у князя одна идея в отношении своего секретаря, даже нет, не идея, а так, пока ещё смутные намёки — очень уж не хотелось Баурджину оставаться временщиком-наместником. Город он давно считал своим, собирался перевозить сюда семью и... Основать новую династию, чем чёрт не шутит?! Чингисхан далеко не молод, а его наследником, как нойон недавно узнал из письма от умнейшего царедворца Шиги-Кутуку, был таки объявлен Угедей-хан — человек, относившийся к Баурджину с нескрываемой симпатией. Несмотря на всё своё пьянство, Угедей имел острый и недюжинный ум, и не мог не понимать — чем рассчитывать на не вполне верных местных вассалов, типа того же князя Цзянь Сяна, которого поддерживало отнюдь не абсолютное большинство тангутов, куда лучше утвердить на троне Си-Ся своего старого приятеля и друга, которому можно на все сто процентов доверять. И, если бы ещё эти поползновения Баурджина поддержала местная тангутская знать — ничего лучшего и желать бы не надо! Божьего милостию император Баурджин Первый! Нет... Не так! Не «Божьего милостию», а «собственной волей»!
Вот такие вот напрочь оппортунистические мысли, совсем не вяжущиеся с единственно верным учением, посещали в последнее время голову господина наместника. И нельзя сказать, что он желал власти ради самой власти, отнюдь нет! Просто много чего было задумано — провести административную и судебную реформу, изменить — в пользу трудящегося населения — налоговое законодательство, быть может, развивать науки и ремесла, ввести некое подобие пенсионной системы, даже в какой-то мере национализировать внешнюю торговлю и, конечно, всеми средствами бороться с коррупцией — планов имелось громадье! Но, одно дело, заниматься ими в качестве временщика, чьего-то там представителя, и совсем другое — в роли законного и поддерживаемого большинством нации властелина! Вот через Фаня-то Баурджин и хотел наладить контакты со знатью, со всеми богатыми и влиятельными людьми, коим не была безразлична судьба собственной страны. Юный секретарь был выходцем из очень богатой семьи, через него вполне можно было выйти на всех тех, чья поддержка так нужна была Баурджину. Впрочем, не только через Фаня, не следовало забывать и о салоне госпожи Турчинай, в котором тоже собиралось отнюдь не простое общество!
Во, гад! — подивился сам себе Баурджин. — Как рассуждать начал! Прямо — диктатор. Как его — просвещённый тиран!

От таких вот мыслей в один из погожих июньских деньков Баурджина отвлёк Фань, пока исполнявший и обязанности мажордома:
— К вам Сань Канжу, господин наместник. Чиновник из архива.
— Из архива? — князь вскинул глаза. — И что ему надобно? Чего-нибудь о пожаре вспомнил?
— Принёс список сгоревших бумаг, — пояснил Фань. — Говорит, кое-что восстановил сам, по памяти. Ему можно верить — старик очень дотошен и, попросту выражаясь — редкостная зануда!
Кто бы говорил! Баурджин тут же подавил улыбку — не хотелось обижать секретаря — и махнул рукой:
— Что ж, пусть войдёт архивариус.
Сань Канжу — лысый, хитроватого вида, старик — войдя, поклонился в пояс:
— Принёс вам...
— Знаю, восстановленные бумаги, — князь с улыбкой кивнул на стоявший у двери диван. — Вы присаживайтесь, господин Сань Канжу, в ногах правды нет!
Польщённый чиновник ещё раз поклонился и уселся, как велено:
— Хочу сделать кое-какие личные пояснения, господин наместник. Что б легче было перепроверять.
— Перепроверять? — Баурджин вскинул глаза и тут же кивнул. — Ах, ну да, ну да.
По принятым правилам все восстановленные документы тщательно проверялись по разным источникам, если, конечно, была к тому такая возможность. И обязательно заверялись подписью высшего должностного лица, что, по мнению князя, было уже слишком. Ну, в самом деле, не стоило так забюрокрачивать государственную машину, что бы сам наместник занимался всякой недостойной упоминания мелочью. Старик-архивариус как раз и начал её монотонно перечислять, и Баурджин слушал вполуха. Справка о доходах какого-то Ань Сючэя, справка о доходах Унь Ханая, справка о доходах... ещё каких-то чиновников. Ах, ну да, ну да — это же всё по давнему запросу Фаня. Затем пошли ещё одни справки, от названия которых Баурджин прямо таки умилился, так и назывались — «Справка о соответствии доходов расходам»! Ой, до чего же примечательный и нужный был сей документ, говоря словами классика — «архинужный»! И касался не только самого чиновника. К примеру, взять хоть всё того же Ань Сючэй, главного архитектора. Сань Канжу как раз её и комментировал.
Справка о соответствии заявленных доходов расходам Ань Сючэя, чиновника первого ранга, главного архитектора, владеющего недвижимостью... там-то сям-то... на сумму... столько-то связок цяней, при жалованье — столько-то связок. Справка об имуществе всех родственников Ань Сючэя, с указанием их источников дохода, справка об имуществе трёх любовниц Ань Сючэя и двух его взрослых — внебрачных — детей...
Да-а... Серьёзные вещи! Из-за одной из таких справок Чу Янь едва не угробил Фаня! Видать, кто-то из чиновников на него надавил... или попросил... или сам Чу Янь решил оказать некую услугу некоему нужному человеку, в ожидании услуги ответной. Лжеремонтников нанял, самострел установил — на кабана словно. Не слишком ли сложно всё? Что, не мог как-нибудь попроще умертвить не в меру деятельного секретаря? А ведь и не мог! Тут такое положение, что, чем сложней, тем лучше — меньше подозрений.

— Близких друзей у него, кажется, нет, — старик-архивариус задумчиво почесал бородку. — Впрочем, может, я кое-что и упустил — пусть в судебном ведомстве поточнее проверят.
— Проверят, не сомневайтесь, — хохотнул князь. — За то и жалованье получают. Что там у вас ещё, кроме этих справок?
— Сведения о некоем Ване Ли, начальнике станции Цза-Инь на турфанской дороге. Это довольно далеко от Ицзин-Ай, в трёх днях пути. Сей Ван Ли погиб пять лет назад при странных обстоятельствах, скорее всего — его убили его же рабы, он как раз прикупил трёх отчаянных юных негодяев. Рабы потом сбежали, исе, как всегда, списали на разбойников.
— Трёх негодяев... — машинально повторил Баурджин.
Князю показалось, что вроде бы он как будто бы уже где-то что-то такое слышал. И слышал от кого-то из знакомых, какую-то подобную историю, либо часть её, определённо — слышал, да вот не обратил внимания и не очень запомнил — а чего загружать мозг всякой ерундой?
— Ван Ли... — нойон покачал головой. — А кто заказывал эту справку?
— Вы, господин наместник, — улыбнулся старик. — Ну, не лично, а через секретаря.
— Через секретаря? Фань! — Баурджин позвонил в колокольчик.
— Да, господин? — войдя, секретарь — в новом, по-летнему модном, одеянии ярко-красного шёлка — остановился у двери.
— Что ты там заказывал про какие-то ямские станции?
— Про ямские станции? — Фань недоуменно захлопал ресницами. — А позвольте взглянуть на документ?
Наместник кивнул архивариусу:
— Пусть глянет!
— Ммм... — судорожно всмотрелся в бумагу секретарь. — Ван Ли, Ван Ли... Ямская станция... Ван Ли... А! — вспомнив, Фань радостно закивал. — Ну как же — это ведь по вашей просьбе, господин.
— По моей?!
— Ну да, по вашей. Помнится, ещё по осени или зимой вы просили, по возможности, узнать хоть что-нибудь о некоем Лине Ханьцзы — богатейшем торговце и ростовщике!
— Линь Ханьцзы? — Баурджин качнул головой. — Вроде бы что-то такое припоминаю. Но при чём тут какой-то Ван Ли?
— Ван Ли — так стали звать Линя Ханьцзы после того, как он развёлся с молодою женой, сменил имя и навсегда покинул город, — добросовестно пояснил Фань. — Вот я и направил запрос. Ха! Интересно, оказывается, его убили. А незадолго до смерти он купил трёх десятилетних мальчиков... Причём, насколько я помню, Линь Ханьцзы в молодости был изрядным женолюбом, попросту говоря — бабником. Тогда зачем ему мальчики — не могу понять?
— Может, старый стал? — усмехнулся князь. — Заскучал, да мало ли.
— Заскучал? Это на «яме»-то, господин?! — секретарь удивлённо вытаращил глаза. — Не то это местечко, чтобы скучать — постоянно люди. Хотя... зимой, наверное, всё-таки и там скучновато. Вот и купил мальчиков, так, по случаю — ведь не специально же он за ними куда-то ездил?
— Линь Ханьцзы, Линь Ханьцзы... — почти не слушая Фаня, лихорадочно вспоминал Баурджин. — И с чего бы это я про него спрашивал? Подожди-ка! Здесь сказано — он развёлся. А как звали жену?
— Некая Турчинай, личность в городе вполне известная, — подсказал архивариус. — Это ты, господин Фань, в силу своей молодости, можешь того не помнить — а ведь история их развода была громкой, скандальной, можно сказать даже.
— Турчинай! Вдова Турчинай! — наконец, вспомнил князь. — Ну конечно же!
— Так ведь бывает и часто, — старик Сань Канжу явно был рад вспомнить то давнее происшествие. — Молодая девушка из хорошей, но бедной семьи, вышла замуж за немолодого уже богача. Тот уехал с караваном и вдруг как-то неожиданно вернулся...
— Прям как в анекдоте! — засмеялся Баурджин. — Вернулся муж из командировки... Да-да, ничего не меняется в этом мире — всё всегда так и происходит. А и нечего старикам брать себе слишком молодых жён!
Архивариус прямо воссиял лицом:
— Золотые слова, господин наместник! Вот и я говорю — ничего хорошего из подобного брака не выйдет, одно непотребство. В общем, вернулся наш богач домой, а молодая жёнушка — аж сразу с тремя!
— С тремя?! — неприятно удивился нойон.
— С тремя. Вот срам-то! Развели их быстро, по обоюдным искам. Линь Ханьцзы обвинил свою молодую супругу в распутстве и непочтении к мужу, а та его — в оставлении её на срок более трёх месяцев, что, по всем законам, также является весьма веской причиной для развода. Жёнушка отсудила дом, а вот денег — не очень-то много, по крайней мере все тогда судачили, что маловато ей и досталось.
— Так и сам Линь Ханьцзы, сменив имя на Ван Ли, жил вполне скромно, — добавил Фань. — А после его смерти случайно ничего не было найдено?
— Совсем ничего, — Сань Канжу покачал головой. — Так, какие-то крохи. А ведь этот Линь Ханьцзы был жутко богат!
— Значит, куда-то всё спрятал! — азартно промолвил Фань. — А не нашли — потому что плохо искали. Ведь наверняка искали! Та же Турчинай — ну не могла не искать!
Турчинай...
Баурджин вдруг подумал, что уже давненько не навещал салон весёлой и гостеприимной вдовицы. Не навещал... Кстати, что касается денег покойного мужа, так она их точно не нашла — в доме-то, честно сказать, бедновато, непохоже на особую роскошь.
Турчинай...
— Фань! — простившись с архивариусом, позвал князь. — Распорядись, чтоб заложили коляску.

К утопающему в цветах и яблонях особняку Турчинай Баурджин подскочил с размахом и шиком: чёрная лаковая двуколка, чистошёлковый балдахин, голубой, словно высокое летнее небо, обитые мягкой белой кожей сиденья, позолоченные спицы колёс. А кони? Что это были за кони! Запряжённая цугом шестёрка потрясающе красивых вороных! Пожалуй, и сам Будённый не отказался бы от таких коней!
Увидав вальяжно шествующего князя, слуги проворно распахнули ворота и бегом бросились к госпоже с докладом. Турчинай спустилась навстречу гостю с галереи — утончённо-красивая, словно изящная фарфоровая кукла. Длинный бежевый халат с широкими шёлковым поясом был заткан красными и голубыми цветами, в высокой причёске торчали золотые — с рубинами — шпильки. Чей-то подарок? Или осталось на память от бывшего мужа? Точнее сказать — от покойного мужа. Что же она ещё раз не вышла замуж, ведь такая красавица?! Или просто решила наслаждаться свободой?
— О, господин мой! — Турчинай, как всегда, пахла жасмином. — Какая радость заглянула в мой дом! Ну наконец-то!
Порывисто подбежав, князь нежно взял женщину за руку:
— Турчинай... Поверь, я не мог прийти раньше. Просто не мог.
— Знаю, знаю! — вдова погрозила пальцем. — Все государственные дела.
— А как там наш зимний сад? — хитро повёл подбородком князь. — Он, поди, уже — летний?
— О, нет, нет! В сад мы пойдём чуть позже, — Турчинай смеялась так ласково и мило, что как-то совсем не верилось в то, что о ней рассказывали. — Сейчас же попрошу на задний двор — у меня там собралось общество, очень приличные люди. Да ты их всех знаешь!
— Общество на заднем дворе? Ха! Я с удовольствием пообщаюсь со всеми, душа моя!
Задний двор особняка Турчинай больше напоминал благоухающий сад! Нежные мимозы, фиалки, декоративные папоротники, акации и, конечно же, розы. Через весь двор протекал неширокий ручей, в русле которого, однако, был насыпан искусственный островок, напротив которого, на левом берегу, располагалась обширнейшая беседка — на редкость изящная ажурная конструкция под золотисто-зелёной загнутой крышей. В беседке, за большим круглым столом, как раз и собралось общество, прочем, и на островке, на лёгком переносном креслице, с грустной улыбкою восседал задумчивого вида мужчина с чёрной бородкой и длинными нечёсаными патлами непризнанного поэта — этакий команданте Эрнесто. Шагах в десяти позади него, вверх по течению ручья, стояли три прелестные юные девы, богато одетые, весёлые, уж точно не наложницы, не танцовщицы и не служанки — чьи-то жёны, дочери или невесты.
— Готовьтесь, господин, Тань! — при появлении Баурджина хором прокричали девушки, пуская по течению небольшой бумажный кораблик.

С давних пор так бывало —
Ухожу я и в горы, и к рекам,
Среди вольной природы
Знаю радость... — 

быстро пробубнив, «команданте» наклонился, поймав руками кораблик. И тут же докончил фразу:

...лесов и равнин.

— Нечестно! Нечестно! — хором закричали прелестницы. — Не успели, не успели до конца прочитать!
— Да как же не успел, девы? — «Эрнесто» засмеялся неожиданно густым басом. — Мы ж так с вами и договаривались...
— Нет, не так! Не так! Так вот вы какой обманщик, господин Тань!
— Девушки! Господа! — подойдя ближе к беседке, громко воскликнула Турчинай. — Посмотрите-ка, кто к нам пожаловал?!
— Господин наместник! — народ высыпал из беседки и приветствовал нового гостя почтительными поклонами. — Как мы рады вас видеть здесь! Поиграйте с нами в поэтические расклады? Или лучше в мяч?
— Да-да, лучше в мяч! — три грации захлопали в ладоши. Ай, какие зайчики! — В мяч, в мяч, в мяч! Вот и наш поэт, господин Тань, тоже пойдёт играть, хватит уже тут сидеть.
— А, может, господин Бао Чжи, лучше перекинемся в карты? — предложил какой-то жизнерадостный толстяк, один из тех, кого князь частенько видел почти на всех приёмах, да вот только всё время забывал имя.
— В карты? — Баурджин удивлённо вскинул брови. — Вот не знал, что они у вас уже есть!
— Недавно напечатанные в мастерской господина Паня Ли, — хвастливо показывая колоду, рассмеялся толстяк. — Не успели ещё истрепаться.
Князь узнал даму, валетов, короля, остальные фигуры и масти оказались каким-то незнакомыми.
— Ну, вы играйте, а я рядом посижу, посмотрю. Привыкну, может, и сам перекинусь. Признаться, давненько не расписывал пульку.
— Ну вот, — с деланным неудовольствием Турчинай опустила руки. — В кои-то веки зашёл навестить почётный гость — а нате вам, сразу уж его утягивают — в карты. А не пора ли вообще поужинать, потанцевать?
— Потанцевать! Потанцевать! — прыгая, закричали девчонки. — Пора! Давно пора уже.
— Ну уж нет, — громко возмутилась хозяйка дома. — Танцы потом, сначала — ужин.
О, ужин удался на славу, как и всё в этом славном доме! Ужин, вино, танцовщицы, игры — Баурджин и не заметил, как уже наступил вечер. Гости расходились, во дворе зажглись разноцветные фонарики — красные, зелёные, синие — а вот ярко вспыхнули факелы: Турчинай вновь угощала несчастных бедных детей. Всё, как и всегда — омовение, молитва, ужин. И, наконец, зимний сад. Нет, точнее, летний.
Сбросив с себя халат, женщина обняла князя за шею, поцеловала...
— Ты так давно не жаловал меня своим присутствием!
— О, Турчинай... — тихо произнёс гость.
Освобождённые от одежд, они вместе упали на низкое ложе...

Наместник вернулся во дворец лишь утром. Взойдя по широкой лестнице, прошёл анфиладами комнат, рассеянно кивая вытягивающимся в струнку стражам. В приёмной, кроме секретаря, дожидался и Инь Шаньзей. Уже с утра! С чего бы это? Баурджин кивком пригласил следователя в кабинет и вскинул брови:
— Ну? Чувствую, что-то случилось!
— Случилось, господин, — понуро кивнул Инь Шаньзей. — Неизвестные разбойники напали на караван. Не на наш.
— Так-так... — князь опустился в кресло и забарабанил пальцами по столу. — Началось, значит. И что, снова всех убили?
— Всех до одного, господин. Забрали все ценности.
— Наводчика! Когда ты отыщешь наводчика, господин Инь?! — громко воскликнул нойон. — Казалось бы, Чу Янь мёртв, но лиходеи действуют и без него.
Следователь пожал плечами:
— Может, это какая-нибудь другая шайка. Я уже дал команду опросить все окрестные селения и ямы. Там, недалеко, как раз проходит дорога на север. Её сейчас ремонтируют, расширяют, достраивают... Кстати, это довольно далеко от города — в пустыне, неподалёку от хребта Гурбун-сой-хан.
— Гурбун-сой-хан? — удивлённо переспросил Баурджин. — Это ведь по пути в монгольские степи. Знакомая дорожка! Подожди... Там ведь где-то рядом урочище... Как его? Уголдзин... Уголцзон...
— Уголцзин-тологой, господин наместник.
— Ага, вот-вот — у чёрта на куличках! Ну что, что вы мнётесь, Инь? Небось, хотите сказать, что послали туда своего самого лучшего сотрудника — Жэня Сужэня. Он, конечно, парнишка толковый, но уж больно растяпистый.
— Да, — следователь неожиданно улыбнулся. — Именно его я туда и послал, под видом слуги подрядчика для дорожных работ. И вот ещё что... На месте нападения — это как раз близко к урочищу — нашли странные стрелы, точнее — только наконечники. Странный наконечники, никогда таких не видел. Непонятно даже, как они крепятся к древку?
— Наконечники? Что за наконечники? — заинтересовался князь.
— Смотрите сами, господин, — Инь Шаньзей вытащил из поясной сумки какую-то небольшую вещицу и с поклоном протянул собеседнику.
Баурджин присмотрелся... и вздрогнул, узнав в странном наконечнике стрелы обычную свинцовую пулю!

Глава 13 
Лето 1217 г. Пустыня Гоби — урочище Уголцзин-Тологой 
ЧУЖАЯ КОЛЕЯ 

О серая, о злая ночь агоний!
Столкнулись насмерть воины и кони.
Чэнь Мэн-Цзя. Кавалерийский сигнал
(перевод Л. Черкасского)

Обмелевшая река Эдзин-гол осталась далеко позади, яркое бело-жёлтое солнце нещадно палило в выцветшем бежевом небе, не давая скрыться от зноя несчастным путникам. Да и негде было скрыться — по обеим сторонам от дороги расстилались желтовато-серые пески пустыни изредка оживляемые верблюжьей колючкой да зарослями саксаула. Далеко впереди, у самого горизонта, маячили сиреневые вершины хребта Гурбун-сой-хан — именно к нему и вела дорога, надо сказать, кое-где уже отремонтированная — и не кое-как, а на совесть. Даже мост через высохшее русло реки — кирпичный, отделанный жёлтой поливной плиткой — производил впечатление надёжности и даже некоторого изящества. Впрочем, почему — «некоторого»? Красивый был мост, что и сказать! Мост посреди пустыни — Баурджину в этом виделся какой-то сюрреализм. Хотя князь знал, конечно, что бывают здесь по весне и осенью речные разливы и сель с ближних гор.
— Проводник говорит — скоро ямская станция, господин наместник, — заворотив коня, подъехал к нойону следователь Инь Шаньзей.
— Господин Бао, — тут же поправил его князь. — Привыкайте, Инь.
— О, да, да — господин Бао, — судебный чиновник улыбнулся в усы — узенькие, этакой ниточкой, словно у какого-нибудь белогвардейского поручика.
Они ехали уже четвёртый день, под видом дорожно-строительной экспедиции — да, собственно, она и была, экспедиция — возы с мелким песком, известью, строительным камнем — Баурджин с Инь Шаньзеем только лишь к ней примкнули, примкнули почти что инкогнито, лишь начальник обоза господин Дань Ли — сухопарый и вполне обстоятельный господин средних лет — знал, что эти двое — сотрудники судебного ведомства. Но Дань Ли дал подписку о неразглашении, для остальных обозников Баурджин был обычным смотрителем работ, а следователь Инь Шаньзей — дорожным мастером. Хотя кто там остался из «остальных»? Человек десять — погонщики ослов и волов, возницы, рабочие. Большая часть рабочих — десять человек, целая бригада! — тоже оказались новенькими в дорожном деле — отборные воины сотника Ху Мэньцзаня, со своим командиром во главе. Ху Мэньцзаню Баурджин доверял. Да, среди воинов был и Суань Лэ — краснощёкий слуга, с подачи наместника вдруг обнаруживший в себе недюжинный талант к стрельбе из лука, и взятый сотником в отряд дворцовой стражи. Суань несколько стеснялся своего имени — уж больно оно походило на женское — Суань — Сиань — поэтому куда охотнее откликался на прозвище — Лэ Красные Щёки.
В общем, с такими людьми можно было расследовать дело. И это ещё не считая пресловутого Жэня Сужэня, отправившегося к месту происшествия ещё раньше. Может, этот смешной парень там уже чего и нарыл, кто знает?
В полдень — в самое пекло! — устроили привал, растянувшись под тенистыми балдахинами, укреплёнными на повозках. Выпили разбавленного водою вина, разомлели. До урочища Уголцзин-Тологой, где как раз недавно и выстроили ямскую станцию, по прикидкам князя оставалось километров пятнадцать — учитывая медлительность волов, часов пять ходу. Как раз к вечеру.
— Как бы твой Жэнь Сужень нас невольно не выдал, — повернувшись к следователю, негромко промолвил князь. — Он ведь нас там не ждёт?
— Не ждёт, — согласно кивнул Инь Шаньзей. — Вполне может напортачить. Хотя — я постараюсь его предупредить.
— И вообще, хорошо бы здесь установить солнечный телеграф, — Баурджин вдруг улыбнулся. — Между ставкой великого хана и Ицзин-Ай. Знаете, что такое солнечный телеграф. Инь?
— Нет.
— Укрепляются на высокой крыше — ну, или на башне, на скале тоже можно — специальные шесты с зеркалами — от них отражается солнце, и можно заранее условиться о знаках — то ли зеркала будут подвижными, то ли шесты — без разницы.
— А, речь идёт о солнечной связи, господин... Бао, — понятливо кивнул чиновник. — Кажется, я где-то что-то слышал об этом. Или читал. Полезное устройство!
— Вот и я о том. Полезнейшее! Скажем, наиболее важные вещи передавать особым шифром, — подложив под голову руки, вслух мечтал нойон. — Создать особое ведомство световой связи. Тут ведь солнце — почти триста пятьдесят дней в году!
— Ночью можно вместо зеркал фонари использовать, — тут же предложил Инь Шаньзей. — Да вместе с ремонтом дороги все и смонтировать.
— А это мысль! — вскинулся князь. — Сейчас бы знали — что там разведал Жэнь Сужень?
— Ничего, — следователь хохотнул. — Уже сегодняшним вечером мы его об этом спросим.
Сегодняшним вечером...
А после полудня, не успели отъехать и километров пять, как поднялся ветер. Ветер! Словно притаившийся волк, он сначала завыл в барханах, потом, усиливаясь, принялся швырять в лица горячий песок, а затем встал чёрным столбом примерно в километре от дороги — жутким, закручивающимся столбом, втягивающим в себя песок и разбитые остатки каких-то повозок.
Самум! В пустыне поднимался самум, грозивший смертью всему живому — мучительной смертью от удушья, когда забившийся в горло песок не пропускает и глотка воздуха. Начальник каравана что-то закричал, показывая пальцем в небо, все поспешно спешились, привязывая лошадей к повозкам, накрыли головы животных пропитанными водою тряпками, укрылись и сами — кто в повозках — если было место — а большинство — под повозками. Укрылись быстро, наверное, не прошло и пары минут со времени появления чёрного столба смерча. И вовремя!
Ветер вдруг ненадолго утих, но в горячем воздухе пустыни ощутимо висела тревога, словно бы какой-то хищный, не знающий ни капли жалости, зверь приготовился к последней атаке, к смертельному прыжку на беззащитную жертву.
И вот рвануло! У Баурджина — человека в военном отношении опытного, помнившего и бомбёжки и артобстрелы — было полное впечатление, что они вдруг попали под удар реактивных миномётов, ласково прозванных «катюшами». Вой! Жуткий, леденящий душу, вой, грохот — и задрожала земля! И волна жара опалила тех, кто не успел накинуть на лицо хоть что-нибудь. И летящий песок, словно наждаком прошёлся по коже. И наступила тьма.
Словно тысяча волков, выл ветер, срывая и унося с собой то, что можно было сорвать — обрывки балдахинов, укрывающие извёстку кожи, какие-то верёвки, кошмы — закрученное смерчем всё летело, неведомо, куда. Этот жуткий вой, эта жара нестерпимая, тьма — всё давило на нервы. Стало тяжко дышать, и саднило горло. Воздуха! Воздуха! А его-то и не было, словно бы высосанный смерчем, он улетучился куда-то в космос. Воздуха!
Горячим дождём, градом ударил песок, засыпая вокруг всё, что только можно было засыпать. Баурджин чувствовал, как их укрытие под одной из повозок быстро превращается в могилу. Сдавило грудь. Воздуха! Надо проделать дорогу воздуху! Изогнувшись, князь изо всех сил ударил ногой в песчаную стену. Один раз, второй, третий... На помощь пришёл Инь Шаньзей, до того лежащий бездвижно. Зашевелился и сухопарый Дань Ли. Удар! Удар! И все вместе... И липкий горячий пот, и песок везде — в глазах и в ушах, в носу и в горле. И нечем, нечем уже дышать. И тьма... Вечная непроглядная тьма...
Нет! Врёшь, не возьмёшь!
А ну-ка!
Баурджин снова изо всех сил пнул ногами песок. Бесполезно! Князь ткнул локтями соседей — вместе! Вместе надо!
Те поняли... Удар! Удар! Удар!
Неужто вот так суждено погибнуть? Вот здесь, в горячей песчаной могиле? Нет! Шалишь! Никогда! Главное — не сдаваться, действовать.
Удар! Удар! Удар!
И вдруг стало светло! Луч солнца — солнца! — ударил в глаза. И горячий воздух пустыни — о, сладкий, сладкий воздух! — ворвался внутрь. О, этот сладостный воздух — Баурджину он показался сейчас свежим и чистым воздухом зимнего морозного дня.
Выбрались, выкопались, улыбаясь, посмотрели друг на друга и тут же принялись откапывать других. А над головами безмятежно сияло нежно-бирюзовое первозданно-чистое небо! Сколько длился этот песчаный смерч? Час? Два? Двадцать минут? Судя по солнышку — не так уж и много. А показалось — вечность.
Час — а то и все полтора — откапывали повозки. Странно, но песок практически не занёс дорогу — лишь кое-где виднелись широкие желтовато-бурые полосы. Может быть, потому что дорожное покрытие было уложено неким едва заметным — но заметным всё-таки — полукругом. Середина — чуть выше, края, обочина — чуть ниже. А ведь хорошая дорога, чёрт побери! Хоть на «Волге» езди! Князь вдруг вспомнил свою красавицу — тёмно-голубую «двадцать первую» «Волгу», вспомнил умершую жену, ещё ту, из прошлой жизни, вспомнил давно уже взрослых детей, внуков. Как они там? Неплохо, наверное. А у него, у Баурджина-Дубова, уже и здешние дети — взрослые, те, которые постарше. Остальные ещё малы... Привезти бы их сюда поскорей!
— Отличная дорога! — топнув ногой по дорожному полотну, подрядчик Дань Ли восхищённо прищёлкнул языком. — Вижу, смотрительница дорог Сиань До прекрасно знает своё дело! Молодец, девочка — вся в отца.
— А вы знали её отца? — нойон подошёл к подрядчику.
— Да, знал, — кивнул тот. — Славный был человек и хороший мастер. Жалко, что несчастливый. А дочь его — вот славная девушка! И, судя по дороге — тоже мастер не из плохих.
— Что, так хорошо сделано?
— Отлично! Да вы и сами видите.
— Вижу, вижу, — покивал князь.
Похвала дорожника неожиданно пришлась Баурджину по душе, словно бы похвалили его самого, либо какого-нибудь близкого человека. Сиань Цо. А, пожалуй, и в самом деле — близкого. Сиань Цо — пышноволосая красавица с карими блестящими глазами. Бывшая наложница, бывшая танцовщица — а ныне — смотритель дорог. Да уж, наверное, не так-то легко приходится в сей должности этой красивой девчонке. Князь улыбнулся, вспомнив вдруг, как учил Сиань ругаться. Как та потом тренировалась на случайных прохожих — на Жэне Сужэне, на каких-то гопниках... Сиань Цо — милое, смешливое существо. Она почему-то очень не любит Турчинай, эта Сиань. Потому что когда-то была у неё в танцовщицах? Или, может быть, просто ревнует? А что? Очень может быть. Вот Сиань-то тоже надобно предупредить, чтоб не подавала виду, признав в одном из дорожников самого наместника!

Обоз подъехал к урочищу уже ночью, когда в бархатно-чёрном небе вовсю сияли звёзды, а яркий месяц навевал воспоминания о какой-то волшебной сказке. На длинной шесте, у ворот постоялого двора — ямской станции — горел зелёный фонарь: светильник за прозрачной зеленоватой бумагой. Станция была новой — об этом ясно говорила отделанная жёлтой плиткой ограда и иероглифы на воротах — «Уголцзин-Тологой» — так же, как и урочище, именовалась и станция. Такие же — по единому плану — станции строились на всех новых дорогах.
Начальник станции — добродушный толстяк в выцветшем синем халате — принял путников довольно радушно, правда, перед тем как открыли ворота, сотник Ху Мэньцзань, что есть силы барабанил в них кулаками минут десять, а то и все двадцать. Стражники на воротной башне сначала долго не отвечали, потом попросили подойти к воротам старшего, показать специальную бумагу — пропуск — и пайцзу. И то, и другое, естественно, у Дань Ли имелось.
— Места здесь глухие, дикие, — жаловался ямской начальник. — Вот и бережёмся. А вы, стало быть — дорожники?
— Они самые, — князь усмехнулся. — Камни, кирпич везём, известь.
— Ого! Что, в урочище камней нету?
— Не всякий камень для дорожного полотна пойдёт, — со знанием дела отозвался Баурджин. — Далеко не всякий. А что, ремонтники у вас ночуют?
— Нет, у них сейчас свой лагерь. Далеко к хребту продвинулись, на несколько десятков ли, накладно им взад-назад ездить.
— А как же разбойники? Не боятся?
— Кто ж их не боится? — вздохнул толстяк, звали его Ань Цулянь. — Берегутся, стражу по ночам выставляют. Да и кому они нужны-то, дорожники? Что с них брать — кирпичи да камни?
— Так самих в рабство?
Ань Цулянь посмурнел лицом:
— А вот это, господин мой, лиходеи не делают. Никого в плен не берут — убивают всех! Да и нападают в основном на богатые караваны.
— Всех... — князь поджал губы. — И давно они у вас объявились, разбойники?
— Да с весны. Раньше тоже, бывало, нападали на караваны — но не так жестоко, вполне можно было и откупиться, — ямской начальник вдруг улыбнулся. — А что мы тут-то стоим? Прошу в дом, отведаем ужин.
Ямской дом, как это и было предусмотрено, оказался вполне просторным: в нём имелась и общая зала — трапезная, и кухня, и — на втором этаже — отдельные комнаты — опочивальни для солидных путешественников, внизу же, сразу за трапезной — людская, общая спальня для народа попроще. Во дворе, окружённом мощной стеной, располагались хозяйственные постройки, места для лошадей и волов, колодец.
— Вода здесь не очень хорошая, солоноватая, — жаловался Ань Цулянь. — мы всегда к урочищу, на родник, ходим.
— И тоже не боитесь разбойного люда?
— Так ведь они только на богатый караван объявляются, — грустно улыбнулся ямской начальник. — Неведомо как узнают — и оп! Тут как тут!
— А про последнее нападение ничего не слыхали? — продолжал допытываться нойон.
— Нет, — толстяк пожал плечами. — Оно ведь далеко от нас было. Как раз там, где сейчас дорогу ремонтируют. Знаю только, что убили там всех. И какой-то грохот стоял — далеко слышно было. Слов дэвы гвозди в скалу забивали!
Грохот... Баурджин поджал губы. Ясно, какой грохот. Пуля-то — револьверная, от нагана. И наверняка у бандитов ещё и кое-что посерьёзней имеется — карабины, винтовки, быть может — пулемёты даже... Делов наделать могут. Брать! Надо брать банду! А взялись они, скорее всего — из урочища! Туда же странным образом переместился и старый дацан. Из Оргон-Чуулсу — в Уголцзин-Тологой. Жаль, жаль, покуда ничего толком неизвестно. И главное — сколько их? Какое оружие? Эх, узнать бы...
Уже после сытного ужина, в отдельной опочивальне — кстати, довольно-таки уютной — Баурджин продолжал размышления. Начальник станции говорит, что нападения — именно вот такие, жестокие, нападения — начались с весны. Что же раньше не сообщали о странных стрелах? Наверное, не придавали значения — стрелы и стрелы, мало ли кого какие бывают наконечники? Не обращали... Только ушлый следователь Инь Шаньзей обратил. Вот его-то и нужно оставить здесь, именно его и оставить! Ведь информация о караванах идёт в банду именно отсюда — с имперской ямской станции, больше-то просто неоткуда! И как-то быстро она проходит, информация. Кто-то явно действует ночью — остановился караван на ночлег, а утром, или под вечер, где-нибудь в горах или в урочище — глядь, и засада! А как можно быстро передать сообщение отсюда, скажем, к дальним оврагам, непосредственно в урочище — а это километров семь-восемь. Лошадь. Точнее — всадник. Ведь не бегом же бежать. Хотя — почему бы и не бегом? За соответствующее-то вознаграждение... Вполне можно и пробежаться! Полтора часа — туда, полтора — обратно. Вполне можно за ночь успеть, не так уж сейчас темно — луна, звёзды — да и дорогу отремонтировали, уж, всяко, не заплутаешь. Да! Здесь, именно здесь, на постоялом дворе и находится информатор.
Инь Шаньзей с этим выводом полностью согласился. Согласился и внезапно «заболел», да так, что уж пришлось его покуда на ямской станции. А куда ж ещё денешь? В путь с собой не возьмёшь.
— Ну, мы ненадолго, — нарочито громко утешал следователя Баурджин. — Неделя-две — и поедем обратно. Жаль, конечно, что так уж с вами вышло, уважаемый господин Инь, ну да не переживайте — работу вашу справим. А вы, господин Ань Цулянь, уж за ним присмотрите.
В ладонь начальника станции перекочевало несколько монет.
— Есть, есть у меня отвар из целебных трав, — быстро закивал Ань Цулянь. — Каждый день буду поить ими уважаемого господина Иня. Не сомневайтесь, поставим на ноги!
Тепло простившись с судебным чиновником и начальником яма, Баурджин прыгнул в седло и, выехав из ворот, быстро нагнал ушедший уже вперёд обоз, во главе которого верхом на белом жеребце гордо восседал Дань Ли.
— Ну, что, господин Бао, простились со своим приятелем? — поинтересовался он, повернув голову.
Князь коротко кивнул и посмотрел вперёд, где — слева от дороги — виднелся огромный, заросший по склонам колючими кустами и папоротниками, овраг, собственно, и давший имя сему урочищу — Уголцзин-Тологой. Когда подъехали ближе, Баурджин еле-еле подавил в себе желание немедленно спуститься в овраг, посмотреть, имеется ли там дацан... И банда!
Наместник сам же над собой и посмеялся — ну да, увидишь, как же! Ещё дацан-то — может быть, а уж бандиты наверняка не снуют на самом виду. Где-нибудь там и схрон наверняка имеется. И — очень может быть — как раз в это самое время следят за проезжающим обозом чьи-то алчные злые глаза. Не просто следят, а рассматривают в хороший бинокль! Ну, скажем, вот хоть с той горушки. Сколько до неё, километра два? Где-то так, наверное.
Князь присмотрелся — ему вдруг показалось, будто в кустах на вершине горы и в самом деле что-то блеснуло. Линзы бинокля? Нет, именно что показалось. А если... Если вот взять да прочесать весь овраг? Вот прямо сейчас... Впрочем, нет, нельзя — если разбойники там — перестреляют, как зайцев. Дорога — место открытое. Прямой рывок не пройдёт, тут что-то другое надо придумать.
Овраг, кустарники и деревья — в основном кривые сосны и туя — остались далеко позади. Вечерело. Впереди, озарённые оранжевыми лучами закатного солнца, багровели высокие вершины хребта Гурбунсой-хан. Где-то там, в предгорьях, и ремонтировали сейчас дорогу люди Сиань До, юной красавицы с пышными волосами и весёлой улыбкой. Красавицой, прихотью судьбы — и волею наместника — взметнувшейся к немалым карьерным высотам! Смотритель дорог — непростая должность. Сиань Цо... Интересно, какой будет встреча?

А встреча оказалась весьма интересной и даже в чём-то забавной! Надо сказать, что Баурджин вовсе не хотел светиться во главе обоза на глазах той же Сиань Цо или, упаси господи, Жэня. Князю не очень-то улыбалось нарушить своё инкогнито, а такая опасность существовала, если не разъяснить существо дел первым — разъяснить обоим, и Сиань Цо, и Жэню. Впрочем, к Сиань можно было послать Ху Мэньцзаня или. Скажем, почти её тёзку — Суань Лэ — Лэ Красные Щёки. Этих парней девушка знала, как и всю прочую дворцовую челядь — что тоже могло вызвать недоразумения: как так? Откуда они вдруг здесь?
Чтобы ничего подобного не случилось, Баурджин решил несколько оторваться от основного обоза — чуть запоздать или, наоборот, проехать вперёд. Лучше, конечно, запоздать, а когда начнётся сутолока — разгрузка обоза, размещение людей и прочее — вот тогда незаметненько и объявиться, разъяснить ситуацию обоим знакомцам.
Рассудив таким образом, князь повернул голову к начальнику обоза:
— Что-то у меня с седлом, господин Дань Ли. Съезжает набок, того и гляди — слечу.
— Это у вас подпруга перетёрлась, уважаемый Бао, — со знанием дела отозвался начальник. — Больше нечему. У меня в обозе есть один возчик, Лянь — он хороший шорник.
— Шорники среди многих найдутся, — расхохотался наместник. — Сейчас спешусь, попробую сам починить. Ну, а если не выйдет... — Баурджин пожал плечами. — Уж тогда, конечно, придётся кого-нибудь позвать.
— Смотрите, сильно не отставайте, господин Бао, — предупредил Дань Ли. — Помните о жестоких разбойниках!
— Ничего, как-нибудь не отстану! — махнув рукой, князь придержал коня и, бросив взгляд вперёд, присвистнул, увидев поднимающуюся из-за горного кряжа тучу желтовато-серой пыли. — А кажется, мы уже и приехали. Эвон, взгляните-ка!
— Да, — присмотревшись, согласился начальник обоза. — Это пыль от дорожных работ. Полагаю, нам пять-семь ли осталось.
— Ну, тогда меня и не ждите, едьте себе, а я уж, как поправлю подпругу, догоню!
— Как скажете, господин Бао, как скажете.
Баурджин спешился и, отведя коня на обочину, к кустам, подмигнул проезжавшим мимо воинам:
— Останься, Ху. И ты тоже, Красные Щёки.
Сотник Ху Мэньцзань тут же спешился и принялся деловито поправлять седло. Бывший дворцовый слуга Лэ Красные Щёки, спрыгнув с повозки, тоже присоединился к нему. Пропустив обоз вперёд, Баурджин кратко предупредил парней о Сиань Цо, именно её неконтролируемых эмоций им следовало опасаться, что же касается второго секретаря судебного ведомства Жэня, то он не был знаком ни с тем, ни с другим. Только с князем.
— Воспользуемся суматохой, господин, — словно бы читая мысли наместника, предложил сотник. — Отыщем Сиань Цо и с ней переговорим с глазу на глаз.
— Так и поступим, — улыбнулся князь. — На вашей совести — Сиань, ну а на моей — Жэнь.
— Жэнь? — Лэ Красные Щёки вскинул глаза. — А кто это?
— Жэнь — это такой забавный лупоглазый парень, — объяснил Баурджин. — Наш хороший друг и помощник в расследовании.
Договорившись обо всём, путники — вернее, двое из них, князь и Ху Мэньцзань — вскочили в сёдла и неспешно погнали коней вперёд, за обозом. Краснощёкий Лэ зашагал рядом, держась за стремя коня сотника. Далеко впереди, на отроге, был виден медленно тянувшийся обоз. Вот он исчез, видать, опустился вниз, в узенькую долину, над которой и висело пыльное облако. Баурджин со своими спутниками тоже вскоре подъехал туда. Дорога полого спускалась вниз, проходя через заросли густого кустарника, мимо деревьев и, утонув на пол-ли в пыли, загибалась влево, где виднелись маленькие из-за дальности расстояния шатры, возы и палатки. Лагерь.
Князь чертыхнулся: вот именно, лагерь-то оказался дальше, а здесь... Чёрт его знает, кого можно было встретить в этой пылище. Ну, да делать нечего, как говорится — Бог не выдаст, свинья не съест. Баурджин хлестнул коня и первым спустился в долину.
И — проехав совсем чуть-чуть — услыхал вдруг знакомый голос. Звонкий такой, девичий. Сиань Цо!
Обернувшись, наместник махнул рукой парням и, спрыгнув наземь, быстро завёл лошадь в кусты, где и затаился, дожидаясь своих спутников. Все трое прислушались — где-то совсем рядом — за кустами — ругались! Хотя нет, не ругались... но разговор шёл на повышенных тонах, это точно!
Баурджин осторожно развёл руками кусты, выглянул. Прямо за кустами виднелась повертка, размерами куда уже основной дороги, но тоже мощённая кирпичом, а кое-где и камнем. Гладенькая такая дорожка... на первый взгляд. На дорожке, перед каким-то здоровенным бугаём в недешёвом халате и сапогах с пижонскими загнутыми носами, на коленях стояла Сиань Цо и колупалась пальцем в какой-то яме. Было совсем не похоже на то, что девушка в чём-то провинилась и просила прощения, вовсе нет — это бугай выглядел несколько сконфуженно и виновато.
— Это что? — подняв вверх испачканный какой-то беловатой грязью палец, грозно вопросила Сиань.
— Так известь же, госпожа, — нахально ухмыльнулся бугай. — По наставлению положено.
— Ах, по наставлению? — девушка поднялась с колен и упёрла руки в бока. — Вижу, вы ещё со мной не встречались, господин Сянь. — Насколько мне не изменяет память, в «Наставлении по строительству и ремонту дорог» сказано: «небольшие ямы рекомендуется заливать известью и сбором мелких камней».
— Ну, так я и залил известью.
— Известью... А не рыбьим клеем и краской!
— Хо, умная! — здоровяк цинично сплюнул в траву.
— Да, умная! — Сиань Цо взвилась, словно кобра. — А ты как думал, помесь носорога и свиньи? Козёл тряпочный, волчина позорный, псина беззубая! Едрит твою мать, так тебя разэтак через так! Ты что же, харя гнуснорылая, думаешь, морду наел, и можно мне дурку гнать? А плетей не хочешь попробовать, раскудрит твою бабай? Или, может, лучше палок по пяткам? Я тебе, сучье вымя, устрою сладкую жизнь!
Ай, молодец! — радовался в кустах Баурджин. Ай, как она его! Прямо душа радуется — не зря уроки прошли, не зря.
Бугаина, явно никак не ожидавший услышать из нежных девичьих уст подобную тираду, в удивлении выпучил глаза и даже как будто стал ниже ростом.
— Что зенки вылупил, выползень? Хлебало-то подбери, брюхо застудишь! Двадцать палок тебе, мохнорылый гад!
И тут здоровяк бросился на колени:
— Пощадите, госпожа, пожалуйста, прошу вас! Я ведь не со зла всё, я нечаянно.
— За нечаянно бьют отчаянно, хмырь болотный!
— Я всё исправлю, исправлю... Клянусь! — истово канючил бугай.
— Клянётся он...
Было похоже, что Сиань Цо несколько остыла от сей воспитательной беседы, между прочим, пошедшей бугаине явно на пользу.
— Ну, хватит ныть! — девушка, наконец, махнула рукой. — Слушай сюда, господин Сянь, — за этот участок дороги ответишь лично!
— Хорошо, госпожа, хорошо, — здоровяк часто закланялся. — Всё исправлю, клянусь, всё сделаю... На своём горбу все камни перетаскаю!
— И самонадеянность свою засунь куда подальше, — ухмыльнулась Сиань. — Ишь ты, удумал — будто я известь от краски и рыбьего клея не отличу! Ну, что встал? Давай, переделывай!
— А... а плети, госпожа?
— Какие плети? Ах, плети... — девушка хмыкнула и прищурилась. — Успеешь до ночи сделать — думаю, обойдёмся и без плетей.
— О, благодарю, госпожа, благодарю!
— Ты не кланяйся, ты дело делай.
— Уже бегу, уже бегу, госпожа, — бугаина расплылся в довольной улыбке. — Сейчас извёсточки принесу, камешки... Любо дорого посмотреть будет!
— Лучше бы не посмотреть, а проехать!
— Вот именно, госпожа, вот именно...
— Ну, беги, беги. Утром проверю!
Бугай умчался, а Сиань Цо неспешно пошла в сторону главной дороги, время от времени наклоняясь и ковыряя дорожное полотно тонким прутом.
— Сиань! — выбравшись из кустов, негромко позвал Баурджин.
Девушка оглянулась — сначала с испугом, потом — с недоверием, ну, а затем — с радостью.
— Господин наме...
— Тссс! Запомни, душа моя, я здесь не наместник, а дорожный чиновник не шибко большого ранга, сопровождающий только что пришедший обоз.
— Обоз!!! Так он, наконец, пришёл?! А глину, глину привезли? А жёлтый песок, тот, что я специально заказывала?
Услыхав о прибытии обоза, Сиань Цо обрадовалась едва ли не больше, чем при виде наместника, что последнего, надо сказать, даже несколько покоробило.
— Обоз! Обоз! О боги, как же мы его здесь ждали! — не уставала радоваться девушка. Хм... Девушка? Главный смотритель дорог — так верней будет!
— Пришёл наконец... Так бежим, проконтролируем, как разгружают — здесь, мой господин, буквально за всеми нужен глаз да глаз. Хотя, к удивлению, имеются и честные люди. Вот, к примеру, такие, как господин Луньсан, десятник, или юный Жэнь — этот вообще из простых рабочих, правда, неумеха, каких свет не видывал.
— А я тебе ещё рабочих привёл, душа моя, — улыбнулся князь. — Эй, парни, покажитесь уже. Можно!
— Ху! — Сиань Цо потрясённо уставилась на довольно ухмыльнувшегося сотника. — Ой, и ты здесь, краснощёкий! Боги, боги! Что всё это значит?
— Да так, просто захотелось несколько поразвлечься — вот и устроили маскарад.
— Вы всё шутите, господин...
— Не вздумай назвать меня наместником, душа моя, — тихо предупредил Баурджин. — И вообще — мы с тобой едва знакомы, так, виделись пору раз в ведомстве. А этих, — князь кивнул на сотника и краснощёкого, — ты вообще не знаешь. Всё поняла, душа моя?
— Да уж не дура! Ой... Извините, мой господин!
Князь расхохотался.
Итак, Сиань Цо была предупреждена, оставался только Жэнь, внедрённый в общество местных работников под видом слуги одного из подрядчиков. И с ним, как подозревал князь, в случае нечаянной встречи могли быть проблемы.
Выждав, пока смотрительница дорог скроется из виду, Баурджин и его люди ещё немного подождали, после чего, взяв конец под уздцы, неспешно направились к лагерю. А там уже царила суматоха — рабочие разгружали прибывший обоз. Ух, как ловко они перекидывали кирпичи, растянувшись цепью! Раз — раз — раз... И в штабель.
Ловко, ничего не скажешь, тем более, что цепь оказалась уж больно растянутой. Сообразив это, кто-то из небольших начальников — вероятно, десятник — оглянувшись, зычно позвал на помощь.
Баурджин как раз уже миновал штабель, сворачивая к видневшемуся неподалёку шатру, у которого собрались Сиань Цо, Дань Ли и ещё несколько человек, судя по важному виду — начальников, как вдруг мерное движение кирпичей резко оборвалось!
Раз — раз — раз — уй!
Схватившись за живот, незадачливый бедолага-работник свалился прямо под ноги князю и тот осторожно занёс ногу — переступить. Да так и застыл, словно журавль или какая-нибудь болотная цапля. Ну, кто ж это ещё мог быть? Ну, конечно же — Жэнь Сужень! Именно он и валялся сейчас на песке с воем.
— Что, сильно ушибся? — присев, участливо осведомился нойон.
Жэнь вытаращил глаза, хотя, казалось, куда уж их больше таращить:
— Господин наме...
Баурджин быстро зажал ему рот и, посмотрев на только что подбежавших начальников, пояснил:
— Слишком уж громко воет этот парень! Не привлёк бы волков.
— Не привлечёт, — Сиань Цо присела рядом. — Как ты, Жэнь?
— Н-ничего, — парень, наконец, оклемался, не отрывая изумлённого взгляда от князя.
А тот заулыбался, заговорил без перерыва:
— Хорошо бы ему где-нибудь полежать, в тени где-нибудь, и лучше подальше от всего этого шума. Я уверен — отлежится, не так уж и силён ушиб. Поверьте, я знаю, что говорю, ведь мой сосед — лекарь.
Несчастный Жэнь Сужень, конечно, тоже мог бы завернуть подобную тираду, и даже, пожалуй, ещё более нудную, но, увы, не мог пока этого сделать, по вполне понятным причинам — полному изумлению, и, не столько от боли, сколько от увиденного чёрт знает в какой глуши наместника!
Двое рабочих, оторвавшись от разгрузки, по приказу смотрительницы перенесли несчастного в дальнюю повозку, где и положили на кошму. Как отметил подошедший туда же чуть позже наместник, парень понемногу приходил в себя: побледневшие было щёки его раскраснелись, а оттопыренные уши так прямо пылали! Да и глаза уже не выглядели больше такими уж испуганно-выпученными.
Завидев Баурджина, Жэнь даже попытался вскочить, но князь удержал его быстрым повелительным жестом:
— Лежи. Мы с Инем здесь по важному делу. Тому же, что и ты!
— Ого! И господин Инь Шаньзей здесь?!
— Да. Только он остался на станции.
— Чувствую, хорошая каша заваривается, господи наме... Ой!
— Называй меня просто — господин Бао.
— Господин Бао, — послушно повторив, Жэнь тут же скорчил самую уморительную рожу. — Так вот, я про кашу, господин Бао! У нас в деревне как-то раз такую кашу сварили, что...
— Вот что, Жэнь, — прервал разошедшегося парня нойон. — Ну-ка, прямо сейчас, навскидку, назови мне самых подозрительных типов в строительном лагере. Ну, которые тебе по каким-то причинам подозрительными кажутся.
Парень улыбнулся:
— О, такие здесь имеются, уважаемый господин Бао! Можно даже сказать — почти каждый хоть чем-нибудь да подозрителен! Начиная с начальницы — госпожи Сиань.
— Вот как? — изумился князь. — И чем же это она подозрительна?
— А не заводит себе любовника, вот чем! — безапелляционно заявил Жэнь. — Очень, очень подозрительно для молодой и незамужней девушки.
— Так, может, она себя для будущего мужа бережёт? — Баурджин негромко рассмеялся и осмотрелся вокруг — никто их не подслушивал.
— Может, и для мужа, господин Бао, — покивал головой второй секретарь судебного ведомства. — Но вот ещё одно подозрительно — все её почему-то жутко боятся!
— Боятся?!
— Вот именно! А с чего? Вот, в нашей деревне тоже одну девку все — даже самые сильные мужики — боялись, так она была на лицо ужас до чего страшна, и ещё говорили — ведьма.
— Так, что ж, значит, и ваша начальница — ведьма? — наместник уж совсем расхохотался.
Жэнь шмыгнул носом:
— В том-то и дело, что нет! А её боятся. Молодую красивую девчонку! Вот я и думаю — значит, это бояться вовсе не её, а того, кто за нею стоит! Разбойников, которых мы ищем!
Баурджин аж крякнул, закашлялся и тихо, по слогам, произнёс:
— Мо-ло-де-е-ец! Ну, давай дальше, кто там ещё тебе подозрительным кажется.
А подозрительным Жэню казались все! Как он и сказал сразу — все, ну, разве что кроме старого и полуглухого погонщика ослов Мэнячи, да и тот, если хорошенько подумать, имел свои странности, например, занимался специальными упражнениями для поднятия здоровья и духа — каждое утро забирался на ближайшую гору. Зачем, спрашивается? Для здоровья? А не подавал ли он лиходеям тайные знаки?
Теперь Сянь — здоровенный бугай, дорожный мастер. Всё время с кем-то шушукается, кого-то к себе в кибитку водит, разговоры непонятные разговаривает — Жэнь раз умудрился таки подслушать — и ничего, конечно, не разобрал. Какие-то «принятые углубления», «допустимые ямы», «рыбий клей». Дураку ясно — шифр!
А значит, и все, приходившие к Сяню на беседы — тоже автоматически попадали в подозреваемые. Как же иначе?
Ещё очень подозрительным был производитель работ Люй Ечуй — зачем он всё время измеряет высоту солнца над горизонтом особой линейкой? Кто ему эту линейку дал? А, может, это он таким образом размечает наиболее удобные для нападения лиходеев места?
А рабочие? Этих всех скопом можно записывать в подозрительные, достаточно взглянуть на их гнусные рожи — с такими зверскими физиономиями висельников и негодяев, ясное дело, ничего доброго делать не хочется, а если чего и охота, так это поскорее переметнуться к разбойникам.
— Ну ты прям Эркюль Пуаро! — выслушав, усмехнулся князь. — Чувствую — ещё чуть-чуть, и каждого на чистую воду выведешь.
— Конечно, господин наме... господин Бао! Обязательно выведу, а как же? Вот, у нас в деревне как-то похожий случай был — украли у одной бабы сено...
— Это всё хорошо, Шерлок Холмс ты наш, майор Пронин, — Баурджин вдруг с неожиданной задумчивостью посмотрел вдаль. — Но ищешь ты пока только здесь, среди, так сказать, своих. А снаружи поискать не пробовал? Походить по горам? По пустыне, сбегать к урочищу. Вдруг, да какие-нибудь подозрительные следы покажутся?
— Следы? — парень сконфуженно почесал голову. — Не, не видал никаких следов. Да меня не очень-то и отпускают.
— Поня-атно.

До самого вечера, пока совсем не стемнело, Баурджин бродил по ближайшим окрестностям, прикидывая, где бы мог быть разбойничье логово. Даже не разбойничье — бандитское, если принимать во внимание револьверную пулю. Интересно, из какого они времени, эти гнусные лиходеи? Судя по пуле — явно не из девятнадцатого века — начало двадцатого, точнее — первая его половина. Впрочем, могут быть и из второй, револьвер — штука простая, надёжная. А может быть, просто кто-то из местных случайно подобрал такую полезную в хозяйстве вещь. Случайно подобрал, случайно дёрнул спусковой крючок, выстрелил — потом приноровился, дело-то нехитрое. Да, могло быть и так. А могли и прийти оттуда, из будущего, как и сам Баурджин-Дубов когда-то. Толстяк Ань Цулянь, начальник ямской станции, говорил, что нападения начались с весны. С весны... Так они и осенью были — точно такие же жестокие — ну разве что зимой ненадолго прекратились. А пуль не находили — потому что не искали. Значит, надобно издать строгое — и секретное — распоряжение, чтобы о всех подозрительных убийствах, совершенных, скажем, с помощью каких-нибудь необычных средств, немедленно бы докладывали во дворец. Если рассудить здраво, те, кто имеет огнестрельное оружие, могут запросто прийти разбойничать в город, где гораздо больше поживы. Хотя, конечно, грабить проходящие караваны куда безопаснее.
А вот там, за той горушкой, в лесочке, вполне можно устроить засаду — оглядывая окрестности, машинально отметил нойон. В лесочке разместить готовый к нападению отряд, а на горшке выставить наблюдателя. Дорогу оттуда хорошо видно, да что там дорогу — и много дальше. Наверное, виден и ям — постоялый двор «Уголцзин-Тологой». А ну-ка!
Спешившись, Баурджин привязал коня к ближайшему дереву и быстро поднялся на гору. Подошёл к обрыву, прилёг, устроившись на корнях кривой сосны. От открывшегося вида — километров на сорок, не меньше — прямо таки захватило дух. Сиреневые хребты, багрово-красные отроги скал, ярко-зелёная линия лугов, а вон там, слева, река. Прямо — лес и оврага — урочище, чуть дальше — группа небольших строений — ямская станция. Эх, если б бинокль, было бы можно разглядеть даже ходивших по двору людей. Что и говорить — прекрасный вид, просто прекрасный.
Оторвавшись от природных красот, Баурджин внимательно осмотрел вершину. Искал следы пребывания наблюдателя — какую-нибудь подстилку, мелкую, случайно оброненную вещицу, окурок. Да-да, именно окурок — вот если б его найти, всё стало бы куда как яснее. Если «Беломор» — это одно, а, скажем, какое-нибудь «Мальборо» — совсем другое. Или самокрутка — остатки махры и газеты, или папиросы «Зефир», сигареты «Ира» — «то, что осталось от старого мира».
Ничего подобного нойон не нашёл, хотя обыскался. Никаких окурков, никаких случайно оброненных вещиц, ни-че-го! Либо это место просто не использовалось, либо наблюдатель тщательно следил за собой. Прибирался. Аккуратист, ититна мать!
Спустившись, Баурджин побродил по лесочку, где отыскал-таки следы лошадиных копыт — и во множестве. Правда, далеко не свежие, как и навоз — засохшие конские каштаны. С какого времени они тут лежат? С начала весны? Очень может быть.
Был полдень... впрочем, нет, наверное, где-то часа два пополудни, судя по солнцу — оно светило князю в спину, и длинная тень скалы вытянулась почти точнёхонько в сторону ямской станции. Отвязав коня, князь взобрался в седло и неспешно поехал к дорог по узкой, тянувшейся меж высокой травы, тропе. Почти из-под самых копыт вдруг выпорхнула куропатка и, шумно махая крыльями, закружила вокруг, уводя от гнезда огромного врага — всадника.
Срезая путь, Баурджин взял правее, выехав к ореховым зарослям, сразу за которыми начинался симпатичный альпийский лужок — зелёный, с ярко-жёлтыми цветками, тянувшимися широкими густыми полосами. Над головой, в светло-синем небе, жарило солнце, пахло горькой пряной травою и сладким клевером, упрямо вклинивавшимся меж жёлтого густоцветья. Громко и радостно пели птицы — князь различил соловьиную трель и нежные рулады жаворонка. Позади, в орешнике, застучал дятел. Впрочем, нет, не дятел! Стучали копыта!
Выдернув из седельного саадака лук, Баурджин поворотил коня, прикидывая возможный манёвр. Если врагов много — выстрелить первым, без всяких разговоров, затем метнуться к орешнику, запутать следы...
Слава богу, ничего подобного всё ж таки не пришлось делать — раздвигая кусты широкой грудью, на поляну вынеслась белая скаковая лошадь, верхом на которой сидела Сиань Цо! Увидев князя, девушка улыбнулась и стегнула коня плетью.
— Сиань! — Баурджин быстро поехал на встречу. — Ты как здесь?
— Не хочу говорить, что случайно. Специально искала вас, господин. Люди сказали — где.
— Искала меня? Зачем?
— Так... Как здесь красиво! Давайте привяжем коней, пройдёмся.
Нойон растянул губы в улыбке:
— С большим удовольствием.
Бросив лошадей у орешника, Баурджин и Сиань пошли лугом, по колено в траве. Было начало лета и яростное солнце ещё не успело иссушить всё живое, в воздухе ещё пахло весной. Впрочем, здесь, на горных кряжах, всегда было прохладнее, чем в долине.
— Здесь, неподалёку, родник. Пойдём, напьёмся.
— Надо бы напоить коней.
— Напоим, — девушка обернулась, протягивая князю руку. — Чуть позже.
Взявшись за руки, словно дети, они пошли — нет, побежали — к ручью, и Баурджин вдруг почувствовал себя таким счастливым, каким давно уже не ощущал. Дул лёгкий, пахнущий травами, ветерок, от неширокого прозрачного ручья, бегущего средь чёрных камней, веяло прохладой, светило яркое солнышко, и небо над головой было таким высоким и чистым, что невольно хотелось думать только о чём-нибудь хорошем, приятном.
— Жарко!
Скинув халат, Баурджин с удовольствием ополоснулся до пояса холодной водицей.
— Ого! — округлив глаза вдруг засмеялась Сиань. — Монгольский князь — и моется!
— Ага, — фыркая, захохотал нойон. — А раньше от меня пахло потом и падалью!
Нагнувшись, он зачерпнул ладонями воду и брызнул на девушку:
— А ну-ка, помойся и ты!
— Ай!
Сиань вскрикнула, захохотала, а князь, схватив её в охапку, привлёк к себе, поцеловал, развязывая на девушке пояс. Обнажил левое плечо, грудь — большую, волнующе трепещущую — поцеловал прямо в сосок...
Оп! Одежда полетела в траву... Рассыпались по плечам пышные волосы Сиань Цо, и обнажённая девушка, опускаясь на распростёртый в траве халат, с силой привлекла к себе князя.
— Я искала тебя для этого, — под влиянием нахлынувших чувств, Сиань Цо отбросила показную вежливость и перешла на «ты».
— Я понял...
В карих глазах девушки играли лукавые золотистые искры. Томно поднималась грудь. И жёлтые большие цветы качались над слившимися в любовной неге телами... А ещё сильно пахло клевером.
— А, так ты больше не носишь на шее тот перстень с «тигриным глазом»! — довольно прошептала Сиань. — Выкинул?
— Нет, не выкинул, — Баурджин не хотел врать, но всё же соврал. — Потерял.
— И не ищи! — негромко промолвила девушка. — Поверь, Турчинай — очень злой человек. Злой, завистливый и нечестный.
— Злой человек не станет кормить даром несчастных бедных детей.
— Если Турчинай так поступает — значит это зачем-то ей нужно. Поверь мне, она ничего не делает зря!
Нойон улыбнулся и мягко погладил Сиань по плечу:
— Давай не будем о ней, а?
— Давай, — улыбнулась та. — Кстати, ты первый про неё и начал!
— Я?! — изумился князь.
— Ты, ты, — девушка засмеялась и, усевшись на Баурджина, словно в седло, принялась вытворять с ним такое, от чего нойон очень скоро почувствовал поистине неземное блаженство. Ну, ещё бы — ведь Сиань Цо ещё совсем недавно была наложницей и знала толк в любви.
Даже небо стало, как будто, выше, и солнце сверкало в глазах, и прохладный, дующий с гор, ветер обдувал распалённые любовным жаром тела.
— Как мне хорошо с тобой, Сиань! — обнимая девушку, неистово шептал князь. — О, милая Сиань, ты поистине — жрица любви!
— Я знаю, милый... Обними меня крепче... Вот так... так... так...
Когда любовники, напоив коней, вернулись в лагерь, уже начинало смеркаться. Остатки солнца отражались в песках, окрашивая тёмно-синее небо золотистым багрянцем, и кривой жёлтый месяц повис над горными кряжами в окружении сверкающих звёзд.
— Ну наконец-то! — поднимаясь от разожжённого костра, посмотрел на князя подрядчик Дань Ли. — А мы уж хотели вас поискать.
— Делал замеры у дальнего кряжа, — присаживаясь к костру, пояснил Баурджин.
— Мы так и подумали. В следующий раз берите с собой людей для охраны. Хотя...
— Что — «хотя»?
— Все говорят, что разбойники никогда не нападают на дорожников.
Князь усмехнулся:
— Ну да — с них ведь нечего взять.
— А самих? — покачал головой Дань Ли. — Потом продать какому-нибудь работорговому каравану. В том же Турфане очень ценят сильных молодых рабов. Нет, я чувствую. Здесь что-то не так... Кстати, господин Бао, вас не так давно спрашивали.
— Спрашивали? Кто?
— Ваш больной товарищ, оставленный на попечении начальника яма. Похоже, он выздоровел, раз примчался сюда.
— Инь Шаньзей! — нойон обрадованно вскочил на ноги. — Так где же он?
— Кажется, у дальних повозок, где слуги.
Поблагодарив собеседника, Баурджин быстро зашагал на окраину лагеря. В наступившей темноте грозно урчали привязанные к повозкам собаки, однако никаких часовых, похоже, не выставлялось, да и вообще, дорожники вели себя довольно беспечно — жгли костры и никаких разбойников не боялись. По крайней мере, именно такое складывалось впечатление.
Иня Шаньзея нойон отыскал у дальней повозки — отойдя чуть в сторону от костра, он о чём-то разговаривал с Жэнем. Говорили тихо, но время от времени младший помощник следователя громко вскрикивал и широко разводил руками, точно рассказывал какую-нибудь байку.
— О! Нашёл себе нового слушателя! — донеслось от костра.
И тут же раздался взрыв смеха.
— Бедный новенький мастер!
— Интересно, о чём это они там говорят? — замедлив шаг, поинтересовался князь.
— А вы пойдите, послушайте, господин. Может, и вам будет интересно.
Баурджин отошёл. И снова послышался смех. Прямо взрыв хохота, видать, собравшиеся у костра дорожники смеялись над незадачливыми жертвами деревенского красноречия Жэня. Что ж, это совсем неплохо.
— Рад видеть вас, Инь, — подойдя ближе, коротко приветствовал князь. — Какие новости?
— Да есть кое-что, — следователь отозвался довольно скромно, но всё же тренированное ухо наместника уловило в его голосе некое торжество, не особенно, впрочем, и скрываемое.
— Ну, ну? — осмотревшись, подзадорил нойон. — Надеюсь, здесь нас никто не подслушает?
— В повозке никого нет, господин, — шёпотом доложил Жэнь. И тут же похвастал: — Пока меня с вами видят — ни один близко не подойдёт, бояться моих историй.
— Да уж, — Баурджин не удержался и рассмеялся. — Похоже, ты тут всех уже достал своими байками. Ну, хоть какая-то от них польза. Отойди-ка к повозке — проследи, чтоб никто не подошёл с той стороны! — князь повернулся к следователю. — Так я слушаю вас, Инь! Смею верить — вы объявились не зря.
— Не зря, не зря, господин Бао.
Хохотнув, Инь Шаньзей быстро поведал князю итоги своего расследования. А доложить было о чём!
Поначалу, сразу после отъезда обоза, дела у следователя складывались ни шатко, ни валко — начальник яма Ань Цулянь поместил «больного» в отдельную комнату и строго-настрого запретил его беспокоить. Немалых трудов стоило его убедить, что предоставленные отвары подействовали на «болезного» настолько чудесно и исцеляюще, что уже можно было бы и пройтись, выйти на двор, подышать воздухом.
Ань Цулянь, внимательно осмотрев постояльца, всё же махнул рукой — похоже, сей господин и в самом деле стал чувствовать себя намного лучше. Пользуясь относительной свободой, Инь Шаньзей в первый же вечер выделил для себя группу возможных подозреваемых, исходя из возможности их более-менее оправданной отлучки. Таких набралось не так уж и много: пастух Чунь, ежедневно гонявший на выпас ямских лошадей, повар Лянь Ваньчжу, иногда выбиравшийся за пределы постоялого двора за всякими пахучими травами, ну сам начальник яма Ань Цулянь — того здесь вообще никто не контролировал. Всех остальных — четверых слуг и десяток воинов — следователь, по здравому размышлению, отмёл сразу: днём они никуда не отлучались — это было бы заметно, ну а ночью — тем более не могли, поскольку ворота постоялого двора закрывались, а в воротной башне выставлялась усиленная стража. Дело облегчалось тем, что ямская станция «Уголцзин-Тологой» была довольно новой, недавно выстроенной, а потому ещё не успела обрасти неким подобием небольшого городка или посёлка, как это сплошь и рядом случалось — близ остановки караванов селились кузнецы, шорники, тележники, лекари, проводники, погонщики и прочий заинтересованный люд — так возникало селение. С течением времени, конечно, подобная участь грозила и « Уголцзин-Тологою», но пока, к тихой радости следователя, ничего подобного не было ещё и в помине.
Итак, трое. Пастух Чунь, повар Лянь Ваньчжу и начальник станции Ань Цулянь. Кто же из них предатель, разбойничий выкормыш? Легче всего передавать лиходеям сведения было, естественно, самому начальнику. Но ему же — и совсем не выгодно. Тангутское государство, как и его соседи — Цзинь и Сун, являло собой чистейший тип чиновничье-бюрократической власти, где от государственной машины зависело всё. А начальник ямской станции — это очень-очень хорошая должность, и в некотором смысле — даже трамплин к последующей карьере. Рисковать — значило навредить самом себе. Или — так: риск должен быть оправдан! Скажем, значительной платой услуг. Стали бы разбойники платить много — а малой мздой тут явно не обойдёшься? Наверное, стали бы. Если бы не нашли более простой и дешёвый путь — завербовать кого-нибудь помельче.
Таким образом, не скидывая со счетов Ань Цуляня, судебный чиновник обратил самое пристальное внимание на двух остальных подозреваемых, и, в первую очередь, на пастуха. Чунь оказался человеком нелюдимым, нелюбезным и неприветливым. Был замкнут, никогда — насколько смог заметить следователь — не улыбался, да и внешность имел соответствующую: этакий угрюмый брыластый тип лет сорока пяти, коренастый, с морщинистым смуглым лицом и узкими, едва заметными, глазками. Как удалось быстро установить, пастух угонял ямских лошадей с утра, и возвращался к вечеру — оставаться на пастбище на ночь строго запрещали ямские правила. Пастбище находилось к югу от станции, на небольшом плоскогорье, окружённом ореховыми кустами и редколесьем. Отлучиться куда-либо, а потом вовремя вернуться оказалось практически невозможным — поговорив со слугами, Инь Шаньзей специально высчитал нужное для этого время. Учитывая путь от пастбища до яма — не получалось никак. К тому же следователю как-то удалось подсмотреть возвращение табуна. Господи! Как изменялся пастух, оставаясь один на один с лошадьми! Каждого коня называл по имени, ласково, весело — даже шутил с лошадьми. И глаза его при этом светились таким счастьем и обожанием, что даже и незаинтересованный человек пришёл бы к выводу — вот человек на своём месте! Похоже, пастух Чунь был полностью доволен своим положением, что подтвердил и Ань Цулянь, хмыкнув:
— Доволен? Да Чунь просто счастлив! Он же из очень бедного рода — а тут и лошади, крыша над головой, и пища, ну и жалованье в конце концов, пусть даже не очень большое.
Инь Шаньзей лишь подавил вздох: похоже, служить разбойникам у пастуха было ещё меньше оснований, чем у начальника яма.
Третий подозреваемый — повар Лянь Ваньчжи, огромный добродушный толстяк — одним своим видом вызывал невольное уважение. Физически сильный, он всегда улыбался, и круглое, несколько расплывшееся от жира, лицо его прямо-таки излучало радушие и веселье, причём, похоже, вполне искреннее. Это, конечно, был не показатель, но, с другой стороны, как удалось установить, отлучки повара не носили какого-то длительного характера. Час, другой — далеко ли уйдёшь за это время? Хотя, с другой стороны, Лянь Ваньчжи вполне бы мог встречаться с кем-нибудь или, скажем, оставлять в условленном тайнике записки, тем более что ходил он всегда в одно и то же место — на берег реки Эцзин-гол. Там в изобилии росли и шафран, и шалфей, и щавель и ещё много чего другого.
Установив место, Инь Шаньзей не поленился прогуляться туда сам, естественно, в отсутствии повара. Хорошее оказалось место, душевное — излучина реки, играющая не перекатах рыба, простор. И хорошо виден постоялый двор, и стражники на башне, а уж ему-то вся излучина — как на ладони. Никто незаметно не подберётся.
Сделав для себя подобные выводы, следователь решил дожидаться каравана. Всё равно какого — лишь бы пришёл. Инь Шаньзей рассуждал так, что, при появлении купцов, разбойничий соглядатай обязательно должен сообщить об этом своим хозяевам, и сообщить более-менее подробно — какой товар, сколько людей, имеется ли специально нанятая охрана? А значит, кто-то из этих трёх — Ань Цулянь, повар Лянь Ваньчжи или пастух Чунь — должны вести себя не так, как обычно, и хоть чем-нибудь да себя выдать. Осталось лишь за ними внимательно последить.
После прихода каравана следователь не спал всю ночь — ни пастух, ни повар, ни начальник станции никуда не отлучались. Боле того, они остались на постоялом дворе и днём! Что, в общем-то, и было оправданно — повар готовил для постояльцев пищу, пастух — за определённую плату менял лошадей, ну а Ань Цулянь, так сказать, осуществлял общее руководство.
И никак они не могли ничего никому сообщить — всё время были у всех на глазах, никуда не отлучаясь!
Инь Шаньзей даже вздохнул и, усевшись за длинный, установленный во дворе под навесом стол, и лениво принюхивался к аппетитным запахам, доносящимся из расположенной поблизости летней кухни, в которой, у сложенной из чёрных камней печи, деятельно хлопотал добродушный толстяк-повар.
Так же на виду был и пастух Чунь — во-он он, в конюшне, задавал лошадям корм. Ну и Ань Цулянь тоже намозолил глаза — так целый день по двору и шастал. Неужели, нет здесь никакого соглядатая? Нет, не может быть, не может. Слишком уж точную информацию, судя по всему, получали разбойники.
Но все — начальство и обслуга яма — находились здесь, во дворе! И стражники — на своих местах: кто на башне, кто у ворот, а свободные от вахты азартно резались в кости под тенистым навесом у караулки.
Кстати, а куда направляется караван? Где караван-баши? Ага, кажется, во-он тот хорезмиец с крашенной охрой бородой и в белой большой чалме. В Турфан, и дальше — в Хорезм? Да, дорога не близкая, и весьма опасная. Ах, имеются воины? Да вижу. Полсотни человек охраны! Да что же вы такое везёте? Наложниц для хорезмшаха? Ну, ничего себе, охрана!
Тогда уж тем более соглядатай должен сообщить! Такой-то караван, столько то лошадей, повозок, верблюдов, воинов. Основной товар — рабыни.
Вот, примерно так. Главное сообщить, а уж нападать или нет — то пускай атаман разбойничьей шайки решает.
Бамс! Цзинь-нь-нь-нь!
Что такое?
Следователь резко обернулся на звук, увидев, как оконфузившийся слуга быстро склонился у небольшого столика летней кухни. Уронил какой-то горшок, косорукий! С квашней или тестом. Хорошо хоть — не на землю, а в большой медный таз. Об него, похоже, неловкий слуга и споткнулся — а нечего тут под ногами всякие тазы расставлять! Именно так, враз потеряв всякое добродушие, и заявил повар! А потом ещё и высказался по поводу личных качеств слуги.
Тот — молодой скуластый парень — что-то испуганно пролепетал в ответ, и, быстренько прибрав квашню в поданный поваром горшок, прихватив таз, побежал к колодцу — видимо, мыть.
Произошедшее несколько развлекло следователя, и он даже почувствовал голод. Зашёл на кухню, к повару — получил плов, такой вкуснющий, что аж свело скулы.
Усевшись за длинный стол, Инь Шаньзей принялся за трапезу, время от времени отрываясь и отгоняя невесть откуда взявшихся ос. А незадачливый слуга с тазом по приставной лестнице поднялся на плоскую крышу сарая и принялся сноровисто чистить таз большими кусками пемзы.
— Вообще, он старательный парень, этот Гоминь, — кивнув на слугу, Ань Цуляй присел на скамью напротив следователя. — Никогда не сидит без дела — всё что-то носит, мастерит, чистит.
Чистит...
Яркий луч солнца, отразившись от сверкающего таза, ударил Иню Шаньзею в глаз.
— И вот тут-то я всё и понял! — заканчивая рассказ, следователь улыбнулся князю. — Сверкающий таз! Помните, мы как-то с вами говорили о передаче сведений путём световых фигур? Вы ещё как-то это всё заковыристо обозвали... я даже не вспомню сейчас — как.
— Световой телеграф, — Баурджин закусил губу. — Так вы полагаете, Инь, — соглядатай — слуга? И передаёт сведения тазом? Хм... Не слишком ли сложно?
— Думаю, что нет, господин Бао. Всё же этот хитроумный способ оправдывает себя. Разбойники не напали на караван. Почему? Потому что там — слишком уж много воинов. Велика охрана!
— И всё же как-то не очень верится. Хотя...
Князь вдруг вспомнил то место на скале. И тихонько позвал:
— Жэнь!
— Да, господин?
Рванувшись на зов, парень споткнулся и последнюю часть пути проделал на брюхе. Впрочем, тут же вскочил, преданно сверкая глазами.
— Знаешь одно местечко неподалёку? Там такая гора, лесок, орешник... да, и ещё — ручей.
— Знаю, господин.
— Будешь каждый день, ближе к вечеру ходить на ручей за водой.
— Но, господин, здесь есть родник и куда как ближе!
— А ты всем скажешь, что там вода вкуснее! Мол, очень она тебе понравилась. На самом деле будешь следить.
— За кем, господин? — голос Жэня задрожал от радости. — Клянусь, я вас не подведу. Как говорят в нашей деревне...
— Каждый раз будешь подниматься на скалу — там она одна такая высокая — посмотришь за краской из рыбьего клея на корнях кривой сосны, что растёт на вершине скалы.
— За краской? — Инь Шаньзей пока тоже мало что понимал.
— Да, за краской, — терпеливо пояснил Баурджин. — Она на рыбьем клею — сохнет долго. И на птичий помёт похоже. Вот как только смажется на корнях — немедленно доложишь нам.
— Да, но...
— А краску мы с вами завтра поутру нанесём, господин Инь. Посмотрим, как и где это получше сделать.
Все действия князя основывались сейчас на строгом расчёте, в первую очередь — на высоте и месторасположении солнца в определённый момент времени. По всем прикидкам выходило, что наиболее удобное время для передачи и приёма световых сигналов — примерно два часа пополудни — когда солнце окажется у наблюдателя за спиною.
— Думаете, он именно с той скалы смотрит? — Инь Шаньзей скептически почесал затылок.
Наместник хохотнул:
— А там больше неоткуда. Нет, скала — самое удобное место. И видно хорошо, и незаметно подойти можно — там лесок, орешник, оврэш.
Жэнь Сужэнь доложил о стёртой краске уже на следующий лень. А ещё через день в орешнике появились какие-то люди. Отправленный к ручью Ху Мэньцзань заметил, как они поили коней. Как выглядели? Обыкновенно выглядели, как все разбойники — обычные затрапезные одеяния, кольчуги, короткие копья, сабли, конечно же — луки со стрелами. Ничего такого.
— А таких железных, на деревянных ложах, трубок ты у них не видал? — интересовался князь.
— Нет, ничего подобного не было.
Может быть, просто плохо смотрел? Или у лиходеев одни револьверы? А может быть — и гранаты имеются?
На всякий случай Баурджин тайно провёл со своими воинами небольшой ликбез, популярно объяснив, чего, возможно, следует ждать от здешних разбойников. Дело значительно облегчалось тем, что всякого рода взрывчатые смеси в тангутском государстве ведали — и от южных соседей, и сами любили по праздникам взрывать хлопушки-петарды. Объяснить, что такое граната, не составило особого труда, как и рассказать о «взрывчатых стрелах» — пулях. Ма-а-аленьких таких, незаметных, но ужасных по своему действию.
— Панцирь из воловьей кожи запросто навылет пробьют! — комментировал Баурджин. — Тем более — кольчугу.
Воины смеялись: кольчугу, мол, и стрелы пробить могут — смотря как и из какого лука стрелять, уж не говоря об арбалете. В общем, после проведённой беседы, князь решил, что воины вполне подготовлены к огнестрельному бою. Главную ставку сделали на лучников — их и расположили в замаскированных ветками секретах, устроенных в горных расщелинах близ дороги. Ещё нескольких особо одарённых стрелков — включая и бывшего дворцового прислужника Лэ Красные Щёки — Баурджин разместил на возвышенностях по флангам от предполагаемого поля битвы — а оно вычислялось довольно легко: вот дорога, вот скалы, вот орешник, ручей — прямой путь к проходящему каравану — меж теми горушками... или — меж этими. И там, и сям князь посадил лучников и арбалетчиков, с усмешкой вспоминая, как когда-то в далёком детстве смотрели с приятелями приключенческие фильмы про средневековье или ещё более древние века. На экране, сметая на своём пути всё, лавой летела конница, сходились, ломая длинные копья, фаланги, надменно чеканя шаг, шли на варваров римские легионы, и когда «наши» — то есть «правильные» герои (греки против персов или русичи против татар и тому подобное) — терпели явное поражение (не в фильме в целом, а, как правило, в каком-нибудь эпизоде), кто-то из ребят обязательно шептал: «сюда бы пару пулемётиков». Позже Баурджин-Дубов, конечно, избавился от столь детского взгляда на ведение войн — сами по себе «пулемётики» мало что решали. Даже вот сейчас, здесь. Одно дело, когда грохот и шквал пуль обрушатся на совсем неподготовленных к этому людей, и совсем другое — когда этому нападению будут противостоять специально подготовленные воины, заранее предупреждённые о применении противной стороною не совсем обычного вида оружия. И тогда исход битвы непредсказуем, вернее — очень даже предсказуем: не зря же Баурджин устроил засаду именно в этом, заранее просчитанном, месте. В конце концов, хороший лучник куда опаснее неумехи с винтовкой, не говоря уже о нагане! Так что, милости просим, дорогие гости.

— Караван, господин наместник!
Мысли князя прервал сотник Ху Мэньцзань.
Баурджин кивнул:
— Передай всем, чтоб были готовы.
И крепче сжал в руках лук, приготовляясь наложить на тетиву стрелу. Бросаться против револьверов с саблями нойон не считал умной затеей, а поэтому все воины должны были действовать из засады. По крайней мере на первых порах.
Да, вот он караван — тянется змеёй по дороге... «сейчас бы пару штурмовиков Ил-2». Ха-ха! Сколько ещё до его подхода в удобное для нападения место? Минут пятнадцать-двадцать.
Баурджин оглянулся, посмотрев из замаскированного травою и ветками укрытия вверх на росшие за орешником и ручьём кусты. Вот над ними махнулась сухая ветка — чёрная, чётко выделяющаяся на фоне зелени. Жэнь Сужэнь подавал сигнал — идут. Те, кто прятался в орешнике! Идут, идут, гады.
Князя охватило волнение, не совсем обычное — так ведь и бой предстоял не совсем обычный — практически на полное уничтожение, ведь именно такой была тактика лиходеев.
Жэнь махнул веткой два раза. Баурджин до боли глазах всмотрелся в широкую расщелину между двумя горушками. Кусты, пожухлая от солнца трава, папоротники. Красиво, в общем.
Оглянулся — караван уже подошёл совсем близко, почти к самой расщелине. Вот осталось всего метров десять... да уже можно напасть!
— Кху-у-у-у-у! — воем пролетел клич.
Вынырнули из расщелины всадники на быстрых конях. Едва только вынырнули... Даже выстрела сделать не успели!
Как громко загудел рог сотника Ху Мэньцзаня.
И в опешивших от неожиданности разбойников тучей полетели стрелы. Спереди, из засады, и с боку, с флангов. Хрипя, падали наземь люди и копи. Вот схватился за грудь лиходей в щегольском красном халате и сверкающем шлеме — это был с горушки Лэ Красные Щёки, по прямому указанию князя выцеливая командиров и лиц со странным вооружением.
— Окружить? — опустив рог, Ху Мэньцзань повернулся к князю.
— Нет, — дёрнул головой тот. — Что-то я не слышу грома, а значит — не жалейте стрел.
А их и так никто не собирался жалеть! Сообразив, что с внезапным нападением ничего не выйдет, разбойники трусливо бросились назад, к ручью — там их тоже встретили стрелы. И ни одного выстрела в ответ! Ни нагана, ни винтовки, ни — слава богу — пулемёта. Что ж они? Выжидают удобный момент? Да чего уже тут выжидать, когда отступление шайки на глазах превращалось в полнейший разгром и поспешное паническое бегство. Бежали те, кто успел.
А несколько человек — видать, с перепугу — рванули прямо на Баурджина и сотника.
Не-ет! Не с перепугу — именно здесь они и могли уйти: через дорогу в урочище и дальше — пустыню. Укрыться в песках, зализать раны. Попробуй там кого-нибудь найди — набегаешься среди барханов и саксаула.
Выпустив пару стрел — одну удачно, другую — не очень, князь выхватил саблю и, отбросив ненужную маскировку, выскочил из укрытия, с маху ударив клинком подбежавшего врага. Тот, правда, успел среагировать — не кисейная барышня всё же — тоже замахал саблюкой. Да ловко так! Вжик! Вжик! И второй ещё подбежал, пошёл на князя. И третий.
Скосив глаза, Баурджин увидел, как сотник схватился с двумя.
Черт! Ловко нанёс удар этот проклятый лиходей! И нужно ещё иметь в виду остальных двух — а они, ухмыляясь, заходили с разных сторон.
Нападать!
Взмахнув саблей, князь рванулся влево, неожиданным ударом поразив, вовсе не ждущего сейчас подобного финта, вражину в руку.
Если противников много — только нападать.
И сразу же — отпрыгнуть назад. Два прыжка — вправо!
Спровоцировать врагов на действия! Пусть тот, правый, думает, что Баурджин хочет напасть на него.
А застыть на полпути! И — треснуть саблей того, кто в центре — он, похоже, тут основной.
Улар! Удар! Удар!
Словно молния сверкнула. Теперь снова прыжок. И ещё. Не стоять на месте, смотреть словно бы сквозь врага, улавливая малейшее его движение. Крутиться, словно мельница.
Удар!
Тяжёлая сабля нойона скользнула по кольчуге врага. Отпрянула — отбивая удар справа — и тут же, получив ускорение от вражеского клинка, ткнулась остриём во вражий бок, напрочь разрывая кольчугу!
Вражина зашатался, выронил саблю...
Что там с ним сталось, князь больше не смотрел — бросился на того, что справа... Ага! Тот не стал дожидаться, повернулся, да изо всех сил рванул к дороге. А левый... А левый уже валялся в траве со стрелою в груди!
И, улыбаясь, подходил к Баурджину Лэ Красные Щёки.
— Ты чего здесь? — увидев, как справившийся с врагами сотник несколькими прыжками догнал рвущегося к дороге беглеца, князь повернулся к лучнику.
— Так там — всё, — победно надув щёки, улыбнулся тот. — Всех разогнали.
— Пленные есть?
— Вы же сами сказали — стрелять всех.
— Н-да-а, — убрав саблю в ножны, Баурджин озадаченно почесал голову. — Промашечка вышла.
И тут же закричал сотнику:
— Ху! Ху! Оставь его в живых, Ху!
Сотник, кажется, не расслышал... Ан, нет — вот ловко выбил у развернувшегося лиходея оружие. И ка-ак даст с разворота в морду! Ай, молодец! Бедолага лиходей полетел в придорожную траву, раскинув руки, словно какой-нибудь сбитый аэроплан.
А по дороге уже бежали вооружённые люди — караванщики. Да-а, несколько запоздали, братцы.

Вечером, у костра, Баурджин допрашивал взятого сотником пленника — по отзывам остальных попавших в плен лиходеев, тот как раз был из руководства банды. Помощник атамана или что-то в этом роде. Сам главарь шайки — тот самый щёголь в красном халате — был убит Лэ Красные Щёки ещё в самом начале битвы, после победоносного окончания которой Баурджин велел всех обыскать — и пленных, и убитых — на предмет всяких странных предметов. Ничего такого найдено не было! Ни-че-го!
Что же, это просто обычная шайка, каких на караванных тропах хоть пруд пруди? А со слов пленника так и выходило. Обычный разбойничий круг.
— И что, у главаря не было никакого необычного оружия? — прямую спросил нойон.
— Нет, господин!
— И ты никогда не слышал оружейного боя — грохота, дыма и невидимой смерти?
Услыхав про грохот и невидимую смерть, разбойник побледнел. Ага! Значит, знает что-то, зараза! Знает, но молчит!
— Я велю медленно зажарить тебя на костре! — наклонившись к пленному, жёстко произнёс Баурджин.
— Но я же всё сказал, всё-о-о-о!!!
— А гром? А невидимая смерть?
— Я слышал про такую, — разбойник опустил голову. — Несколько наших как-то по весне нарвались на неведомых людей. Мы подумали: эта чужая шайка — а все караванные пути строго поделены — промышляет на наших местах. Решили проучить, выследили. Напа-ли... И вот тогда услышали гром. И невидимая смерть вылетала из маленьких коротких трубок!
Князь схватил пленника за плечи, затряс:
— Где это было? Где?
— Недалеко от большого оврага. Здесь, рядом, в урочище Уголцзин-Тологой.
Туда же, в овраг, с утра отправился целый отряд во главе с наместником. И никто ничего не нашёл! Н пули, ни гильзы... Даже старого дацана — и того не было, не появился что-то. Тишь, да гладь, да божья благодать.
— Искать! — спешившись, приказал князь.
— Что искать, господин?
— Что-нибудь этакое. Незнакомое, чужое!
Искали долго, почти до самого вечера, Баурджин неистовствовал, не позволяя своим людям даже минутки отдыха — слишком уж был раздосадован тем, что якобы неуловимая жестокая банда оказалась обыкновенной местной шайкой. Кстати, пленник ответил-таки на вопрос относительно жестокости — оказывается, им за эту жестокость регулярно платили. Платили откуда-то из города, какой-то очень влиятельный человек — и Баурджин догадывался, кто. Чу Янь, больше некому! Тем более, разбойник посетовал, что давно уже не платили. И ещё одно рассказал: оказывается, по просьбе всё того же заказчика они должны были оставлять около трупов несчастных караванщиков вещи, явно указывающие на сунцев — стрелы с клеймом, якобы случайно выпавшие в схватке монеты Южной империи и тому подобное. Интересное было заявление, над ним, безусловно, стоило хорошенько подумать. Но не сейчас! Сейчас — искать, искать, искать!
— Ну? — несильно пнув носком сапога подвернувшийся под ногу камень, Баурджин оглядел воинов. — Что скажете?
— Ничего, господин наместник.
— Плохо, что ничего. Плохо! — услыхав слева какой-то шум, князь повернул голову. — Что там такое? Никак, нашли что-нибудь?
— Нет, господин, — улыбнулся Инь Шаньзей. — Это Жэня из болота вытаскивают.
— Из болота? — изумился нойон. — Где он тут болото нашёл?
— Нашёл, господин. Вы ж его знаете. О, слышите, как орёт? Наверное, крепко засосала парня трясина.
— А, пойдём, посмотрим, — махнул рукой Баурджин. — Хоть посмеяться.
Жэнь Сужэнь застрял в небольшом болотце по пояс. Кругом росли высокие камыши, лежали замшелые валуны, а в обход шла узкая тропка. Увидев князя, жертва трясины скорчила жалобную рожу.
— И как ты туда попал? — подойдя ближе, Баурджин усмехнулся. — Вон же — тропа! Спокойно обойти можно было.
— Я нечаянно, — хватаясь за протянутую верёвку, шмыгнул носом парень.
Ну тут уж нойон расхохотался:
— За нечаянно бьют отчаянно — слыхал такую присловицу?
— Слыхал. Госпожа Сиань её частенько произносит.
— Так я не пойму, чего тебя понесло-то в эту болотину? — князь присел на камень. — Увидел что?
— Да увидел... Сейчас вытащат — покажу.
— И-и-и-и раз! — пряча усмешку, скомандовал воинам Ху Мэньцзань.
Воины попались дюжие — да и вообще, во дворцовой страже слабаков не держали. Ещё и краснощёкий Лэ силушку приложил.
— И-и-и — два!
На счёт «три» Жэнь Сужэнь вылетел из трясины, словно пробка из бутылки с шампанским. Вылетел и тут же раскровянил нос об валун!
— Ну, змеищи, — обернувшись к воинам, обиженно заныл парень. — Не могли аккуратнее?
— Да что ты так беспокоишься о своём носе?! — захохотал сотник. — Поболит и пройдёт!
— Нос-то пройдёт, — всё не успокаивался Жэнь Сужэнь. — А сапоги? Они ж в болоте остались!
— Уж за сапогами сам ныряй! — скривился краснощёкий Лэ. — А лучше купи себе новые.
— Ага, купи... — помощник следователя, наконец, унял кровь. — Вот у нас в деревне случай был...
— Так! — тут же прервал парня нойон. — Ты, кажется, хотел нам что-то показать.
— Показать? Ах да, да... Идёмте!
Быстро вскочив на ноги, Жэнь зашлёпал босиком по мху, осторожно обошёл болотце и, останавливаясь, показал рукой:
— Вон! Видите, колея какая-то странная?
— Чего ж в ней странное? — хохотнул Ху Мэньцзань. — Обычная тележная колея.
— Да широка больно.
Широка...
Баурджин всмотрелся... И ноги сами собой понесли его через болото, в котором князь едва не оставил сапог. Вот она, колея — из-за той каменной россыпи, мимо болотца, и к кустам. Хорошая такая колея. И отпечатки — жирные такие отпечатки автомобильных шин «Данлоп» или «Мишлен»! Колея!

Глава 14 
Лето 1217 г. Урочише Уголцзин-Тологой 
ХАРА-ХОТО 

В 1907—1909 гг. П. К. Козлов совершил своё пятое путешествие (Монголо-Сычуанскоая экспедиция) по маршруту через Кяхту на Ургу и далее вглубь Центральной Азии.
Статья проф. П. Г. Тимофеева в сборнике
«Люди русской науки»

Баурджин с верными людьми осторожно пробирался по следу автомобильных колёс. Поначалу видимые вполне чётко, они исчезали буквально на глазах, как только местность становилась каменистее и суше.
Автомобиль! Ну надо же! Тогда у разбойников легко могут найтись и пулемёты. Разбойники... Судя по машине, это совершенно другая банда, не те, кто только что подвергся разгрому. Нет — эти явились из будущего, и именно поэтому представляли собой большую угрозу, которую нужно было ликвидировать во что бы то ни стало.
— Вспомните всё, что я вам говорил о странном оружии, — обернувшись, негромко предупредил нойон. — Зарядите арбалеты, держите наготове луки.
Воины Ху Мэньцзаня быстро исполнили требуемое. Обойдя пригорок, Баурджин остановился, внимательно осматривая местность. Где здесь может проехать машина? Прямо? Безусловно — спокойно проедет до самой дороги, вон, кажется, тут уже и выезд сделан — убраны камни, кое-что подкопано. Так, может, автомобиль уже и уехал? Нет, его бы тогда заметили, доложили бы. С дороги машине никуда не деться — здесь кругом овраги, камни, болота, ну а дальше, в пустыне — песок. Значит, никто никуда не выезжал — тут где-то таятся.
Рассудив таким образом, князь прикинул, где бы он сам спрятал автомобиль, чтобы, в случае нужды, не составило бы труда им воспользоваться. За тем чёрным камнем? Можно, но долго выезжать — в горку, зимой, в дождь, вообще не выедешь. Там, вдалеке, у лесочка? Так видно было, потому как лесочек-то довольно реденький. Что тут ещё есть? Камыши, камни, песок. Болотина — тоже не то. А вот рядом, у ручья, в ивовых зарослях. Пожалуй — там!
— Ху, — обернувшись, позвал нойон. — Вышли разведчиков осмотреть пути у ручья. Что искать, знаешь?
— Думаю — ту же самую колею, господин, — улыбнулся сотник. — Не беспокойтесь, мои ребята смогут пробраться к ручью незаметно. Да хоть до самых ив!
— До самых ив не надо, — предупредил Баурджин. — А подходы к ручью пусть посмотрят основательно.
Сотник махнул рукой, шепнул что-то, и двое парней — две стремительные неслышные тени — исчезли в густых папоротниках.
Разведчики быстро вернулись, доложили — есть колея! Следы видны чётко.
Прекрасно! Баурджин потёр руки — значит, он не ошибся, машина спрятана в ивовых зарослях.
— Трое воинов пусть зайдут со стороны ручья, — тихо распорядился нойон. — Четверо — сзади, обойдя кряж, столько же останется здесь — на всякий случай, ну а остальные со мной — зайдём из лесочка, справа. Если махну рукой — поразите стрелами каждого чужака. Если не махну — ждите сигнала.
Понятливо кивнув, воины бросились исполнять приказание князя.
Лесок оказался не очень-то густ, а даже, можно сказать, прозрачен и светел — сквозь редкие чахлые деревца хорошо просматривался ручей и предгорья. Ивы тоже были хорошо видны, но вот что они скрывали? И скрывали ли? Может, давно уже не было там никакой машины? И банды?
Тсс! Баурджин понял руку и прислушался — из ивняка не доносилось никаких птичьих трелей. Значит, кто-то там определённо таился! Определённо... Тихо было кругом, слишком уж тихо, мертво...
И вдруг эту мёртвую тишину разорвала пулемётная очередь!
Тра-ата-ата-ата-та! — палили куда-то в сторону ручья.
Баурджин не стал больше ждать, обернулся, махнул рукой:
— Вперёд, парни! И помните, чему я вас учил!
Князь сдёрнул с плеча лук и, ускоряя шаг, направился к ивам, чувствуя, как по обеим сторонам от него пробираются за деревьями арбалетчики.
— Тра-ат-ат-ата! — ещё раз прозвучал пулемёт. — И вдруг замолк. Оборвался...
— Тра-та... — и всё!
Кончились патроны? Или...
Или...
Вот он, за деревьями — замаскированный ивняком грузовик — смешной, с лупоглазыми фарами и полуоткрытой кабиной — на таких ездили годах в двадцатых. Над кабиной, на турели — торчал ручной пулемёт типа «Гочкинс», а рядом с ним свесилось через борт безжизненное тело с торчащей между лопаткой стрелой. Не арбалетной стрелой, обычной — кто там из лучников наступал по берегу ручья? Лэ Красные Щёки? Молодец, Лэ — многих от смерти спас.
Баурджин и его люди осторожно подобрались к грузовику. Тишина! Тишина! И никого вокруг! Что же, это пулемётчик один здесь ошивался? А такое впечатление — да.
— Бух! — бабахнул невдалеке отрывистый выстрел — нет, не винтовочный, наган или браунинг.
Баурджин услышал, как над головой просвистела пуля и, подавая пример воинам, проворно распластался под ивами. Всмотрелся, накладывая на тетиву стрелу... Прицельно палит, собака! Ага, вот он — за колесом прячется.
Бух!
Полетели сверху сбитые пулей ветки. А палит-то беспорядочно — с испугу! Пули кладёт в белый свет, как в копеечку, да и позицию не очень удачную занял. Впрочем, может, просто напросто не успел — не до того было.
Отложив в сторону лук, князь осторожно подполз ближе, испытывая азарт, сродни охотничьему, только куда более сильный.
Бух! Бух! Бух!
Вот-вот — так и палят со страху.
Шесть... Шесть выстрелов. Ещё один...
Бух!
Быстро вскочив, Баурджин тигром бросился к машине. Оп! Схватившись за борт, ударил с ноги торопливо перезаряжавшего пистолет — браунинг, точно — браунинг — стрелка. Тот, жалобно вскрикнув, выронил оружие наземь и отлетел в папоротники.
Князь выхватил нож...
— Не убивайте! Пожалуйста, не убивайте! — подняв вверх руки, стрелок встал на колени и зарыдал. — Пожалуйста.
Умолял он, кстати, по-русски.
Баурджин присмотрелся...
Пацан! Лет, может, четырнадцати, или чуть больше, простоволосый, в кургузой тёмно-серой курточке с золотистыми пуговицами, подпоясанной широким ремнём — так выглядели дореволюционные гимназисты.
— А ну хватит реветь, — громко — тоже по-русски — распорядился князь. — Поднимайся и выходи.
Парнишка, шмыгая носом, подошёл к машине, держа высоко над головой поднятые вверх руки и со страхом оглядывая окруживших его воинов.
— Ещё с тобой есть кто? — быстро спросил Баурджин.
— Нет, нет, нету, — замотал головой пленник. — Один я. И вот ещё Вотенков... Убитый... Но я не с ним, я вообще, не с ними...
— Разберёмся! — Баурджин коротко кивнул воинам. — Свяжите его!
— Так вы... Так вы русские, господа? — в голосе паренька с надрывом прозвучала надежда. — Русские?! Из географического общества?
— Ага, из общества, — хохотнул князь. — Из общества охраны исторических памятников от недоучившихся гимназистов. Точно больше никого нет?
— Нет, никого, клянусь честью!
— Смотри-и-и. Ты вообще кто таков и откуда здесь взялся?
— Я... Я... Я Петя... Мельников Пётр, учащийся второй мужской прогимназии города...
— Ха! Гимназист! И чего ж ты в нас стрелял?
— Со страху, — честно признался мальчишка. — Вотенков сказал — сейчас нас самоеды накроют. Мол, не отстреляемся — крышка.
— Кто такой Вотенков?
— Так, гад один, — гимназист шмыгнул носом. — Хорошо, что его убили.
— Вот как? Гад, говоришь? — Баурджин покачал головой. — Впрочем, иди пока, поговорим чуть позже. И разговор у нас с тобой предстоит долгий!
— Господи! Господи! — поднял глаза к небу Петя Мельников. — Вы русский, русский... И, кажется, не из банды. Какое счастье!
— О банде ты нам тоже расскажешь. И во всех подробностях.
— Я готов, гостов, господа! Боже, Боже, да неужто это всё наконец кончилось?
Глаза у гимназиста были большие, синие, волосы светло-русые, лицо белое, чуть тронутое золотистым загаром. Вообще, он сильно походил на девочку, да и вёл себя, надо сказать, соответственно — плаксиво. И как только здесь и оказался-то подобный типус? Хлюпик и, кажется, истерик. Как только такому пистолет доверили? Хорошо хоть никого не пристрелил.
Отправив пленника в лагерь, Баурджин с Ху Мэньцзанем тщательно осмотрели машину — грузовик с синим крылатым овалом на капоте. В кабине — жёсткое сиденье, рычаг переключения передач, ручной тормоз. Приборы минимальные: спидометр, тахометр и температура масла. Рядом с приборной доской чёрно-белый портрет какой-то актрисы — Сары Бернар, что ли. В кузове тоже пусто, не считая пулемёта и пары запасных магазинов к нему. И то, и другое Баурджин хозяйственно велел прибрать, а у машины выставить постоянный замаскированный пост — секрет. Вдруг да кто-нибудь ещё здесь ненароком объявится?
К его удивлению, автомобиль не произвёл особого впечатления на воинов — может быть, оттого, что машина стояла, а не ехала, движимая неизвестно какой силой. Пулемёт, кстати, тоже не вызвал ажиотажа — как-то не очень верилось, что эта толстая трубка способна положить уйму людей, погибший бандит успел зацепить пулями всего троих — из которых одного ранил, а двух сразил наповал — пока меткий Лэ Красные Щёки не всадил этому шустрому парню калёную стрелу в спину. И вовремя, иначе б расходившийся бандюга покрошил многих. Тем не менее фурора оружие не произвело — ну что такое три человека? Что же насчёт грохота, так петарды на многочисленных местных праздниках трещали куда громче!
Баурджин лично обыскал убитого, одетого в синий поношенный френч и диагоналевые, заправленные в высокие офицерские сапоги брюки. Револьвер «наган» с полным барабаном патронов — этот запросто лежал прямо в кармане френча — золотые часы-луковица со стёршейся от времени гравировкой, серебряный портсигар с надписью «Его превосходительству уважаемому Семёну Петровичу в день тезоименитства от преданнейших чиновников возглавляемого присутствия». Портсигар, похоже, достался убитому по случаю. И, кроме грязного носового платка и расчёски — всё! Никаких документов, личных бумаг, писем. Полное инкогнито! Впрочем, фамилия у убитого имелась, если верить тому же гимназистику Мельникову Пете — некий господин Вотенков. Вот только настоящая ли это была фамилия? Баурджин почему-то сомневался, особенно когда увидел на запястье трупа наколку в виде синего двойного креста. Чуть ниже шла надпись — «Саша». Наверное, так звали бандюгу. Или — его женщину.
Пока Баурджин с вызванным тут же Инь Шаньзеем осматривали место происшествия, воины под руководством сотника Ху Мэньцзаня деловито прочёсывали местность, оказавшуюся абсолютно безлюдной. Что, в общем-то, было понятно и так.
— Заберите это с собой, Инь, — князь передал следователю часы и портсигар — кстати, с парой папирос «Моссельпром», револьвер же, подумав, засунул за пояс — авось, пригодится.
— Что делать с убитым, господин наместник? — убрав всё в специальную сумку для вещественных доказательств, Инь Шаньзей хозяйственно пристроил на плече пулемёт.
— С убитым? Похоронить, что же ещё-то? Завалите тело камнями, нехорошо, если падаль почуют волки и лисы. Да! Наших убитых я прикажу похоронить с почестями, а их семьям выплатить компенсацию. Надо повышать престиж армии, а, господин Инь?
Следователь улыбнулся:
— Неплохо бы ещё и повысить престиж судебного ведомства.
— Повысим. Инь! — весело расхохотался нойон. — Обязательно повысим, дай срок! И вообще, много чего хорошего сделаем, вот только бы с этой разбойной падалью справиться.
— Да справимся, первый раз, что ли?
— С этими, — Баурджин, нахмурившись, качнул головой. — В первый!
— Ну надо же! — Инь Шаньзей наклонился к убитому и вдруг быстро перевёл взгляд на князя. — О, боги! Да вы ж с ним похожи. Извините, конечно, господин наместник, но смотрите сами — волосы светлые, лицо овальное, нос прямой, усы — только у вас чёрные, а у него — пшеничные, да у вас ещё и бородка, и глаза поуже будут. А так, если бородку сбрить да усы выкрасить — словно родные братья!
Угу — скептически ухмыльнулся наместник. Ему тоже когда-то все тангуты и китайцы казались на одно лицо. Вот как Инь Шаньзею. Не особо-то он, князь, и похож на убитого бандита. Нет, конечно, есть что-то общее, но так — самое далёкое сходство.
— Ну что, господин Инь? — подмигнув следователю, вдруг улыбнулся нойон. — Я вижу, вы прямо-таки горите желанием допросить пленника?! Так идёмте же, но — уговор — ничему не удивляться!
— Он не очень-то похож на монгола, — поправив на плече пулемёт, скривил губы чиновник. — Впрочем, как и вы, господин. Тогда кто этот парень — найман, кераит? Ещё какого-нибудь неведомого здесь племени?
— Пожалуй, неведомого, — согласился князь. — Но я понимаю его речь.
— Так это же прекрасно! — возликовал Инь Шаньзей. — Идёмте же скорее, господин!

Пленник поведал им всё, даже то, чего и не спрашивали. Выложил, так сказать, всю свою подноготную. В Кяхте, куда парень приезжал на каникулы и — иногда — по выходным и праздникам, у него жили родители, из дворян, отец — чиновник пограничной стражи, маменька — домохозяйка. Сыночка — между прочим, единственного — баловали, и характера тот был неважнецкого — нерешительного, слезливого, девчоночьего, в общем. Частенько плакал, особенно от страшных рассказов, а от подзатыльников насмешливых сотоварищей так прям ревмя ревел, и во всех уличных компаниях служил объектом насмешек и мальчиком для битья. Ну, в последнее-то время его не очень донимали — привыкли, а может, зауважали, как человека образованного — гимназиста — по крайней мере, именно в такой расклад событий и хотелось бы верить Пете. Да вот, положа руку на сердце, что-то плоховато верилось. Особых увлечений за гимназистом Мельниковым не числилось, технические и естественнонаучные предметы знал сей отрок ни шатко, ни валко за что не раз — к злобе отца и огорчению матушки — попадал на чёрную доску, куда классный наставник записывал всяких лентяев и тупиц — чтоб стыдно было. Единственная отрада — науки гуманитарные, к примеру, история или литература. И даже Закон Божий! Вот уж тут Петенька был дока — в каком-нибудь богословском споре легко мог заткнуть за пояс любого из однокашников. А те его, за это, естественно, били — а как же не бить, коли этот чёрт такое мудрёное слово знает — «филиокве»! Конечно, за такое бить надо — ежу понятно.
Вот так вот и рос Петя-гимназист этаким домашним мальчиком-птенчиком, покуда, наконец, не влюбился. Предметом страсти и обожания Петра Мельникова стала некая особа пятнадцати с половиной лет, со светло-золотистыми кудряшками и большими голубыми глазами в обрамлении длиннющих — каких, казалось бы, и не бывает, ресниц. Звали особу Варенькой, и была она дочкой полковника пограничной службы господина Петракова. Раньше как-то Петя её и не замечал, а как-то вот вдруг увидал в церковном хоре и понял — пропал. А Варя его и не замечала, заглядывалась на более старших парней, такая вот выпала Мельникову Петру любовь — несчастная. Некоторые от неё стреляются, некоторые — уходят в пьяный загул, кое-кто — в учёбу, а Петенька ушёл в прямом смысле слова, точнее сказать — сбежал! На спор, ради любимой!
На дворе стояла зима 1908 года, со всероссийской смутой — так, к скрытому негодованию Баурджина-Дубова юный недоросль именовал Первую русскую революцию — было уже покончено, в основном — опять же, по мысли Петра — стараниями премьера Петра Аркадьевича Столыпина, коего сильно уважал Петин отец — Мельников-старший. И вот в это самое время столичной географическое общество направило в Кяхту Монголо-Сычуаньскую экспедицию под руководством прославленного путешественника, ученика знаменитого Пржевальского, Петра Кузьмича Козлова. Собственно, они не в Кяхту отправлялись, а через Кяхту — в Ургу и дальше — в пустыню Гоби!
О! Как завидовали членам экспедиции — этим мужественным людям! — все окрестные мальчишки. И даже девчонки, в числе которых был и предмет Петиной страсти — Варенька Петракова.
И вот тут как-то слово за слово и вышел спор, затем переросший в нечто более серьёзное! Как обычно всё началось: ах, какие великие люди! ах, им можно только завидовать! Только завидовать? Да почему же только завидовать, дозвольте спросить, уважаемые mesdemoiselles et messieurs? Можно ведь запросто записаться в экспедицию... ну, не записаться, так пойти тайно! Что вы смеётесь, я дело говорю! Кому слабо — мне? Ну, если кое-кто наградит поцелуем... то...
В общем-то Петенька далеко идти не хотел, так, проводить экспедицию до границы с Монголией — и всё. Для поцелуя — вполне даже хватит. Ну кто ж знал, что будет буран! Да такой, что, если б не экспедиция, замёрз бы Петенька насмерть. А так всё же выходили, несли, можно сказать, на руках до самой Урги — а там уж вьюнош напросился и дальше. Его бы прогнать, да сказал, что сирота, да, мол, наука российская ему дороже жизни, о том только всю жизнь и мечтал — пройтись путём Пржевальского и прочих. Посмотреть, как сверкают над горячим воздухом пустыни искажённые зноем звёзды! И ведь этаким макаром разжалобил таки суровое сердце руководителя — Петра Кузьмича Козлова. Тот ведь тоже когда-то в юности, сидя на крыльце конторы пивоваренного завода в Смоленской губернии, мечтал о дальних странствиях, глядя на сверкающие жёлтые звёзды. И там же, у крыльца, случайно встретился с самим Пржевальским. С этого и пошло... И вот сейчас, когда сей юный гимназист с горящими глазами и пламенным сердцем просит о том же... О чём когда-то просил сам Пётр Кузьмич великого Пржевальского. Отослать сейчас этого настырного парнишку домой — всё равно что самому себе плюнуть в душу! Взял ведь с собой! Тем более что никакого попутного каравана в Кяхту пока не было, а оставлять паренька здесь, в Урге, одного — нет уж, пусть уж лучше под приглядом будет.
— Да вы знаете, какой Пётр Кузьмич человек?! — рассказывая, разволновался мальчик. — Это... это, ну такой человек, который... В общем, великий человек, настоящий Человек с большой буквы!
Надо сказать, Петенька не явился для экспедиции обузой — не ныл, не скулил, наравне со взрослыми переносил все тяготы и лишения нелёгкого пути, даже полезен был — время от времени, по просьбе Петра Кузьмича, вёл кое-какие записи о быте и нравах цайдамских монголов.
Ну а то, что потом заблудился в пыльную бурю — так это с каждым могло случиться.
— Знаете, что Пётр Кузьмич и все мы искали? Старинный мёртвый город в низовьях реки Эцзин-гол! Исчезнувший город старинных легенд. Местные монголы называют его — Хара-Хото, что значит — «Чёрный Город» или «Город Мёртвых»!
— Город в низовьях реки Эцзин-гол, — машинально повторил Баурджин. — Хара-Хото? Но там ведь один город... один... Ицзин-Ай — вот его гордое имя. Хара-Хото! Так вот значит, как его именуют там...
— Как-то вы непонятно говорите, уважаемый господин, — осторожно произнёс гимназист. — И не сказали даже, кто вы такой...
— Любопытной Варваре на базаре нос оторвали, — засмеялся князь. — Пока вроде мы тебя допрашиваем, а не ты — нас. Скажи-ка лучше, как ты в банду попал, и что это была за банда?
А дальше рассказ юного пленника был столь любопытен, что вызвал к жизни глубокие размышления Баурджина, правда, не сейчас, а чуть позже. Как понял князь, оказывается, во время пыльной бури парнишка спрятался в каком-то глубоком овраге, а когда буря (странная буря — с громом и молнией!) внезапно закончилась — они все обычно заканчиваются внезапно — вышел к старому дацану! К мерцающему дацану, который то был, то таял в дымке, то совсем пропадал — так же, как когда-то в урочище Оргон-Чуулсу. И вот в этот момент — или ещё до этого, во время бури — гимназист Петя Мельников провалился сюда, в эпоху Си-Ся. Потому что, попытавшись найти своих, вышел к дороге — и там наткнулся на разбойничью шайку, насколько мог понять Баурджин из рассказа — на местную шайку, ту самую, что была связана с предателем Чу Янем. Те парня схватили, связали, видать, намереваясь продать в рабство. Однако пленник долго у них не пробыл — потому что, войдя в урочище, шайка напоролась на внезапный ураганный огонь винтовок и пулемётов. Пулемёт Петя называл интересно — «пулеметатель», и божился, что никогда подобных штуковин не видел, только читал про них в каком-то номера журнала «Нива», да и вообще, представлял несколько по-другому — куда массивнее. Этих, новых бандитов, оказалось человек двадцать, большей частью монголы или буряты, но заправляли всем русские, которых гимназист охарактеризовал, как «преступников из простонародья».
— Вот именно что преступники! — нервно взмахнув рукою, кричал рассказчик. — Вы про теорию Ломброзо слышали? Вот и они ткие же — коренастые, с выпяченными вперёд челюстями и скошенным маленьким лбом. Ну совсем как древние доисторические люди, найденные в долине Неандерталь.
— А сколько там было русских?
— Двое. Нет, один, кажется — из Малоросиии. Но выглядели практически одинаково, только у русского, его все Гриша-Медведь звали, борода была пегая, а у Миколы, хохла — чёрная. Я укрылся в какой-то балке — нашли. Как стали раненых добивать, Микола и меня хотел из какого-то странного нагана шлёпнуть, да Григорий не дал — посмотрел на меня, присвистнул, да, усадив на кочку, долго обо всём выспрашивал, вот, как сейчас вы. Я ему и рассказал про экспедицию — а он смеялся, да всё выпытывал про Хара-Хото, ну про тот легендарный город, который мы искали. А потом, расспросив, сказал, что без них мне отсюда никогда живым не выбраться. Ежели буду, мол, верно служить — выживу, да ещё и разбогатею. В общем, так вот я к этой шайке и прибился — двое бурятов за мной присматривали, страшные — жуть! А Григорий — он там за старшего был — заявил, что, ежели я бежать надумаю, так они меня догонят и голову живому отрежут. Так и жили какое-то время. Ха! Я, кстати, у них браунинг спёр, в ивняке, за камнями припрятал — они как-то перепились все ночью, вот я и... хотел убежать, да знал — часовые по всем тропкам выставлены. Думал, потом выберу подходящий момент и... С «браунингом»-то куда как сподручней!
— Тоже мне, ворошиловский стрелок!
Гимназист тяжко вздохнул и вытер ладонью набежавшие слёзы:
— Никто, кстати, пистолета так и не хватился, даже не спрашивали. А Григорий говорил всякую ерунду — мол, отсюда вообще нельзя, когда хочешь, выйти. Только в определённое время, и то — если очень сильно повезёт. Ну, обычные такие крестьянские байки. Я-то и убежал бы — да вокруг полно лиходеев рыскало, вот и остался удобны момент выждать, а потом рвануть, ведь экспедиция Петра Кузьмича должна быть где-то поблизости, а раз так — они меня наверняка ищут. Вы, кстати, их не встречали?
Баурджин коротко перевёл рассказ Инь Шаньзею и покачал головой:
— Нет. А что ещё тебе показалось странным? И что был за наган у этого... как его?
— Миколы-хохла, — подсказал пленник. — Здоровенный такой, в деревянной кобуре — я потом видел, она ещё вместо приклада пристёгивалась — а дуло тонкое, длинное.
— Ствол, а не дуло, — хохотнул князь. — Что ещё странного?
— Так эти, маленькие «пулеметатели»... Ха! Да вот автомобиль же! — Петя разволновался, зашмыгал носом. — Я ведь пару раз автомобили видал, не в Кяхте, в другом городе, да и на картинках в журнале Российского автомобильного общества, ну там ещё председатель министр двора граф Фредерикс, да вы знаете, — гимназист округлил глаза. — Они совсем не такие, как этот! Те приземистые, без дверок, со многими красивыми блестящими штучками, этот же — какой-то более изящный, что ли — ничего лишнего. И куда мощнее. Вон, кузов какой — как у ломового извозчика!
— Кстати, он откуда взялся-то, этот автомобильчик вместе с шофёром?
— Ну, ясно откуда — из банды, — парнишка пожал плечами. — Как-то вечером тучи на небе собрались, загремело — вся шайка обрадовалась, награбленной подхватила — и в урочище, в овраг — к дацану. Попёрли туда, как только и влезли — не очень уж он и большой, дацан-то!
— Значит, вы в дацан зашли? — возбуждённо переспросил князь. — А чаши, чаши хрустальной ты там внутри не видел?
— Не, не видел, — наморщив лоб, отозвался гимназист. — Может, и была чаша, так бандиты её унесли. В общем, собрались все в дацане — а молнии в небе так и плескали, так и плескали — синие такие, страшные. Довольные были, смеялись... А главарь, Григорий по кличке Медведь, всё на меня посматривал, нехорошо так посматривал, я то сразу заметил. Потом подошёл, схватил за плечо, отвёл в сторону... Ну, думаю, всё! Ан, нет, оказывается. Посмотрел на меня, серьёзно так посмотрел, а потом начал нести всякую чушь — мол, я должен тут остаться, потому, как с ними мне всё равно никак не уйти, да и незачем. Остаться не просто так — каждую ночь читать какие-то то ли молитвы, то ли заклинания — Григорий мне даже листок тетрадный дал, да я его потом потерял. Продуктов, сказал, оставит, воды — не обманул. И ещё уверил, что из дацана я никак не смогу выйти до следующей грозы — и это тоже правдой оказалось! Не смог! Знаете, вот подхожу к стене, а за ней — пелена тумана, и словно бы каучуковая — мягкая — а пройти нельзя, не пускает! Вот страху-то натерпелся! Однако какая научная загадка! Надобно обязательно Петру Кузьмичу о ней рассказать. Вот так мы с ним беседовали, а потом вдруг ка-ак громыхнёт — молния прямо в дацан резанула! Грохот, ярчайшая вспышка, дым! Я, кажется, сознание потерял — а когда очнулся, уже грозы не было. И вообще — никого в дацане не было, ни одной разбойничьей рожи! Я помолился, обрадовался, ну, думаю, уж теперь-то выберусь, разыщу экспедицию, либо кого-нибудь из людей Балдын-цзасака — это князёк местный, очень хороший человек, много нам помощи оказал. Вы не от него, случайно?
— Нет, я, знаешь ли, сам по себе князь, — хохотнул Баурджин.
— Князь?! — гимназист внезапно сконфузился и покраснел. — Извините, пожалуйста, что я с вами вот так, запросто. Можно спросить, вы какого по табели о рангах звания? Неужели генерал? Или — действительный тайный советник?!
— Да, пожалуй, генерал.
— Ой! — мальчишка вскочил и учтиво склонил голову. — Извините пожалуйста, ваше высокопревосходительство, что обращался к вам неподобающим образом — я ведь не знал, кто вы.
— Ничего-ничего, — Баурджин со смехом похлопал пленника по плечу. — Садись, садись, у нас тут по-простому, без церемоний. Это плохо, что ты, гимназист Петя Мельников, бумагу с заклинанием потерял!
— Да не потерял... — Петя покраснел ещё больше. — А использовал... ну, по одной такой надобности...
— Ладно, ладно, не конфузься — дело житейское. Дальше давай рассказывай.
— Рассказываю, ваше высоко...
Баурджин сдвинул брови:
— Я же сказал — безо всяких церемоний!
— Слушаюсь, господин генерал!
В старом дацане Петя Мельников провёл около месяца, и, отчаявшись выйти, каждую ночь читал заклинание в главной зале храма — перед глиняным хрустальноглазым Буддой в маленькой стенной нише. Поначалу ничего не происходило, а на четвёртую ночь что-то зашипело, пошёл белый дым и каким-то образом на полу возник большой деревянный ящик с рыбными и мясными консервами и галетами английского производства. Петя обрадовался, устроил себе пир. Вода в дацане была — во дворике, у стены, бил небольшой родничок — а вот оставленные главарём банды продукты уже закончились.
— И я вот тогда, когда открыл консервную банку ключом, понял — этим разбойникам я зачем-то нужен!
Баурджин рассеянно кивнул — невероятная была история. Хотя, а сам-то он здесь — это как, более вероятный факт? Или всё-таки — чудо?
— Знаете, как страшно и грустно мне там было, — вздохнув, неожиданно пожаловался гимназист. — Ходишь по этому чёртову дацану, ходишь, заняться нечем, вокруг белёсый туман, а ночью — полная тьма, даже звёзд не видно. И скучища такая, что с ума сойти! Я уж латынь начал повторять и французский. А потом даже обрадовался, когда, недели через три, в дацане возник автомобиль! Знаете, даже мысли ни о какой чертовщине не появились — как-то не вяжется нечистая сила с прогрессом техники! Он просто выехал из тумана, светя фарами, этот автомобиль — там, знаете, широкий такой проход во двор из залы, а ворот давно уже нет, сгнили — машине как раз проехать можно. Ну, поначалу-то, конечно, я испугался — отскочил к стенке, прижался. А машина меня фарами — обдала, словно жаром. А потом двигатель заглушился, и из кабин вышел какой-то человек во френче и сапогах, спросил, не я ли Пётр Мельников? Как будто там кто-то кроме меня мог ещё быть! А ещё спросил — не было ли грозы? Я ответил, что за всё время — не было, вот кроме той, первой. Тогда он заявил, что не собирается здесь сиднем сидеть и покинет этот чёртов дацан при первом же удобном случае. А такой случай вскоре представился — оказывается, всего-то и надо было, что прочитать заклинание в грозу! Жаль, что грозы здесь редкие, а то я б давно так и попытался сделать. И вышел бы! Давно бы уже отыскал экспедицию.
Парнишка снова вздохнул и зашмыгал носом:
— Месяц прошёл... Поди уже меня и искать перестали... у-у-у-у...
Уронив голову на руки, Петя заплакал.
— А ну-ка не реви! — возмутился нойон. — Ты ещё многого нам не рассказал, парень.
— Расскажу-у-у-у, — продолжал рыдать гимназист. — А Пётр Кузьмич, небось, переживает, себя корит... у-у-у-у... такой это человек... у-у-у...
— Ну хватит! Хватит ныть. Поведай-ка лучше, о чём вы с этим шофёром говорили?
— С Вотенковым? — мальчишка вытер глаза. — Да так, ни о чём, в общем. Он вообще нелюдимым оказался, я даже имени-отчества его не знал, а когда спросил, он скривился так и сказал, чтоб звал по фамилии — господин Вотенков. Мол, от товарищей его тошнит — при чём тут товарищи?
— Харя белогвардейская! — не выдержав, выругался нойон. — Это я не про тебя, Петя. Ишь, «товарищ» ему не нравится, к «господам» привык. Значит, удалось вам выйти-то. Правда, никакой грозы здесь в последнее время не было.
— Да как же не было-то, ваше высокопревосходительство? Так молния хлестала, я уж подумал — тут и конец нам. А Вотенков — не дрейфь, мол, а то пристрелю, сигай поскорей в кузов. Я и сиганул. Поехали... И ведь выехали-таки, вырвались! И гроза вдруг как-то сразу кончилась. А дацан — я сам видел! — исчез. Прямо на глазах растаял. Какое-то неизвестное науке оптическое явление. Машину мы в ивняке спрятали, да повалились спать... А проснулся я уже утром — солнышко так ярко блистало... А надо мной уже Вотенков стоял, из револьвера в меня целился! Я уж и подумал — всё, конец мой пришёл, сейчас застрелит. Дёрнулся к браунингу — я его ещё ночью отыскал, там он и лежал, в камнях, где оставил, никуда не делся. А Вотенков вдруг глаза отвёл, наган опустил. «Не хочу, говорит, лишнего греха на душу брать». Расскажи, мол, мне поподробней обо всей банде, да иди, куда хочешь. И ещё ухмыльнулся так нехорошо, добавил — если дойдёшь, мол. Ну, я обрадовался, всё в подробностях ему рассказал. Такое впечатление сложилось, будто он их хорошо не знал, этих бандитов, будто наняли они его для какого-то дела, как вот меня. Я тоже, спросил, мол, как же теперь Григорий-то без меня обойдётся, ведь раньше не обходился же, даже вон, еду в дацан прислал? А Вотенков ухмыльнулся — мол, всё, не нужен больше ты, для меня, мол, только и был нужен. Это ему срочно скрыться нужно было, да машину спрятать, а остальные, мол, и сами по себе придут в определённое время... как же он назвал... какое же время-то? Ладно, потом, может быть, припомню. Придут, мол, сделают своё дело, и спокойно уйдут. Вот так вот разболтался Вотенков, видать, от радости, что выбрались, а потом на меня так посмотрел хитро, да и говорит — иди, мол. Я и пошёл. Да вдруг щелчок услышал — это Вотенков курок взвёл и мне в спину целился! Видать, пожалел о своём откровенстве. Я выстрела дожидаться не стал — наземь, в траву, бросился, браунинг из-за пазухи выхватил — посмотрим, думаю, кто кого? А тут вдруг рядом, на ручье какой-то шум — вроде как упал туда кто-то... Вотенков прыжком в кузов, к пулемёту — так он маленький «пулеметатель» называл. Ка-ак застрочит! Я вскочил — а тут вдруг стрелу засвистели, люди какие-то выскочили, словно индейцы у Майн Рида или Фенимора Купера... Ну, а дальше вы знаете.
— Время... — выслушав гимназиста, задумчиво произнёс Баурджин. — Время не помнишь, когда остальные бандиты объявятся?
— Да не помню, ваше высокопревосходительство. Месяц Вотенков какой-то называл. Но не январь, не февраль, не март... Траву какую-то поминал.
— Траву?! Может быть — месяц седых трав?!
— О! Точно так, господин генерал! — обрадованно закричал мальчишка. — Месяц седых трав!
— Октябрь... А город, как в экспедиции называли город в низовьях реки Ицзин-гол.
— Хара-Хото. А что?
— Вот туда мы сейчас и отправимся.

Глава 15 
Август 1217 г. Ицзин-Ай 
ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ 

И неужели Дольше нам терпеть,
Чтоб варвары Отчизною владели...
Цю Цзинь
(перевод Л. Черкасского)

— Ну, что, Петя? Научил Фаня играть в дурака?
— Научил, Иван Ильич. А он мне, знаете, такую мудрёную игру показал, что прямо ужас!
— Вот, сегодня вечерком и сыграем.
Баурджин расхохотался и, взъерошив парнишке волосы, отправился в покои, переоделся. Хотелось всё ж таки побольше показать земляку — так теперь именовал гимназиста князь — город. А тут наместнику было чем гордиться — за время его правления Ицзин-Ай значительно изменился, причём, естественно, в лучшую сторону, прямо, можно сказать, расцвёл.
Сильно похорошели дороги — за каждую, даже за самую мелкую и убогую, отвечал специально прикреплённый чиновник. Чиновников в городе было много, хватало и на внутригородские дороги, и на пригородные, ну а так называемые стратегические, по которым проходил Великий шёлковый путь — одна из главных житниц Ицзин-Ай — находились под особым контролем дорожного ведомства, возглавляемого теперь Сиань Цо. Надо сказать, это её возвышение ведомственный народ, к удивлению Баурджина, воспринял довольно спокойно, можно даже сказать — благостно, и тому были причины. Во-первых, девушка за короткое время сумела показать себя опытным и знающим мастером; во-вторых, научилась лихо руководить большим мужским коллективом, без всяких там бабских интриг и эмоций, что тоже прибавило ей недюжинного уважения; в-третьих, она не принадлежала ни к одной из противоборствующих ведомственных группировок; и, в-четверых... в-четвёртых, особым указом наместника теперь начальники ведомств лично отвечали за борьбу с мздоимством и воровством в своих учреждениях, отвечали под страхом лишения должности и имущества — своего, своих родственников и любовниц-любовников. Эра безответственности и воровства кончилась! И тут вдруг выяснилось, что народец что-то перестал рваться в начальство. Оно и к лучшему!
К тому же на каждого домовладельца была наложена обязанность отвечать за содержание придомовой территории — чтобы было чисто, красиво, уютно. За её состоянием следила специальная общественная комиссия, организованная в каждом квартале из отставных чиновников и наиболее уважаемых людей.
Были проведены некоторые реформы в транспортной системе, улучшено качество школ — не «краснобаев» готовили, а людей вполне конкретных, требующих специфических знаний, профессии: дорожных мастеров, смотрителей канализационных систем, картографов, юристов и прочих.
Гимназист Петя Мельников слушал князя, словно заворожённый, и, при выезде в город, смотрел во все глаза, так, до сих пор и не осознав до конца, где оказался. Всё порывался, дурачок, искать экспедицию Козлова. Даже слезу пускал на первых порах.
— Ну, ведь здесь же они, здесь — ищут Хара-Хото — город древних легенд. Он ведь где-то рядом, да?
— Конечно, рядом. Ты даже не представляешь себе — насколько.
— Вот я и говорю. Иван Ильич, а вы ведь тоже российский подданный, да?
— Я, Петя, сам себе государь.
— Неужто анархист? Я про таких слышал! А город у вас отменный — красивый, зелёный, чистый.
— Понравился, значит?
— Очень! Жаль только, конки нет. Я когда в Киеве, у дядюшки, маминого брата, был — катался. И вот ещё — трамвай! И электричество. Ой! Послушайте-ка, Иван Ильич — а телеграф здесь у вас имеется?
— Телеграф? — Баурджин еле сдержал смех. — Нет пока. Но скоро заведём — солнечный.
— Солнечный? Да ведь это глубокая архаика, Иван Ильич! Электрический надо, только электрический... Эх, всё ж таки жаль, что у вас телеграфа нет, так бы отбил домой телеграмму.
Парнишка вновь загрустил, опустил веки.
— Ничего, Петя, — утешил наместник. — Думаю, осенью отправлю-таки тебя домой, точней, в экспедицию. Провожать, правда, долго не буду — до дацана только.
— Дацан? — гимназист непонимающе захлопал глазами. — При чём тут дацан?
— А зарисовок ты много сделал? — Баурджин быстро перевёл разговор на другое.
— Ой, много, Иван Ильич! Даже дневник начал вести, только гусиным пером писать неудобно. А, хотите, принесу почитать?
Князь хохотнул и подал плечами:
— Давай тащи, Марко Поло!
Спрыгнув с дивана, гимназист убежал в отведённую для него комнату, и тут же вернулся с целой кипой бумажных листов. Захвастал:
— Вот записи, вот рисунки... Это, правда, не я один рисовал — Фань помогал. Мне кажется, он очень умный молодой человек, жаль, иностранных языков не знает — ни русского, ни французского, ни латыни. Вы б направили его куда поучиться, Иван Ильич! А то ведь, в самом деле, стыдно — такой умный парень, и без французского!
— Отправлю, — захохотал князь. — Дай срок. Ну беги в приёмную, тебя там Фань дожидается, новую одёжку мерить. Помнишь, вчера заказывали?
— Ой, совсем ведь забыл, Иван Ильич! Вот ведь дурная голова. Спасибо, что напомнили. Так я побегу?
— Беги, беги.
Петя умчался, и Баурджин принялся рассматривать рисунки. Посмотрел и вздрогнул: во многих их них явственно угадывались черты того самого лёгкого и немного таинственного стиля, причём вполне непосредственного и искреннего, что так понравились князю ещё несколько месяцев назад, на каллиграфической выставке. «Свежий ветер» — так именовал себя неизвестный каллиграф... Ну, взять вот хоть этот рисунок... Пагода, субурган — те же черты! Фань помогал рисовать. Так он и есть «Свежий ветер» выходит?! Выходит так. Ай, да секретарь — и с чего только скромничал?! А рисунки свои, ну, те, с выставки, он всё же в лавку Та Линя отправил — уже, наверное, купили.

«Вот уже вторую неделю я живу во дворце местного генерал-губернатора Ивана Ильича Дубова. Его высокопревосходительство оказался человеком широко образованным и светским, и выказал ко мне самое живейшее участие, правда, я до сих пор не знаю, где конкретно располагается этот красивейший, но, признаться, немного странный город, называемый Ицзин-Ай. А ведь, по здравому размышлению, его тут просто не должно быть! На карте у Петра Кузьмича я видел здесь, в низовьях реки Эрдзин-гол, одни пески. И где-то здесь, рядом, должны находиться развалины древнего города Хара-Хото, а значит — и экспедиция. И всё же, несмотря на всё оказываемое мне благорасположения, я всё чаще и чаще вспоминаю своих родителей, папеньку с маменькой, и ещё одну молодую особу, о которой пока умолчу. Собираю материал для будущей книги, написать которую мне любезно присоветовал его высокопревосходительство генерал-губернатор, обещав оказать помощь в составлении словаря местных говоров...»
В этом месте Баурджин хмыкнул — что-то не помнил он такого совета. Хотя, в общем-то, парень был прав — чего зря сидеть? Записывать, зарисовывать, запоминать! Может, и в самом деле выйдет книга?
«Думаю, получится, как у Петра Кузьмича — „Монголия и Кум“— или что-то в этом роде».
Получится, получится, Петя! Старайся. Как бы вот только тебя домой потом отправить? Потом — это в октябре, в «месяц седых трав». Исходя из всего услышанного от мальчика, Баурджин предполагал, что раньше уж никак не получиться. А в октябре... может быть! Ведь не зря же именно на это время рассчитывали и бандиты! Интересно, зачем им машина? Хотя, с другой стороны — не помешает. Дороги теперь хорошие, до города домчать часа за два-три можно! Примчался, пострелял пулемётом стражу, награбил сокровищ, погрузил — уехал. Кто догонит-то?
Вот исходя из подобных мыслей, наместник и держал постоянные посты не только в урочище Уголцзин-Тологой, но и вдоль всей дороги, а также — на ямских станциях. Даже того хитроумного слугу, что подавая сигналы бандитам с помощью медного таза, покуда не трогали — чтоб не вызвать, ежели что, никаких подозрений. И, как появятся, накрыть внезапным ударом! Эх, не пропустить бы! Не пропустить.
Наместник вполне себе отдавал отчёт в том, что, может быть, кроме Пети Мельникова и убитого Вотенкова, в городе или ближайших окрестностях могут скрываться и некоторые, не успевшие уйти, бандиты. Бандиты — оттуда. Или вдруг оказался в разбойничьих руках какой-нибудь огнестрел. Каждый такой случай, естественно, нельзя было оставлять без внимания. Баурджин и не собирался оставлять — строго настрого предупредил сотрудников судебно-розыскного ведомства. Чтобы немедленно, в любое время дня и ночи, докладывали обо всех странных и непонятных случаях — не вполне обычных убийствах, убийствах, ограблениях и прочей уголовной мерзости.

— Разрешите, господин наместник? — распахнув двери, почтительно остановился у порога секретарь Фань. — Ваш гость уже готов.
— Переоделся? Распорядись, чтобы закладывали лошадей, сейчас поедем.
— Да, господин.
— Что ещё?
— К вам Инь Шаньзей, господин. Говорит, что ненадолго.
— Пусть войдёт, — князь махнул рукою. — Может, о чём интересном доложит?
Следователь судебного ведомства выглядел каким-то уж слишком взволнованным и нервным. Поприветствовав наместника, он, вместо доклада, протянул бумажный свиток:
— Прочтите, господин.
Пожав плечами, Баурджин жестом указал следователю на диван и развернул письмо.
«Любезнейший господин судебный следователь. С прискорбием вынужден сообщить вам о коварно зреющем в недрах императорского дворца заговоре...»
— Ого! — князь вскинул брови и принялся читать дальше:
«...заговоре высшей знати, в коем замешаны и некоторые служители дворца. Заговор имеет целью убийство наместника. Мне удалось узнать имя, а точнее кличку одного из самых активных участников заговора. Его зовут „Свежий ветер"».
— Что?! — Баурджин отбросил свиток. — Откуда у тебя это письмо, Инь?
— Сегодня утром нашёл на своём дворе. Видимо, ночью подбросили.
— «Свежий ветер», — тихо повторил нойон. — Автор письма, конечно, не назвался?
— Нет, господин.
— А как ты относишься к тому, что он сообщает?
Следователь пожал плечами:
— Дворцовые заговоры — вещь обычная и, я бы даже сказал, периодичная, господин наместник. Мало ли у вас врагов?
— Ты прав, Инь, много. Но чтоб «Свежий ветер»... Нет, пожалуй, сложно поверить такому письму. В нём ведь никаких доказательств, одни слова!
— Я тоже хотел об этом сказать, господин. Но посоветовал бы вам быть осторожнее. И, — чиновник вдруг улыбнулся. — И получше присмотреться к господину по имени «Свежий ветер». Судя по вашей реакции, вы его неплохо знаете.
Баурджин тяжко вздохнул:
— Ты прав, Инь, знаю. И думаю, что это подброшенное письмецо — навет, желание свести счёты. Вот если появятся какие-то конкретные утверждения, тогда — да, следует их проверить и принимать меры. А сейчас пока нечего проверять!
— Пожалуй, так, — кивнул следователь. — Но я не только с этим пришёл. Есть одна странная смерть — сегодня, с утра, в куче рыночных отбросов, обходчик обнаружил мёртвое тело. Судя по остаткам одежды — бродяжка, на вид лет пятнадцати или что-то около того.
— Ну? — хитро прищурился князь. — В чём же необычность убийства? Договаривайте. Инь!
— Убийство-то вполне обычное, — усмехнулся Инь Шаньзей. — Парня задушили шёлковым шнурком...
— Шёлковым шнурком? Бродяжку?!
— Отнюдь не это здесь самое странное. У парня со спины срезан изрядный кусок кожи. Я бы даже сказал — аккуратно вырезан.
— Да, согласен, странная смерть. Хотя, кожу со спины могли вырезать и совсем посторонние люди, не убийца, а, скажем, какой-нибудь колдун. Ну, что сказать? Ищите!
— Уже ищем, господин.

Баурджин думал о «Свежем ветре» целый день, немного отвлёкся, лишь когда показывал Пете Мельникову городские достопримечательности: стены, башни, тенистые садики и закусочные, храмы.
— Какая красота! — искренне восхищался гимназист. — И как вкусно готовят в трактирах. Улицы гладкие — приятно ехать в коляске. А всё же не хватает конки, да что там конки — трамвая! Кстати. Иван Ильич, вы бывали когда-нибудь за границей? В Лондоне, Париже?
— В Париже был, — князь ностальгически улыбнулся. — Сразу после войны, с женой... с будущей женой.
— После войны с японцами? — дотошно уточнил Пётр.
— Ну да, ну да, с ними.
— А как вы думаете, уважаемый Иван Ильич, почему мы, русские тогда проиграли?
— Много было причин, — нойон отозвался со всею серьёзностью, ведь и вопрос был очень серьёзен. — Мздоимство, кумовство, казнокрадство — отсюда недостаточность вооружений и его плохое качество. К тому ж, и резервы подтянуть трудно — пропускная способность Транссиба явно не достаточна — всего один путь.
— А ещё япошкам все помогали, чтоб нас в Китай не пустить, в Корею! Никто нас, русских, не любит!
— Ага, других любят сильно! Смотри, вон какая пагода!
Петя вскинул голову:
— Ага, вижу. А это что за башенка рядом?
— Субурган. Тут когда-то давно выступал с проповедями какой-то знаменитый китайский мудрец... или монах, не помню уже.
— Красиво! А давайте остановимся, вылезем, посмотрим?
— Сходи уж один, я что-то подустал сегодня. Ху! — Баурджин обернулся. — Возьми пару воинов и покажите гостю субурган. Во-он тот, с глиняными бодхисатвами.
— Слушаюсь, господин.
Спрыгнув с коня, сотник махнул рукой воинам.
Сидя в коляске, остановившейся у дальней стены монастыря, напротив небольшого сада, князь наблюдал, как любопытный гимназист в сопровождении воинов направился к субургану. Наблюдал? Думал... Всё та же мысль точила его — заговор! «Свежий ветер»!
Нет, кое-что всё-таки развлекло. По узким аллейкам сада бегали наперегонки мальчишки. По тем самым аллейкам, на одной из которых нашёл свою смерть Чу Янь. Смерть. А ведь он не очень спешил к смерти! Ну да — выставить на всём пути бегства такие заслоны, для того, чтобы получить арбалетную стрелу в грудь? Кстати, интересно, как там идёт расследование, что-то Инь Шаньзей не докладывает? Может, потому что доложить пока нечего? Вообще, надо бы его об этом спросить, вот не забыть только. Вот, зачем, зачем Чу Янь бежал именно к этому саду? Что, он надеялся здесь спрятаться? Да никак тут не спрячешься, при всём желании. Кстати, и народу здесь много — правда в основном мальчишки...
Баурджин высунулся из коляски:
— Эй, парни! Хотите цянь?
Ребятишки враз бросили игру, но близко почему-то не подходили.
— Вообще-то, это не к нам, господин, — отозвался один, самый смелый. — Это к тётушке У. Но её мальчики стоят не цянь, а гораздо больше!
— Тьфу-ты, господи, за извращенца приняли! — Баурджин сплюнул наземь. — Не, парни, я не к вам не по этому делу. Подойдите-ка, разговор есть.
— Разговор?
Переглянувшись, мальчишки заинтересованно подошли ближе.
— Вы каждый день здесь играете, парни?
— Да, господин. Это вообще наше место, правда, прибегают иногда другие, но мы их бьём! Это же наше место!
— Правильно, — одобрительно кивнул нойон. — Значит, всегда, каждый день — вы здесь.
— Здесь, господин.
— А как же так вышло, что в одно время — не так уж и давно — вас тут не было?
— А! — вспомнил вдруг кто-то из ребят. — Это вы про тот день говорите, когда тут одного старика убили. Застрелили из самострела небольшой такой стрелкой!
— Ух, и кровищи же было! Его ведь стражники ловили, этого старика. Говорят, они и убили. Мы-то сами уже после прибежали — на драку смотрели. Ух и славная же была драка! Двое больших ребят дрались, орали — на весь сад.
— Так-так, — заинтересовался князь. — И что за ребята?
— Незнакомые. Да нас про них уже спрашивал один лупоглазый парень.
— Какой-какой? Лупоглазый, с такими красными оттопыренными ушами. Всё про деревню свою рассказывал.
Баурджин не выдержал и, махнув рукой, засмеялся. Ишь ты, Жэнь-то, оказывается, давно этот следок нащупал. Интересно, что узнал? Вот и вызвать.

Они вернулись во дворец к вечеру. В приёмной уже дожидался Инь Шаньзей, нетерпеливо прохаживаясь от стены к окну. Секретарь Фань находился тут же, на своём месте за столиком. Как всегда — подтянутый, вежливый, аккуратный... Хм... «Свежий ветер»! Баурджину вдруг захотелось спросить секретаря в лоб, вот так, сразу, безо всякой предварительной подготовки. Но сдержался, покосившись на следователя — тот ведь явно не просто так пришёл.
Не просто так!
— Ещё одно письмо, господин наместник! — понизив голос, Инь Шаньзей вытащил из-за пазухи сложенный вдвое листок.
— «Уважаемый господин, имя „Свежего ветра“ — Фань Чюлянь. Сегодня он должен убить наместника. Если вы обыщете его стол, найдёте арбалет с отравленной стрелою».
— Ну ничего ж себе! — прочитав послание, присвистнул нойон. — А что, Инь, пойдём, глянем?
— Для вас это может быть опасно. Да и вдруг Фань убежит?
— Не убежит, я предупредил Ху Мэньцзаня и Керачу-джэвэ.
Переглянувшись, они вышли в приёмную и быстро направились к столу секретаря. Фань, побледнев, вскочил — видно, обо всём догадался.
— А ну, показывай, что спрятано у тебя под столом? — положив руку на рукоять трофейного нагана, глухо осведомился князь. — Нет, постой, лучше мы сами посмотрим. Только предупреждаю, без фокусов!
— Фокусы показывают на улицах простолюдины, — гордо вскинул голову секретарь. — А я всё же к таковым не отношусь.
— Ого! — пошарив под столом, Баурджин вытащил из груды бумаг маленький изящный арбалет. Настороженный, с небольшой стальной стрелкой. — Ну? И что это?
— Самострел, — пожав плечами, усмехнулся Фань.
Баурджин даже зауважал подобную выдержку! Усмехнулся:
— Вижу, что самострел. Для кого приготовлен?
— Для вас, господин наместник, — секретарь не стал отнекиваться, и это тоже понравилось князю. Видать, этот парень предпочитал позору унижения смерть.
— Так-так, для меня, значит...
Фань неожиданно улыбнулся:
— Мне поручено вас убить, господин, если вы не примете наши условия.
— Ваши условия? А кто это — «ваши»?
— Вы знаете их всех, — секретарь ничуть не терял самообладания, лишь немножко, самую чуточку, побледнел, да на лбу его выступили маленькие капельки пота. — Что же касается условий — я уполномочен их вам сообщить.
Наместник усмехнулся, скрестив на груди руки:
— Уполномочен? Кем?
— Представителями высшей знати. Не всеми. Только теми, кому не безразлична судьба нашего народа и родины.
— О как! — присвистнул нойон. — Судьба народа и родины. Высокий штиль, ититна мать! Ну давай, излагай свои условия, любопытно будет послушать. А? — обернувшись, Баурджин подмигнул следователю и сотнику.
— Может быть, мы пройдём в ваш кабинет, господин наместник?
— Что ж, пройдём.
— И попрошу разрешения захватить туда же мою суму.
— Ага. Там у тебя мина или ядовитая змея, — хохотнув, князь махнул рукою. — Захвати, Ху.
Сотник послушно взял висевшую на стуле заплечную сумку.
Войдя в кабинет, Баурджин уселся за стол и вопросительно посмотрел на Фаня:
— Ну? Какие ваши условия?
— Вы должны отказаться от сана наместника, — отчётливо произнёс секретарь. — И принять иную должность.
— Какую же? Младшего конюха?
— Нет, не конюха... Позвольте суму?
— Дайте ему!
— Нет, не конюхом. Вот! — Фань быстро извлёк наружу сияющую золотом диадему, украшенную рубинами и изумрудами.
— Ничего себе, хреновина! — грубо, но точно, выразил всеобщее удивление сотник Ху Мэньцзань.
— Это не хреновина, это венец династии правителей тангутов! — торжественно произнёс Фань. — Вы должны стать нашим государем, господин Бао Чжи! Не только правителем Ицзин-Ай, но и всего нашего государства.

Глава 16 
Август—сентябрь 1217 г. Ицзин-Ай 
ЖАДНОСТЬ И КРОВЬ 

Кто эти люди и родом откуда?
Им двадцати ещё нет.
Вэнь И-До. Площадь Тяньаньмынь
(перевод Л. Черкасского)

Баурджин дал своё согласие стать государем. В конце концов, именно об этом он и думал всё последнее время. Заговорщики — самые знатные и влиятельные люди города — явились в тот же день, вызванные Фанем, и даже не пытались скрыть своей радости. Как Сиань Цо в своём ведомстве, так и Баурджин во власти, судя по всему, устраивал всех. Что ж, иметь такую поддержку — это неплохо. Но взять власть в свои руки — это одно, а вот удержать её — совсем другое. И здесь нужно было, хорошо подумав, создать свою тайную сеть осведомителей и шпионов в этих самых вот высших кругах. Перетащить на свою сторону Фаня — похоже, парень вполне искренне впал в истерику после того, как его миссия завершилась столь удачно.
Впрочем, у князя всё ж таки оставались некоторые сомнения, нет, не насчёт Фаня, насчёт власти. Был ведь ещё и некий Цзунь Сян, тоже не так давно провозглашённый властелином Си-Ся. А сейчас Ицзин-Ай становился очагом сепаратизма.
— Цзунь Сян не начнёт войну, — придя в себя, вдруг заявил секретарь. — Он слишком слаб и зависим.
Баурджин усмехнулся и погладил бородку:
— Я тоже так полагаю. Думаю, Чингисхан и Угедей окажут нам всяческую поддержку.
— О! Я тоже размышлял об этом! — истово воскликнул юноша. — При дворе Чингисхана есть человек, пользующийся большим уважением всей тангутской знати...
— Ты говоришь о Елюе Чуцае, Фань?
Секретарь удивлённо округлил глаза:
— Вы его знаете?
— Знаком. И, полагаю, он нам поможет.
— Да-да, конечно, поможет, ведь мы давно поддерживали с ним связь, и...
Баурджин еле сдержал смех: ну, конечно, Елюй Чуцай будет на стороне нового властелина — это ведь во многом его собственная идея, и идея Шиги-Кутуку. И тому, и другому Чингисхан верит, другое дело, что он может поручить принять решение своему наследнику — властелину центрального улуса. Если им станет — а, может, и стал уже? — Угедей — то никаких проблем не будет. А вот если Толуй или, скажем, Джучи... Ладно, подождём, посмотрим. А вообще, наверное, стоит направить Угедею небольшой, но боеспособный отряд. Так, на всякий случай.
— Хорошее оружие, — Баурджин с искренним восхищением разглядывал арбалет.
Маленький, изящный, словно дорогая игрушка.
— Здесь особая сталь, — охотно пояснил секретарь. — И довольно сложный механизм — видите эти колёсики, пружину?
Князь вдруг расхохотался:
— Да уж, не хуже, чем в браунинге!
— В чём, господин?
— Сунский? — игнорировав вопрос, Баурджин кивнул на арбалет.
Фань пожал плечами:
— Почему сунский — наш! В западной части города есть одна мастерская. О, оружейник Эрнай-чи великий мастер! И работу свою ценит, берёт недёшево... Осторожнее со стрелой, господин.
— Знаю, она отравлена.
— Яд уже разложился — он не очень стоек. Просто можете порезаться — остриё заточено с двух сторон, словно меч или кинжал. Ой! — Фань вдруг насторожился. — Слышите чей-то голос в приёмной? Кто-то пришёл. Я пойду, посмотрю?
— Давай, — разрешил нойон.
Он, конечно, хорошо понимал, что Фань исполняет — и всегда исполнял — роль некоего соглядатая в пользу местной знати, однако — лучше знакомый шпион, чем неизвестный. К тому же секретарь был юношей искренним и умным — и Баурджин рассчитывал со временем полностью перетянуть его на свою сторону.
— К вам господин Инь Шаньзей вместе с господином Жэнем, государь! — вернувшись, почтительно доложил Фань.
Ну да, следователь, в общем-то, и должен был явиться с докладом. Интересно, а Жэнь с ним каким боком? Надо бы убрать арбалет со стола — Жэнь вполне может споткнуться, свалиться, пораниться вот этой вот стрелой...
Войдя, посетители поклонились. Нет, на этот раз Жэнь Сужень никакого разгрома не учинил. Может быть — пока?
— Есть новости, князь! — дождавшись, когда Фань уйдёт, коротко доложил Инь Шаньзей.
— Говори!
— Ещё одно странное убийство. У реки, в камышах, найдёт труп юноши, судя по одежде — бродяги. Со спины срезана кожа.
— Что?! — возбуждённо воскликнул нойон. — Опять! Едем, посмотрим.
— Да, господин, — следователь поклонился. — Но вот ещё мой помощник хотел кое-что доложить.
— Доложишь по пути, Жэнь! Что ты так смотришь на арбалет?
— А можно взглянуть на него поближе, господин?
— Э, нет! Ещё поранишься. Впрочем, смотри из моих рук.
Ещё больше вылупив глаза, парень внимательно осмотрел оружие.
— Ну? — Баурджин нетерпеливо покусал губу. — Что-нибудь высмотрел?
— Интересная какая штука. И стрела тоже очень интересная. Такие стрелы только к подобному самострелу и подходят. Вот, в нашей деревне похожий случай был, нет, не с арбалетом, с плугом...
— Идём, идём, Жэнь, — князь набросил на плечи синий дорожный плащ. — По дороге расскажешь.
Намётом выехав из ворот дворца, небольшой отряд всадников сразу повернул к реке.

Убитый был молод и тощ. Спутанные, мокрые от воды волосы, бледная кожа. Со спины, как раз меж лопатками, аккуратно срезай кусок.
— А они не торопились, — негромко заметил нойон. — Ишь, какой квадратик вырезали. В прошлый раз было так же?
— В точности так, господин.
— И что скажете?
— Можно предположить, что меж лопатками у обоих был выколот какой-то рисунок или иероглиф — до таких вещей есть охотники-коллекционеры.
Баурджин задумчиво кивнул, не сводя глаз с трупа:
— Очень может быть, Инь. Есть у нас мастера-каллиграфы?
— Думаю, есть, — следователь почесал бородку. — Их всех должен знать некий господин Та Линь, владелец лавки писчих принадлежностей и бумаги. Очень увлекающийся человек! Я пошлю Жэня?
— Да, пусть пока просто поговорит с этим Та Линём и составит список коллекционеров. Дальше решим.
Отправив Жэня, князь вскочил на коня и, махнув рукой воинам, поскакал во дворец — на сегодня было намечено ещё немало важных дел.
Иероглифы, — на скаку рассуждал Баурджин, — да, можно предположить, что несчастные парни пострадали из-за своей любви к нательным росписям. Чёрт! Надо было сказать Иню, чтоб выяснил, было ли у убитых что-нибудь общее? Впрочем, Инь опытный следователь, выяснит всё и так, уж как-нибудь обойдётся и без ценных указаний начальства. Иероглифы... Сколь почтенно и изысканно великое искусство каллиграфии — и надо же, его так вот опошлить, поместить в коллекцию рисунки на человеческой коже! Прямо фашизм какой-то!
Да не просто поместить, а специально для этого пойти на убийство! Та Линь, Та Линь... Да, у него лавка, где можно иногда встретить неплохую каллиграфию и рисунки. Кажется, Турчинай как-то упоминала его. Да ведь он вхож в её круг! Забавный такой толстяк в алом халате. Кстати, похоже, этот Та Линь знал о том, кто скрывается под именем «Свежий ветер». Знал? Если знал, то...
Князь поднял коня на дыбы.
— Ты... и ты! — Баурджин ткнул пальцем в грудь подскочившим воинам. — Знаете, где писчебумажная лавка Та Линя?
— Да, господин наместник!
Наместник, ха-ха... пока ещё наместник.
— Догоните судебного секретаря Жэня! Ну, того смешного парня, что ездил сегодня со мной. Пусть не заходит ни в какую лавку, а срочно — срочно! — мчится ко мне.
Кивнув, воины взяли коней в рысь. Баурджин посмотрел им вслед и задумчиво повернул к дворцу.
Каллиграфы... «Свежий ветер»...
— Фань! — едва войдя, нойон бросил на пол плащ. — Ты, кажется, отдал свои иероглифы в лавку Та Линя? Ну, после выставки.
— Да, господин, отдал. Не ради денег, — юноша вдруг смутился. — А просто... Просто мне захотелось, чтоб их увидели простые люди... или кто-нибудь приобрёл для своей коллекции.
— А Та Линь знал, что «Свежий ветер» — это ты?
— Знал. Только он и знал... Но откуда вы...
— Я же занимался каллиграфией, мальчик! — громко расхохотался князь. — А это уж такое искусство, что весь характер каллиграфа, все его привязанности, тайны, даже внешность, отражается в рисунке, словно в серебряном зеркале. Так что, не знаю, как другие, а я сразу понял, кто такой «Свежий ветер». И что его мучает какая-то тайна. Теперь знаю какая — заговор!
— О, господин, — Фань низко опустил голову. — До сих пор не могу поверить, что вы простили меня.
Подойдя ближе, князь обнял юношу за плечи:
— Ты мне очень сильно помогаешь, Фань. Ты мне нужен! И, знаешь, я вовсе не думаю, что смогу полностью доверять новому секретарю. И вот ещё, как там наш гость? К сожалению, я не смог с ним пообщаться сегодня.
— О, это славный молодой человек, — улыбнулся Фань. — Учит меня своему языку. Точнее — пытается учить, как и я его — тангутскому.
— Вот как? И что же ты уже выучил, интересно послушать?
— Ммм... — секретарь смешно наморщил лоб и поднял глаза к потолку. — Вот: je suis, tu es, il, elle est...
Баурджин захохотал, заржал даже, словно скаковая лошадь. Ну конечно — уж никак гимназист Петенька не мог оставить своего нового приятеля без столь необходимого каждому культурному человеку французского языка! Спряжение глагола «этр» — что может быть прекраснее?
В этот момент за дверями, в приёмной раздался вдруг жуткий грохот.
— Что там такое? — вздрогнув, воскликнул Фань. — Неужели упала крыша?
— О, нет, нет, — не прекращая хохотать, замахал руками князь. — Думаю, это всего-навсего явился Жэнь. Ну, тот самый парень, помощник следователя.
— Пойду, посмотрю!
Секретарь только и успел распахнуть дверь, как на пороге появился Жэнь Сужень — ну, кто же ещё-то?
Поклонился:
— Звали, господин наместник?
— Звал, звал. Что там за грохот, Жэнь?
— Да там какой-то цветочный горшок стоял...
— О, боги, боги! — с горестным стоном Фань воздел руки к потолку. — Прекрасная фарфоровая ваза эпохи Сражающихся царств!
— Так этот горшок разбился. Вот, у нас в деревне тоже был такой случай...
— Хватит, хватит. Жэнь! Лучше скажи — ты успел зайти в лавку?
— Нет, господин наместник, не успел. Прискакали эти олухи, из стражи, набросились, во дворец притащили. Уж здесь только соизволили объяснить, что вы меня звали. Слушаю, господин наместник!
А Баурджин и забыл — зачем он звал парня? Ну, хотел, чтоб тот пока не тревожил лавочника Та Линя, человечка, надо сказать, муторного. А ещё? Ага, вот!
— Ты, кажется, ещё с утра хотел о чём-то доложить, Жэнь?
— Да, о самостреле. Это ведь работа мастера Эрнай-чи?
— Да, так, — посмотрев на князя, кивнул секретарь. — Именно этого мастера.
— И стрела — его же работы...
— Эй, эй, — Баурджин поспешно придвинул арбалет к себе. — Только не касайся стрелы, Жэнь, да и самострела тоже. Издалека смотри! Так что ты хотел сказать?
— Точно такой же стрелой был застрелен управитель дворца Чу Янь, — доложил, наконец, помощник следователя. — Там, на месте убийства, обычно ребятишки играют в догонялки и в «чижа», есть такая игра, у нас в деревне тоже в неё играли, надо взять палку, выкопать ямку и...
— Так! Ребятишки в момент убийства убежали смотреть на драку!
— Господин, да вы всё знаете!
— Ну, положим, пока не всё, — князь улыбнулся в усы и поощрил. — Рассказывай, рассказывай, Жэнь.
Секретарь Фань от всей этой, во многом не очень-то понятной ему, беседы лишь глазами хлопал.
— Сначала — о самостреле, — ободрённый явной заинтересованностью наместника, продолжал помощник следователя. — Я нашёл-таки мастера — этого самого Эрнай-чи. Показал ему стрелу, поговорил. Она — стрела-то — сделана специально для самострела особого рода, каковых Эрнай-чи за последние лет пять изготовил всего три — один купил какой-то знатный вельможа...
При этих словах Фань потупился и сконфуженно кашлянул.
— Второй — богатый киданьский купец, и третий — женщина. Она, кстати, заказала подобное оружие первой — уже более пяти лет назад.
Баурджин резко пристукнул ладонью по столу:
— Что за женщина?
— Пока не известно, господин. Мастер сказал, что от неё приходил здоровенный парень, слуга — он не назвал свою хозяйку, но велел сделать спусковой механизм как можно мягче, так и сказал — «под женскую руку», Эрнай-чи это хорошо запомнил. Так и сделал, как заказано. Тот же слуга потом самострел и забрал, заплатил щедро.
— Женщина... — задумчиво повторил князь.
— Теперь — о драке. Её учинили специально, чтобы отвлечь ребят. Я отыскал драчунов — нормальные незлобивые парни, совсем как в нашей деревне. Их нанял за двадцать цяней какой-то здоровый тип, похоже, что слуга какой-то женщины — от него сильно пахло.
— Неужели имбирным пивом?
— Нет, благовониями, господин. От мужчины не может так пахнуть, значит — он был рядом с женщиной.
— А что за благовония?
— Жасмин! Сильный запах жасмина.
Жасмин! Господи! Господи! Да это ж любимый запах Турчинай! Совпадение? Может быть. Но надо проверить, слишком уж много этих самых совпадений! И этот садик, где убили Чу Яня — он ведь не так и далеко от особняка Турчинай. И Та Линь — её знакомый. С этим Та Линём надо-таки составить беседу, определённо надо. С нажимом такую беседу, как в особых отделах общались. И немедленно арестовать — чтоб не сбежал, мало ли!
Турчинай... Нет! Нет! Нет! Эта милая обворожительная женщина просто не может быть столь изощрённой преступницей и шпионкой! Впрочем — именно такие они, шпионки, по большей части и есть! Кстати, ещё Сиань Цо предупреждала о ней. Хм... Сиань говорила, что Турчинай весьма зла. Но как может быть зла женщина, истово занимающаяся благотворительностью, кормящая несчастных бедных детей? Нет, не детей — подростков, лет пятнадцати... пятнадцати... Тем, убитым, с вырезанной на спине коже, тоже было примерно столько же — лет пятнадцать. А Турчинай, прежде чем накормить бедолаг, заставляла их мыться до пояса, хотя, наверное, достаточно было вымыть руки... Нет, недостаточно — для того, чтобы увидеть рисунок, изображённый на спине! Что там такое написано? А тех, кто не хотел мыться — мыли насильно или прогоняли. Не хотел мыться... немытый... Господи, господи, вот что-то такое вертится в памяти. Кто-то там мылся — не мылся... Что-то связанное со следователем Инь Шаньзеем. Нет, с его людьми... Кижи-Чинай — доверенное лицо Иня, вот кто не мылся, точнее, мыл только голову! И ему ведь тоже примерно лет пятнадцать. Так-так-та-а-ак...
— Вот что Жэнь! Быстро лети к своему начальнику, пусть как можно быстрее разыщет своего человечка по имени Кижи-Чинай и немедленно — слышишь, немедленно! — тянет его ко мне.
— Кижи-Чинай? — почесав затылок, уточнил помощник следователя. — А, помню такого. Вечно грязный — голову только моет, даже не купается.
— Вот-вот, — провожая глазами Жэня, задумчиво проговорил князь. — Сейчас и выясним, почему он не купается и что скрывает.
За дверь снова послышался грохот!
— Ха! — Баурджин весело посмотрел на Фаня. — Кажется, у нас в приёмной две вазы стояло?
Уже примерно часа через два юный бродяга Кижи-Чинай предстал перед глазами наместника в компании Инь Шаньзея и Жэня.
— Ну, — Баурджин не стал терять времени. — Снимай свои лохмотья!
— Но, господин...
Поняв, что ничего уже не поделать, подросток со вздохом скинул свою грязную и вонючую рубаху с оборванными рукавами.
— Повернись спиной!
Ага!
Вот он, таинственный знак — двойной иероглиф! Написан, судя по всему, уверенной рукой умного и властного человека, склонного к хитрости и, даже, можно сказать, к коварству, привыкшего добиваться своих целей.
— Линь Ханьцзы, — тихо прочёл Инь Шаньзей. — Кажется, это чьё-то имя. И ещё тут, у него на спине, какие-то цифры, очень большие цифры, господин. Ещё что-то, тоже, наверное имя... Да, имя — какой-то Чуньбань... или Чуйбай... И ещё один иероглиф... Турфан!
— Я вижу, — коротко кивнул князь. — Ну, Кижи-Чинай, что стоишь? Рассказывай! Думаю, твой рассказ будет нам весьма интересен.
— О чём рассказывать-то, господин? — Кижи-Чинай шмыгнул носом.
— О всей твоей жизни. Только с самого детства — не надо, начни лет с десяти.
— Расскажу, — неожиданно улыбнулся подросток. — Может, оно и к лучшему, что всё так вышло?
Рассказ Кижи-Чинай оказался довольно-таки интересным, но, в принципе, Баурджин чего-то подобного и ждал.
Их было трое маленьких десятилетних рабов, купленных смотрителем одной из ямских станций на Турфанской дороге. Смотрителя звали Ван Ли — это был высокий и крепкий старик с властным взглядом и доброй душой, отнёсшийся к малолетним невольникам, как к собственным детям. Кормил, поил, кое-чему учил — жаль, быстро умер, точнее, погиб — на ям как-то напали разбойники, правда, прорваться за ограду им не удалось — хиленькая оказалась банда, — но шальная стрела зацепила-таки смотрителя, угодив прямо в сердце.
— Незадолго до смерти Ван Ли как раз и сделал нам на спинах рисунки, сказал, что на счастье. Мы потом смотрели — у всех было кое-что одинаковое, но кое-что — разное. Я ведь не дурак, господа, и, когда бродяжничал, попросил одного парня срисовать то, что у меня на спине — смог разобрать только одно слово — Турфан. Это ведь город такой. Остальное — какие-то имена, мне они ни о чём не говорили. Но на всякий случай я никогда и никому не показывал надписи — я же не такой дурак, как Ши Кай и Янь Ду — ну, те двое ребят, с которыми жил. После смерти Ван Ли — а тому уж лет пять — мы сбежали, а уж дольше каждый пошёл своей дорогой. Янь Ду я, кстати, видел с месяц назад — мы ещё поболтали, он просил меня поговорить с хозяином постоялого двора, ну, где я служу, чтобы тоже куда-нибудь и его пристроил. Условились встретиться, я поговорил, да вот только Янь Ду почему-то не пришёл.
— Фань! — подумав, позвал Баурджин. — Быстренько выясни всё о Ван Ли, смотрителе станции на Турфанской дороге, погибшем пять лет назад, и о некоем господине Лине Ханьцзы. Постарайся побыстрее, Фань.
— А не нужно стараться, господин! — секретарь усмехнулся. — Линь Ханьцзы и Ван Ли — одно и то же лицо. Я уже вам, кажется, по этому вопросу докладывал, вместе со стариком архивариусом Сань Канжу. Помните, вы просили выяснить о бывшем супруге госпожи Турчинай?
— Что?! — князь, наконец, вспомнил.
Ну конечно же! Ну, вот и встало всё на свои места! За исключением малости...
— Фань, тогда, пожалуйста, выясни, кто такой господин Чуньбань или Чуньбай, он, кажется, как-то связан с Турфаном. Что смеёшься, неужто и это знаешь?
— Знаю, господин, мой отец и мой дед — финансисты и ворочают немаленьким деньгами. Чуньбай вовсе не человек, а турфанский торговый дом, очень и очень надёжный. Принимает на хранение неограниченное количество золота и серебра, предоставляет средства в долг, выпускает бумажные деньги, выдаёт векселя...
— Вексель! — Баурджин в азарте хватил кулаком по столу, так, что лежащий там арбалет подпрыгнул и жалобно звякнул. — Ну, точно, так оно и есть! А ну-ка, глянь ему на спину, Фань! — князь жестом велел Кижи-Чинаю поворотиться. — Похоже это на вексель?
— Нет, не похоже, господин, — усмехнулся секретарь. — Это сам вексель и есть! Только не на пергаменте или бумаге, а на человеческой коже. Всё, как полагается — указание торгового дома, подпись клиента — «Линь Ханьцзы» и сумма... Ого! Да здесь просто огромное количество денег указано!
— Теперь ясно, куда делись все богатства Линя Ханьцзы! А если покопаться в обстоятельствах его смерти, думаю, найдётся похожая стрела, — князь погладил рукой арбалет и перевёл взгляд на Кижи-Чиная. — Вы, я полагаю, конечно же, сравнивали между собой свои рисунки?
— Да, господин, сравнивали, — юный бродяга, похоже, никак не мог прийти в себя от всего только что услышанного. — Надписи у нас немного разные, то есть большие иероглифы одинаковы, а остальные нет.
— И ты никогда не пытался их прочесть? Не поверю!
— Я же неграмотен, но всё же как-то подошёл к уличному писарю, уже здесь, в Ицзин-Ай. Спину не показывал, не дурак, показал срисованные на бумагу копии. Имя мне оказалось незнакомым, а названия городов я запомнил — Турфан, это у меня, Сучжоу — у Ши Кая, а у Янь Ду — Нинся.
— Всё правильно, — кивнул головой секретарь. — Именно в этих городах и расположены крупные торговые дома.
— Эх, кабы мне знать всё это раньше! — болезненно скривился Кижи-Чинай.
Фань скептически улыбнулся:
— Думаю, тебе вряд ли б выдали деньги без тайного слова.
Баурджин поднялся на ноги и хлопнул оборванца по плечу:
— Ничего, парень, не переживай! Главное — жив остался, не как твои сотоварищи. Что же касаемо денег — уже сегодня вечером ты сможешь неплохо подзаработать. Сходив на обед к госпоже Турчинай!
— Нет, нет, господин! — повалился на колени подросток. — Я не пойду, не пойду! Эта Турчинай меня, несомненно, убьёт и сдерёт кожу! Нет...
— Не беспокойся, ты пойдёшь не один, — тихо промолвил князь и обдал бродяжку таким взглядом, от которого тот сразу заткнулся.
А Баурджин азартно потирал руки:
— Кажется, сегодня настанет счастливый день для многих молодых воинов — они смогут себя показать в настоящем деле! Фань! Скажи Ху Мэньцзаню и Керачу-джэвэ, путь сейчас же приведут ко мне всю сою молодёжь. Так, чтоб парни выглядели не старше шестнадцати!
— Так и я подойду ведь, — заявил вдруг дотоле молчащий Жэнь Сужень. — Страсть, как обожаю всякие приключения. Надо мной за это ещё в деревне смеялись.
— Ты?! — Баурджин взглянул на парня с некоторой долей ужаса, а потом рассмеялся и махнул рукой. — Что ж, не буду препятствовать. Пускай потом икается Турчинай!
Раздав подчинённым инструкции, наместник простился с ними до вечера и принялся за придирчивый отбор приведённых начальниками стражи парней. Надо сказать, задачка неожиданно оказалась не такой уж и лёгкой — сотники хотя и божились, что их парням всего-то по шестнадцать лет, но выглядели те на все двадцать — этакие мускулистые хорошо упитанные горы, отнюдь не похожие на бесприютных бродяжек. С горем пополам Баурджин отобрал трёх человек. Маловато... ещё б хотя бы парочку.
— Можно я пойду, господин? — неожиданно попросил Фань.
— Ты?!
Вот уж от кого нойон вовсе не ожидал подобного! Что, хочет несколько загладить свою вину? Зачем? Какой в этом смысл? А хотя пусть как хочет.
— Ты умеешь держать оружие, Фань?
— Да, я занимался в фехтовальной школе, — секретарь, казалось, обиделся. Впрочем, его проблемы.

И вот, наконец, настал чудесный, расцвеченный разноцветными фонариками вечер, пахнущий фиалками и жасмином. Баурджин, приказав заложить лучшую свою коляску, с шиком подкатил к воротам особняка Турчинай.
— О, господин мой! — вдова сбежала по лестнице вниз, едва увидав князя. — Как долго вы у меня не были! Если б вы только знали, какое это счастье для меня — видеть вас в своём доме, вы бы, конечно, приходили сюда гораздо, гораздо чаще! Ну! — Турчинай протянула руку. — Идёмте же, мой повелитель!
Ах, как она была пленительна и прелестна — с высокой причёской, в алом — с вышитыми драконами — халатике из тонкого шёлка, с изящными серебряными браслетами и узеньким ожерельем на тонкой лебединой шее! Каким колокольчиком звучал тоненький голос! Боже, боже, неужели всё, что только что узнал о ней Баурджин — правда?!
Войдя в покои прелестницы, князь первым делом подошёл к выходу на галерею — во внутреннем дворе, алча халявного угощения, уже толпились юные бедолаги. Наместник узнал Кижи-Чиная, Жэня, ещё пару воинов Ху Мэньцзаня. А где же Фань? Не соизволил прийти? А чего ж тогда просился? Господи! Баурджин присмотрелся — да вот же он! Растрёпанный, с голыми ногами, в какой-то невообразимо ветхой хламиде. Замаскировался, надо сказать, здорово!
Ага, вот он подошёл к месту для омовения... разоблачился... Следом за ним — Кижи-Чинай...
— Что вы там такое увидели, мой господин?
Как всегда неслышно, Турчинай подошла сзади.
— Всё кормишь сирот?
— Да. Мне очень жаль этих бедняжек.
Обняв гостя за плечи, вдова заглянула ему в глаза и, крепко поцеловав в губы, увлекла за собой в опочивальню, на ходу скидывая халат...
Едва успела обнажиться грудь, как в дверь постучали.
— Кто ещё там?
— Непредвиденные трудности, госпожа! Илянь ранен!
— Ранен? Неужели...
— Да, попался один «расписной»!
— Последний. Подожди, я сейчас выйду... Любимый, я вынуждена тебя... Что с тобою, любимый? Почему ты так смотришь?
Не говоря ни слова, Баурджин схватил прелестницу-вдовицу в охапку и проворно связал её же поясом, тут же засунув в рот какую-то скомканную тряпицу — кляп. И — не говоря ни слова и не оглядываясь — вышел прочь.
Бах!
Сбитый с ног могучим ударом в скулу, покатился вниз по лестнице подвернувшийся под руку слуга, тот самый, что так не вовремя явился с докладом. Перепрыгивая через три ступеньки, Баурджин как мог быстро спустился в двор... Сидя за длинным столом, бедняги-подростки спокойно ели.
— Там, под лестницей, вход, — обернувшись, шепнул Фань.
Князь даже хохотнул, глядя на него — ну и замарашка! И быстро шмыгнул под лестницу, оказавшись в небольшом помещении, по-видимому, служившем для разделки мяса.
Оказался, надо сказать, вовремя!
По полу, зажимая живот и плача, катался Кижи-Чинай, двое парней Ху Мэньцзаня деловито отбивались от наседавших слуг всеми подручными средствами, а вскарабкавшийся на стол Жэнь, выкрикивая угрозы, вращал над головой окровавленным топором. Что, кого-то уже успел уложить?
Слуги — дюжие молодые парни — с опаской посматривали на него, но нападать не осмеливались.
Ага! Вот они кого ждали!
Хлопнув боковой дверью, в каморку влетел какой-то бородач с луком...
Правда, натянуть тетиву князь ему не дал — треснул с размаху в ухо!
Всё происходило настолько быстро, что никто и вякнуть не успел, как Баурджин, выхватив у ближайшего слуги широкий нож, ринулся в схватку.
Бам! Бам! Бам!
Бегая вокруг стола, князь едва успевал парировать удары слуг, но молился при этом только об одном — как бы Жэнь не перепутал его со слугою да не двинул топором, что есть дури!
Ввух!
Вот, то-то и оно — топор со свистом пролетел над головою. Слава богу, зацепив кого-то из слуг.
— Берегитесь!
Князь распластался по полу — пропуская над головой пущенный в него нож. Обернулся:
— Спасибо, Фань.
И ударил бросившегося на него вражину.
Их было много, врагов, до и своих хватало — и в этой сложившейся путанице очень трудно было контролировать ситуацию. Трудно, но нужно!
Смотря как бы сквозь врагов, Баурджин чётко фиксировал все их движения... Ага, вот один бросился к двери — наверняка за подмогой.
— Фань, Жэнь! А ну подоприте столом дверь!
— А как же эти?
— Не беспокойтесь!
Нанося удары налево и направо, Баурджин, словно разъярённый бык, оттеснил-таки слуг в дальний угол — трёх, четвёртый и пятый уже валялись на грязном полу и громко стонали, судя по всему, не допуская даже и мысли о возможности дальнейшего сопротивления. А загнанная в угол троица ещё огрызалась, ещё пыталась достать князя длинными, остро отточенными прутьями, пока Баурджин, рассвирепев, ухватил в руки скамейку...
Эх, раззудись плечо!
Одному по башке! Второй не успел пригнуться... Третий присел — да тут же получил удар ногой в брюхо!
— Здорово дерётесь, господин наместник!
А это кто ещё?
Баурджин обернулся...
Ху Мэньцзань! А за ним — воины! Господи, наконец-то!
— Господин, прикажете всё здесь разнести? — с готовностью осведомился сотник.
— Нет-нет, не надо шуметь, не то ещё разбудим хозяйку, — ухмыльнувшись, князь кивнул на второй этаж. — А ну-ка, прогуляемся, посмотрим. Фань, можешь пойти со мной.
— Это Фань?! — Ху Мэньцзань вытаращил глаза на замарашку. — Ну вы даёте, господин секретарь!
— Он храбро бился. Хватит разговоров, за мной!
Турчинай так и не смогла развязаться — не раззява какой-нибудь связывал, а бывший фронтовой разведчик, в своё время перетаскавший с передовой немало фрицев. Лишь отползла в угол и, злобно сверкая глазами, что-то мычала.
— А-а-а! — плюхнувшись на ложе, хамски ухмыльнулся нойон. — Кажется, это пресловутая гражданка Турчинай? А что, у вас в Хорезме принято встречать гостей вот так, сидя в углу?

Глава 17 
Октябрь 1217 г. Уголцзин-Тологой 
СИНЯЯ ЛУНА 

О, сердце моё!
Беззащитный израненный город.
Вэнь И-До. Из цикла «Красные бобы»
(перевод Л. Черкасского)

Едва из ворот дацана показались трое вооружённых карабинами людей, Баурджин подмигнул Пете и, плавно отпустив сцепление, выехал из ивняка, направляясь прямо к оврагу. Мотор работал ровно, и всё же здесь, в урочище, было сильное эхо. Те, трое, остановились, скинув карабины с плеч. Князь усмехнулся — напрасная предосторожность, если автомобиль, значит — свои, кто же ещё тут может раскатывать на грузовике, Чингисхан, что ли? Так у него прав нет.
Баурджин всё-таки чувствовал некоторое волнение, но, чем ближе он подъезжал к этой троице, тем дальше оно уходило, ведь он уже знал о бандитах многое. Некоторые вещи — автомобиль, ручной пулемёт, сигареты — ну никак не могло относиться к тысяча девятьсот седьмому году. Даже Петин «браунинг» — и тот был образца года тысяча девятьсот десятого. К тому же князь ещё несколько раз беседовал с гимназистом, выясняя, не замечал ли он за бандитами чего-нибудь несуразного — в речи, поведении, одежде? Как выяснилось — замечал. Многие слова, проскальзывавшие в разговорах разбойников между собой, мальчик просто не понимал, некоторые из них оказались просто блатной феней, а некоторые — «лишенец», «АМО», «Дуглас Фербенкс» — явно пахли двадцатыми голами. Двадцатыми — а не началом века. Может быть, именно поэтому бандиты не могли оставаться в прошлом надолго? А Петя почему-то мог. Потому что попал сюда не так, как они? Не специально? Ну, пока что было гадать?
Подъехав ближе, Баурджин остановил машину в паре шагов от троицы и, распахнув дверь, смачно сплюнул в траву:
— Что уставились, как бараны на ворота? Я — Вотенков!
Да, он сейчас был очень похож на того, кого ожидали увидеть бандиты, подстригся, сбрил бородку, даже усы выкрасил в светлый цвет. Ну и конечно, постарались портные — сшили и френч, и галифе — любо-дорого посмотреть!
Двое — один смуглый, сильный, небритый — Гришка-Медведь, второй — тоже мужик не слабый, с длинными вислыми усами — Микола-хохол. Петя их сразу узнал, вжался в сиденье, и Баурджин на миг пожалел, что взял с собой мальчишку. Однако без него всё выглядело бы слишком уж подозрительно, к тому же существовал шанс отправить гимназиста обратно в свою эпоху. Лишь бы в двадцатые годы не угодил! Впрочем, в двадцатые, наверное, всё-таки лучше, чем в тринадцатом веке.
— Закурить дай, Вотенков, — вразвалочку подойдя к машине, ухмыльнулся Гришка-Медведь.
Пожав плечами, Баурджин вытащил из кармана серебряный портсигар, раскрыл, протянул:
— Кури!
Бандит взял портсигар в руки, повертел, зашевелил губами — как видно, читал по слогам:
— «Его превосходительству уважаемому Семёну Петровичу...». Теперь вроде вижу, что ты Вотенков. Наслышан о твоих подвигах.
Вытащив спички, Гришка-Медведь с видимым наслаждением закурил, пуская дым кольцами. Маленькие злые глазки его пристально обшаривали округу. На вид бандиту было где-то около сорока, и вообще он производил впечатление человека бывалого и битого жизнью.
— И я о тебе наслышан, — присев на крыло, ухмыльнулся князь. — Сейфы «Товарищества Вайдинга» в Харбине — твоих рук дело?
— Ну, до Харбина я ещё не добрался. Пока, — бандит хмыкнул, но видно было, что подобное предположение ему приятно. — Думаю, как тут дело спроворим — можно жить-поживать и без всяких харбинских сейфов. На всю жизнь хватит.
— А азарт? — Баурджин снова сплюнул. — Без куража жизнь скучная, а, Григорий? Неужто так и будешь потом на печи сидеть, калачи кушать? — князь громко расхохотался.
К его удивлению, захохотал и Гришка-Медведь, и даже вислоусый Микола-хохол, переглянувшись со своим спутником — молодым цыганистым парнем — ухмыльнулся.
— Такой ты и есть, как про тебя рассказывали, — одобрительно оскалился Гришка-Медведь.
— Какой-такой? И кто рассказывал?
— Куражливый, — бандит глубоко затянулся и, выпустив дым, продолжил. — Это хорошо — кураж в нашем деле нужен.
— А... 
— А кто про тебя рассказал — того уж нет, так что не беспокойся.
Гимназист Митя всё так же сидел в кабине, жался к спинке сиденья. Григорий бросил на него быстрый взгляд и, наклонившись к Баурджину, шёпотом спросил:
— Ты чего парня-то не шлёпнул? Он теперь не нужен.
— Это вам не нужен, — хохотнул князь. — А у меня на него виды имеются.
— Ну Вотенков! — искренне восхитился бандюга. — Ну ты и фрукт! Всё тебе мало. Небось, опять какую-нибудь аферу задумал?! Тогда учти, за мальчишку заплатить требуется — это ж мы его к делу пристроили, а не ты.
Баурджин прищурился:
— Ага, пристроили. В овраге бросили, на растерзание местным бабаям!
— Местные сюда не суются — злых духов боятся, проверено. Это и хорошо, — Гришка-Медведль бросил окурок наземь и повелительно махнул рукой. — Ну, хватит болтать, работать надо. Загоняй машину в дацан — видишь ворота?
— Не слепой! — буркнув, нойон забрался в кабину.

По указанию главаря банды, Баурджин развернулся и осторожно сдал задним ходом к дацану. Остановился, вылез:
— Ну, теперь чего?
— А теперь помогай, братец! И мальчишка пусть вылазит, нечего ему сидеть.
Пожав плечами, князь кивнул Пете, тот послушно спрыгнул на землю, и они оба направились в дацан.
Внутри храма, у самых ног глиняного Будды штабелем громоздились ящики. Баурджин приподнял один за края — тяжёлые!
— Эй-эй, Вотенков, поосторожнее! — заволновался главарь. — Не то всех нас к праотцам отправишь.
— А что там такое, динамит, что ли?
— Угадал! — Гришка-Медведь, бахвалясь, откинул крышку ближайшего ящика...
Динамит! Точно динамит. Динамитные шашки! Да тут весь Ицзин-Ай взорвать хватит и ещё останется!
— Что глаза вылупил? Нравится?
— Опасное дело.
— А у нас все дела опасные. Давай грузить!
Ящики таскали попарно — Баурджин с главарём, и Микола-Хохол с цыганистым молчаливым парнем. Гимназиста Петю отправили к воротам — следить за местностью. Так, на всякий случай.
Так вот зачем им дорога! — таская динамит, рассуждал князь. — Вот почему они не нападали на дорожников, мало того, ликвидировали все окрестные банды. Им больше не нужны одиночные караваны. Город! Город! Вот на что нацелилась банда. Ограбить целый город, пусть даже средневековый? Бред!
— Куда вам столько динамита?
На этот раз открыл рот Микола-Хохол. Ухмыльнулся:
— А ты, паря, про такой городок — Хара-Хото — слыхал? Там рыжья и камешков — машиной не вывезти.
— Их сначала взять надо!
— Возьмём, не сомневайся, — Гришка-Медведь присел на край ящика. — Думаешь, всего четверо нас будет? Нет, брат — целый отряд пожалует. Про банду Кара-Китаева слыхал?
— Приходилось.
— Шестьсот сабель! Пулемёты, даже пара пушек имеется! Сила! Они пройдут вечером — старуха сказала, раньше никак нельзя.
— Что ещё за старуха?
— Ты что, не помнишь, что тебя сюда провожала?
— Ах, эта... Я бы ей не доверял!
— Я тоже никому не верю. Вот зачем нам ты и твоя машина, — главарь банды обвёл Баурджин тяжёлым взглядом. — Тебе, Вотенков, отсюда без нас не выбраться, поэтому говорю честно. Смелый ночной рейд! Шестьсот сабель! Динамит! Город будет наш — и всё тамошнее богатство — тоже. Я отдам город на разграбление Кара-Китаеву и его людям. Пусть гулеванят! А мы... А мы с тобой спокойно погрузим всё в грузовик — и поминай, как звали! Уйдём! А этих чертей — оставим, зачем они нам нужны?
— А не боишься, что Кара-Китаев начнёт вам мстить? Не такой это человек, чтобы прощать обиды!
— Да, поручик злобен, аки бес! Однако он не знает, куда придёт. А когда что-то почувствует, разберётся — будет уже поздно.
Баурджин задумчиво помолчал, переваривая услышанное. А потом быстро спросил:
— А не мало одного грузовика?
— Во фрукт! Ну ты, Вотенков, и жаден!
— А когда нам ждать Кара-Китаева и его отряд?
— Вечером или ночью. Старуха сказала — «когда луна станет синей», — Григорий подозрительно посмотрел на князя. — А чего это ты так интересуешься?
Баурджин усмехнулся:
— Я же сказал — не доверяю поручику.
— Мы, можно подумать, доверяем! — расхохотался бандит. — Ничего, Вотенков, скоро заживём как князья!
...как князья!
— В Харбине гулять будем, да что там Харбин — в Париж поедем!
Махнув рукой, князь отошёл к грузовику и принялся копаться в моторе. Тут же крутился и гимназист.
— Вот что, Петька, — быстро оглянулся на него нойон. — Знаешь, что такое «синяя луна»?
— Нет, — парнишка озадаченно моргнул. — А что?
— Вот когда она появится — быстро ныряй в дацан, ну, туда, где Будда.
— А...
— Ныряй, и ничего не спрашивай, понял, да?
Хлопнув мальчика по плечу, Баурджин забрался к кабину и, запустив двигатель, развернул грузовик капотом к дацану.
— Э, ты что это задумал. Вотенков? — тут же подскочил Гришка-Медведь.
Князь смачно сплюнул на землю:
— Кара-Китаев — человек хитрый. Если что не так — включу фары, а вы уж — из пулемёта. Во-он в том распадке его установить хорошо будет.
Бандит хмыкнул:
— Ох, и въедливый же ты, Вотенков. Поручика не сейчас опасаться надо, а потом, после того, как ворвёмся в город. Вот тогда нам пулемёт и пригодится... может быть. Уедем, уедем, не сомневайся! А Кара-Китаев пускай нас потом ловит! Старуха сказала — «ворота закроются навсегда».
Навсегда... Вздохнув, Баурджин посмотрел на маячившего чуть в стороне Петьку. Навсегда... Эх, если б не было гимназиста... Куда он ещё попадёт, если всё хорошо сложится? В двадцатые годы? Так, наверное, для него это куда лучше, нежели остаться в тринадцатом веке. Доберётся до Советской России или в Харбин, да куда хочет, главное — отсюда его вытолкнуть. И тех — не пустить!
Достав портсигар, князь попросил у Гришки-Медведя спички.
— А говорили, что ты не куришь! — удивился тот.
— Не курю, — согласно кивнул Баурджин. — Только вот сейчас — трясёт что-то.
— Меня самого трясёт, — громко расхохотался бандит. — Это ж надо — такое дело задумали!
Спички нойон так и не отдал, сунул вместе с портсигаром в карман.
— Странный у тебя пиджачок, — Григорий неожиданно потрогал пальцами рукав баурджинова френча. — Издалека — вроде бы френч как френч, а подойдёшь ближе — нет, не фабричной работы!
— На заказ сшит, местными. Барон Унгерн вон, вообще к халату погоны пристёгивал.
— Унгерн! — Григорий передёрнул плечами. — Не поминал бы ты всуе этого чёрта! А насчёт поручика... Правильно, освети его фарами. А в кузов к тебе я Миколу посажу, пусть там и сидит, с пулемётом.

Темнело. Зажглись первые звёзды. Их становилось всё больше, а небо вокруг из тёмно-голубого быстро превращалось в синее, а затем и почернело. Сидя на крыле грузовика, Баурджин посмотрел на луну — жёлтый мерцающий круг. Круг...
— А зачем мне — в дацан? — шёпотом спросил Петя. — Мне б лучше экспедицию отыскать, как вы, Иван Ильич, обещали.
— Отыщешь. И передашь привет Петру Кузьмичу. Да, вот ещё что...
Князя вдруг осенило — если мальчишка всё же прорвётся в свой год, то почему бы и нет? Почему б не сделать подарок русской географической экспедиции, собрать всё самое лучшее, рукописи, составить словарь... нет, не тангутско-русский, а, скажем — тангутско-китайский, поручить это дело Фаню...
— Иван Ильич! — снова зашептал мальчик. — Луна какая-то странная!
— Что?
Луна и в самом деле меняла свой цвет, становясь из золотисто-медной — ярко-жёлтой, затем — серебристо-белой, малиновой, синей...
Синей!
По небу побежали зелёные светящиеся облака, что-то вдруг загремело... Гром! Чёрт побери, гром!
— Ну, Пётр, давай! — оглянувшись на кузов, Дубов подтолкнул гимназиста. — Видишь там, рядом, кусточки. Да, вот ещё — местные араты говорят, видели много старинных книг в субургане Хара-Хото. Большой такой субурган, на верхушке — плоский чёрный камень.
— Субурган?
— Скажешь о нём профессору. Ну, прощай!
Широко распахнутые глаза паренька заблестели:
— А вы, Иван Ильич, как же? Давайте вместе! Эти люди... — гимназист кивнул на кузов. — Они мне почему-то совсем не нравятся.
— Они и мне не нравятся, Пётр. Однако не беспокойся, я с ними справлюсь.
— Справитесь? Один?
— В урочище мой отряд.
— А! Ну да, конечно... Только я не совсем понимаю, зачем...
Баурджин посмотрел на налившуюся синевой луну.
— Ну всё, хватит болтать! Иди.
— До встречи, Иван Ильич!
Выбравшись из кабины, Петя быстро зашагал к кустам.
— Э! — свесился из кузова Микола-Хохол. — А пацан куда?
— До ветру.
— Нашёл время.
— Да куда он денется?
— Тоже верно.
— Покуришь, Микола?
— А, пожалуй, курну, давай.
Бандит свесился из кузова, как раз с той стороны, что была не видна его напарникам, засевшим в камнях неподалёку...
Баурджин ударил его согнутыми пальцами в горло — «лапой тигра» — так, как учила когда-то Лэй — девушка-смерть.
Осторожно опустил мёртвое тело на землю.
И тут вдруг замерцал, зашатался дацан! Он был, и вроде бы его не было... вот совсем исчез! Снова появился! Мелькнула чья-то тёмная фигурка — Петька! Исчез! Исчез! Вот и хорошо, вот и славно не надо включать фары, смотреть, там ли мальчишка... Теперь можно действовать.
Всё вокруг гудело, а в небе, наверху, вокруг синей луны сверкали яркие ветвистые молнии.
Заскочив в кузов, Баурджин вытащил динамитную шашку, взяв с собой в кабину, зажёг фитиль, завёл двигатель...
А в дацане уже мелькали чьи-то чёрные тени и слышалось лошадиное ржание!
Нет, ждать больше нельзя.
Включив фары, князь бросил машину вперёд, чувствуя, как хлоп нули по кабине пули — вероятно, заподозрив неладное, это стрелял Гришка-Медведь.
Ничего, прорвёмся!
Разогнав грузовик, Баурджин распахнул дверь, и, бросив в кузов динамитную шашку, выпрыгнул, откатился за кучу камней...
И ждал!
Казалось, очень долго.
А луна над головой синела, как слива, мерцали молнии и всё громче ржали в дацане кони. Вот послышались крики...
И тут наконец громыхнуло!
Задрожала земля, посыпались камни, и грохот, отразившись гулким эхом от скал, унёсся в чёрное ночное небо.
И всё померкло.

Глава 18 
Осень 1217 г. Уголцзин-Тологой 
СИАНЬ 

Я славлю женщину, как танские поэты,
Достойную любви и уваженья...
Шао Сюнь-Мэй. Женщина
(перевод Л. Черкасского)

Баурджин пришёл в себя на мягкой кошме в богатом шатре с откинутым вверх пологом. Был уже день, и в синем безоблачном небе ярко сверкало неяркое осеннее солнце. Рядом с кошмой сидела молодая девушка — пышноволосая красавица с карими блестящими глазами. Сиань Цо!
— Ты... Ты здесь откуда?
— Тсс! Вам сейчас нужен покой, господин.
— А где...
— Все ваши воины здесь, господин император!
— Император? — вздрогнув, князь приподнял голову и тут же поморщился от боли. — Ты сказала — император?
— Да. Только что прискакал Фань, привёз важное известие: в Ицзин-Ай приехал какой-то важный монгол... Имя я не очень запомнила — Катуку, что ли...
— Шиги-Кутуку! — снова дёрнулся Баурджин. — Что?! Что он сообщил?!
— Он сказал — главный монгольский хан признал вас своим вассалом и императором тангутов! А наследник великого хана — у этого имя простое — Угедей — желает как можно скорее видеть вас у себя в гостях.
— Желает — съездим, заодно — семью наконец привезу, — усмехнулся князь... впрочем, нет, уже не князь — император! — Ох, опять пить... Ты всё ж не сказала, как здесь очутилась?
— Вы забыли — я здесь строю дорогу.
— Ах да, да! — Баурджин улыбнулся. — Какая ты всё-таки красивая, Сиань Цо!
В уголках глаз девушки вдруг показались слёзы:
— О, господин мой, я так за вас переживала, так... И рада, что вы наконец очнулись! Вот, выпейте отвар...
— Ого, какой горький!
— Скоро вы совсем оправитесь.
— Что с дацаном?
— Не осталось даже развалин! Ничего и никого.
— Ну, будем надеяться на лучшее.

Мягкий солнечный лучик игриво скользнул за отворот халата Сиань. Князь (император!) улыбнулся и погладил девушку по бедру. Потом приподнялся, обнял, жарко поцеловав в губы...
— Ох, мой господин...
Рука Баурджина быстро развязала пояс Сиань, распахнула халат, обнажив грудь...
— Господи-и-ин... Вам нельзя делать резких движений.
— Я и не буду... резких...
Полетела по шатру сброшенная одежда, и гибкое девичье тело, изогнувшись, прижалось к нойону с томным любовным пылом...
А потом Баурджин предложил девушке стать его четвёртой женой. Знал — не откажет.
А Сиань Цо вздохнула:
— Я люблю вас, мой господин — поверьте, это так. Но я ни с кем не хочу делить своего мужа. Жена должна быть одна! Я не буду четвёртой!
Девушка произнесла это таким тоном, каким обычно разговаривала с нерадивыми рабочими, и Баурджин понял — эта как решила, так и поступит. Сказала — не будет четвёртой, значит — не будет.
И всё ж таки жаль.
— У входа в шатёр давно уже ошивается ваш секретарь, господин, — вдруг улыбнулась Сиань. — Наверное, хочет сказать что-то важное.
— Да и мне нужно отдать ему несколько распоряжений, пока не забыл... Впрочем...
Погладив девушку по плечам, Баурджин снова поцеловал её в губы и тихонько прошептал:
— А, может быть, он ещё немного подождёт?
— Конечно, подождёт, господин! Куда ему деться?
И снова сплелись тела в томной любовной неге, и Баурджин с жаром целовал нежные уста, ласкал шелковистую кожу, но знал уже — эта девушка никогда не станет его женой. Потому что так решила.
Что ж — не всё в этом мире подчиняется желаниям императора!